Ведьмин Дом
- -
- 100%
- +
Она потянулась было к их общему зимнему любимцу – сервизу с узором из веточек остролиста. Но он вдруг показался слишком праздничным и легкомысленным. Да и матери никогда не нравился. Так что, чтобы почтить её память, Каролина выбрала её любимый сервиз: простой и элегантный, белый фарфор и идеально ровный золотой ободок.
Вместе с Джорджиной они принесли в столовую два тяжело нагруженных подноса. Один с чайником, чашками, молоком, сливками и сахаром. Второй с двумя видами печенья, белым хлебом, маслом, клубничным и персиковым джемом и сыром. Может, семья Ньюмун и находилось в упадке, но мать всегда настаивала, что на чём экономить не следует – так это на еде.
– Вы все должны хорошо питаться, – поучала их мать, когда в очередной раз узнавала, что Морган или Джорджина пытались экономить на еде и ели меньше, чем следует, – это поможет вам оставаться здоровыми. Не только физически, но и душевно. Голод – плохой друг и советчик. А если с вами здесь что-то случится? В Марш Мэриголде только один доктор и моё мнение о нём вы знаете. Посылать в Бертервер долго.
Каролина заставила себя отставить мысли о матери в сторону и сосредоточилась на разливании чая. К этому времени Ровена уже спустилась вниз, а Морган ушёл переодеваться. Скоро он присоединился к сёстрам.
Чай пили в тишине. Пару раз Морган и Джорджина пытались завязать разговор, но в итоге просто перебрасывались несколькими фразами и снова замолкали. Обычно, если они молчали вместе, то молчание получалось приятное и домашнее. Но теперь в не до конца прогревшемся воздухе чувствовалась неловкость. И усталость.
Часы пробили два. Прошла едва ли половина этого сумбурного, печального дня, а Каролине казалось, что она не спала двое суток. Горе утомляет.
Чашки опустели во второй раз, а её брат и сёстры выглядели такими же уставшими, как и она сама. Никто так и не произнёс ничего вразумительного, беседа не завязалась. Казалось, каждый глубоко погружен в свои собственные мысли. Однако никто не спешил покинуть их маленькое общество и остаться в одиночестве. Каролине тоже этого не хотелось. Наконец, Морган первым поднялся из-за стола.
– Нам нужно отдохнуть. Идите, а я приберусь здесь.
Каролина подняла глаза на старшего брата и, вопреки мысли о том, что прекраснее Старсбурга и жизни в нём нет ничего на свете, которую заронила в её голову и взрастила там мать, подумала, как Моргану повезло, что они живут не в столице.
Пусть Рованберри и находился в Филсвуде – центральном графстве, столицей которого, так же как и всего королевства Олдсол, был Старсбург, но затерянный в болотах городок Марш Мэриголд располагался слишком далеко и от столицы, и от любых больших и важных городов. Ни в нём, ни в соседнем городе побольше – Бертервере, ведьмы не жили.
Да и, насколько было известно Каролине, в округе на многие километры не было ни одной. Они жили в одном из немногих глухих, заброшенных магией мест. Именно поэтому мать и сбежала сюда, в Рованберри. Она рассказывала, что во времена их предков в Бертервере кипели жизнь и магия, но всё это кануло в прошлое.
И поэтому Морган мог вести себя как глава семьи, которым он на самом деле не являлся. С ним считались, его уважали, пусть и побаивались, всё-таки он – ведьмак, но его принимали как равного. Потому что все, с кем им приходилось иметь дело, были обычными людьми.
Каролина радовалась за брата. Рованберри принадлежал ей, как наследнице матери и главе семьи, но первым же делом, вступив в права наследования, она собиралась отписать его Моргану. Пусть будет здесь настоящим хозяином. В конце концов, никто не сделал для дома и сестёр больше, чем он.
Поблагодарив брата, Каролина поднялась из-за стола. Последней. Она дождалась, когда Джорджина с Ровеной уйдут к себе, а Морган отправится на кухню мыть посуду. И вместо того, чтобы подняться к себе в комнату, подошла к шкафу, заполненному книгами, альбомами и блокнотами, и достала с верхней полки фотоальбом.
Жизнь матери в Старсбурге. Фотографии начинались через пару лет после окончания Голден-Хауса. Тогда ей было двадцать три года. Этот альбом Каролина любила больше всего: школьная рутина уже закончилась, а рабочая, когда мать стала слишком занята, ещё не началась. Так что альбом полнился её фотографиями с подругами и одной, в самых разных местах города и за городом.
Каролина забрала альбом в потёртой жёлтой бархатной обложке с собой. Устроилась в кресле возле окна и стала медленно перелистывать страницы, внимательно разглядывая каждую фотографию. Вспоминая, не говорила ли мать что-нибудь о ней. О людях, которые стояли рядом, или о месте, где снимали. Пыталась сама опознать места.
Прошло три часа. Фотографии в толстом альбоме закончились, на улице совсем стемнело, а Каролина чувствовала, что ещё немного и она заснёт прямо в кресле. Что ж, она может позволить себе прилечь на полчасика. Но не больше. Не стоит ей ложиться так рано. Каролина хорошо себя знала – если уснёт в пять, то посреди ночи проснётся, и ничего уже не сделаешь.
Следующим утром Каролина встала, чувствуя себя неожиданно бодрой и отдохнувшей. Вчерашний день, казалось, тянулся вечно. А поздно вечером она так сильно затосковала по матери, что ей стоило больших усилий не расплакаться и не побежать за утешением к Джорджине.
Но она выдержала. И теперь была вознаграждена за это прекрасным настроением и почти подозрительной лёгкостью на сердце. Каролина даже почувствовала себя немного виноватой. Впрочем, она подозревала, что к вечеру горечь, сопровождавшая её на протяжении последних дней, вернётся.
Завтракали они вдвоём с Джорджиной. Морган рано утром отправился в Марш Мэриголд, а оттуда должен был ехать в Бертервер, чтобы уладить какие-то материны дела.
А Ровена всегда игнорировала общепринятые нормы, правила и предписания. Она была там, где хотела и когда хотела, если только кто-то из сестёр или брат не просили её о другом. Мать она никогда не слушала, и если та хотела чего-то от Ровены добиться, то посылала с просьбами Моргана.
Каролина старалась вести себя как обычно и не показывать охватившего её нетерпения. Но, должно быть, оно всё-таки просочилось сквозь трещины в её маске: лучащиеся глаза, приподнятые уголки губ, взгляд, который она бросила в сторону кабинета. Джорджина отклонила помощь в уборке стола и мытье посуды и Каролина, хоть и попыталась настаивать, была ей за это благодарна.
Настало время встретиться с гримуаром Ньюмунов. Её гримуаром.
Мать часто называла кабинет отражением своего сердца. Каролина провела там так много времени, что остался, наверное, и кусочек её сердца. А теперь… должна ли она превратить кабинет в свои угодья? Или почтить памяти матери и ничего там не менять? И захочет ли она вообще что-нибудь изменить?
Каролина решила оставить эти вопросы на будущее. Пока что ей достаточно того, что кабинет теперь принадлежит ей. Кабинет и гримуар.
Он лежал на столе, дожидался её. Синяя кожа, настолько тёмная, что в полумраке казалась чёрной, и золотое тиснение. Латунные уголки и застёжка, которая откроется только той ведьме, которую гримуар признает. Каролина протянула к ней руку и заметила, что пальцы дрожат. Нет уж, такого она себе позволить не могла.
Понадобилась пара минут, чтобы успокоить сердцебиение и укротить дрожь. Когда Каролина провела пальцами по коже гримуара, почувствовала под подушечками золотое тиснение, они уже не дрожали. Глубоко вздохнув, она взяла книгу в руки и решительно коснулась застёжки.
Ничего не произошло.
Каролина подёргала её, попыталась открыть силой, стараясь не поддаться накатывающей панике. Ничего не получалось. Гримуар отказывался признавать её.
Глава 2. Приказ призрака
Ночью ударили морозы, а на следующий после похорон день пошёл долгожданный снег. Ровена вышла на крыльцо Ведьминого Дома около шести утра. Все, кроме неё, спали. Мороз кусал за щёки, а дыхание вырывалось из лёгких облачками пара.
Маленькая девочка, часто играющая на их заднем дворе, вчера нашептала ей, что снег пойдёт рано-рано утром. И Ровена пошла его увидеть. Её собственный маленький ритуал, возвещающий о начале зимы – её самого любимого времени года.
Она наблюдала, как яркую, почти полную луну, затянули тучи. Поднялся ветер. Ровена посильнее завернулась в тёплую шаль, которую накинула на плечи.
И вот пошёл снег. Крупные снежинки, мягко кружащиеся в потоках ветра, напоминали ей бабочек. Ровена улыбнулась и сделала шаг вперёд. Она протянула руку и кончиками пальцев поймала одну снежинку. Та тут же растаяла.
Снег восхищал Ровену. По отдельности снежинки были невероятно хрупкими и за считаные секунды исчезали без следа. Однако вместе им удавалось похоронить под собой землю, деревья, дома на несколько долгих, холодных месяцев. И как же Ровена любила эти месяцы.
С улыбкой на лице она наблюдала за первым снегопадом в этом году ещё минут двадцать. И повернулась, чтобы уйти в дом, только когда совсем перестала чувствовать лицо, руки и ноги.
Тут чья-то проворная ручка схватила её за подол ночной сорочки. Ровена опустила взгляд вниз и увидела ту самую девочку. Её кожа, волосы, одежда – всё слегка серебрилось, будто ребёнка осыпали серебряной пылью.
– Я впервые всё правильно угадала! – Гордо сказала девочка. – Тебе понравился снег?
– Да, – улыбнулась ей Ровена и наклонилась вперёд, чтобы потрепать по волосам, – очень понравился.
Трагедия разыгралась около двенадцати часов.
Джорджина рассказывала, что только оделась для работы и собиралась в свою маленькую тепличку, которую они с Морганом собственноручно построили на заднем дворе, когда услышала рыдания из кабинета. Их несгибаемая Каролина плакала в три ручья, горше, чем на похоронах Арабеллы.
Их непутёвая мать всегда запрещала своим неудавшимся детям и близко подходить к кабинету. Исключением был только Морган и о, Ровена помнила, чем всё кончилось. Через несколько дней после этого мать упала с лестницы и сломала ногу.
Морган отчитал её за то, что «Ровена использовала свою силу во зло». Но она вовсе не считала это злом. Закономерная расплата, вот что это было. Карма, если хотите. Арабелла заслужила это после того, что сделала с Морганом.
Хоть Ровене и было жаль Каролину, но к жалости примешивались нотки презрения: сестра жила словами и мыслями матери, она хотела подражать ей во всём. Возможно, то, что гримуар Ньюмунов ей не достался, не так уж и плохо. Пусть найдёт свой путь в жизни, а не становится второй Арабеллой.
Другое чувство относилось к самой Арабелле.
«Она проиграла», – вот о чём подумала Ровена, когда гримуар не признал Каролину.
Столько усилий, столько надежды, уверенность, что теперь-то у неё есть наследница, которая восстановит Арабеллу, пусть и посмертно, в глазах ведьмовского общества столицы. И всё зря.
Ровена желала сестре всяческих успехов и надеялась, что она действительно займёт достойное место в Старсбурге. Но ради себя самой, а не ради Арабеллы. В планах их матери наследница обязательно должна обладать гримуаром Ньюмунов и создать собственный ковен.
Когда Ровена вошла в кабинет, Каролина уже не плакала. Она с отсутствующим видом сидела в кресле, а вокруг неё хлопотала Джорджина.
Ровена подошла к сестре, наклонилась над ней и поцеловала в лоб. Не имея возможности высказаться, она привыкла выражать свои чувства по-другому. А сёстры научились её понимать.
Потом Ровена подошла к столу, взяла с него гримуар и швырнула в растопленный камин. Каролина вскрикнула и поднялась с места. Все они знали, что гримуар, особенно такой сильный, как у Ньюмунов, так просто не сожжёшь. Достаточно только потушить огонь, вытащить и протереть книгу и она будет как новенькая.
Но гримуар символизировал жизнь Арабеллы, её гордыню, самовлюблённость, узколобость. И кинуть его в камин ощущалось так же, как если бы она толкнула туда мать.
Улыбаясь, Ровена погладила стоящую на коленях перед камином Каролину по голове и, счастливо мыча себе под нос весёлую мелодию – единственное, что ей было доступно – удалилась.
Её собственная трагедия началась ровно в два часа ночи.
Ровена распахнула глаза, чувствуя, как сильно колотится сердце. Так просыпаются от кошмара или резкого звука, ворвавшегося в сновидения. Но ей ничего не снилось, а кругом стояла тишина, нарушаемая только размеренным тиканьем часов, к которому Ровена давно привыкла.
На первый взгляд всё казалось обычным, ничего не выбивалось, не нарушало общую картину. Да и бодрствовать по ночам не было для Ровены чем-то непривычным. Но никогда ещё она не просыпалась так.
Попытки снова заснуть ничего не дали, так что она выбралась из кровати, сунула ноги в домашние туфли, закуталась в тёплую шаль и пошла навестить своих друзей. Тех, с которыми могла говорить.
Снег кончился, тучи разошлись, в окна светила луна. Первым делом Ровена направилась на кухню, где всегда можно было найти добрую старушку-кухарку. Та всегда внимательно её выслушивала, с чем бы Ровена к ней ни пришла, и давала хорошие советы. Правда, она далеко не всегда им следовала.
Но кухня была пуста.
Нахмурившись, Ровена позвала кухарку. Та не появилась и не ответила. Она пожалела, что не знает её имени, но имени не было ни у одного из её друзей, и спрашивать о них бесполезно – она пыталась.
Ровена вышла в сад, не пожалев домашних туфель, ту же промокших от снега. Раньше, рассказывала им Арабелла, сад поражал своей красотой и радовал взгляд. Но теперь пришёл в упадок и выглядел скорее как лес. Здесь безостановочно гуляла по тропинкам ещё одна её подруга.
Сад был пуст. Ровена обошла весь островок посреди болота, на котором стоял Ведьмин Дом, звала её, но всё тщетно. Тогда она отправилась на задний двор, к клумбам и грядкам Джорджины, теперь запорошённым снегом. Здесь жила маленькая девочка, но и её Ровена не нашла. Она даже заглянула в теплицу, но её встретили только притаившиеся по углам растения, влажный воздух и куча горшков.
Почувствовав, что её начинает бить дрожь, Ровена вернулась в дом. Но не стала подниматься в свою комнату, а осталась в гостиной, рядом со слабо горящим, но всё ещё тёплым камином. Она села на пол у огня и стала размышлять.
Куда могли деться её друзья?
Ночь – хорошее время для них. Сколько Ровена себя помнила, ночью она всегда могла их найти. Да и днём они редко исчезали полностью. Так что же произошло? Что за сила заставила их сбежать, и не она ли ответственна за её внезапное пробуждение?
Ровена вздохнула и поднялась, собираясь отправиться в свою комнату и всё-таки попробовать уснуть. Но стоило ей встать, как она замерла, не в силах пошевелиться. Что-то удерживало её на месте, руки и ноги отказывались повиноваться.
Поначалу Ровена не испугалась. Не все души, которые она встречала, были добры. Её не в первый раз пытались подчинить, отстранить от собственного тела, чтобы использовать его. Одна из опасностей бытия видящей.
Но никогда ещё Ровена не сталкивалась с настолько сильным духом. Неужели это он прогнал её друзей из Ведьминого Дома? Но как он вообще оказался здесь, посереди болот, в лесу? Если бы рядом жило что-то подобное, Ровена бы знала.
И старушка-кухарка, и девушка в саду, и девочка на заднем дворе – все они когда-то жили в Ведьмином Доме и здесь же умерли. А после смерти решили остаться. Но это? Нет, это было что-то чужеродное, что-то по-настоящему злое.
Ровена сопротивлялась изо всех сил, но вот их ей как раз и не хватало. Никто не учил её, как пользоваться своей магией. Та школа, куда Арабелла её отправила, относилась к своим ученицам как к опасным узницам. В них старались воспитать ненависть и отвращение к своим силам, убедить их, что они – ошибка и только смирение и признание этого поможет им прожить достойную жизнь.
Учили их только как подавлять силу, а не как её использовать. Если бы этому уделили хоть парочку занятий, Ровена, возможно, не попала бы в такое положение. А теперь у неё не было другого выбора, кроме как подчиниться, отдать своё тело в пользование этому назойливому духу.
Но что он собирается делать? Ровена слышала истории о том, что души веселья ради сбрасывали своих невезучих носителей с обрывов или заставляли делать ужасные вещи. И, несмотря на то что за себя она тоже волновалась, сильнее всего переживала за сестёр и брата.
Когда, повинуясь чужой воле, она встала и достала новый коробок спичек с полки, её пробрал ужас. Неужели Ровена собственными руками должна поджечь дом, где спят Морган, Джорджина и Каролина?
Однако зачем бы она ни понадобилась духу, это явно не было связано с Ведьминым Домом. Спички опустились в карман, и они вышли на улицу, под жестокий взгляд полной луны. И хотя она всё видела – ничем не могла помочь.
Они перешли скользкий, заледеневший мостик и углубились в лес. Ровена опустила взгляд на свои ноги. Даже такое простое действие далось ей с трудом. Домашние туфли насквозь промокли, кожа на голенях покраснела и покрылась капельками воды от растаявшего снега. Холода Ровена не ощущала – пожалуй, единственный сомнительный плюс одержимости.
Ей хотелось надеяться, что тот знает, куда идёт, и не утопит её в болоте. Беспокойство Ровены было вполне оправданно. Судя по всему, шли они в Марш Мэриголд, вот только её пассажир решил срезать путь: Ровена с трудом продиралась через сугробы по колено и гадала, чем духа не устроила проходящая рядом дорога.
Он ещё и не считал нужным уворачиваться от веток на их пути. Если к утру Ровена останется жива, то у неё на лице расцветёт несколько впечатляющих синяков. О том, что её закоченевшее безжизненное тело утром может лежать в каком-нибудь болоте, она старалась не думать.
Следующие полчаса превратились в череду сугробов (и Ровена не переставала удивляться, как они умудрились так вырасти всего за один день), тёмных силуэтов деревьев, чьи ветки били её по голове и рукам, и холодного света взирающей на её мучения с недосягаемой высоты луны.
Когда впереди появились дома Марш Мэриголда, Ровена почувствовала облегчение. Похоже, сегодня в болоте она не утонет. Но это не значит, что она не могла умереть каким-нибудь другим способом. Что задумал дух, позаимствовавший её тело?
Они вышли на главную улицу городка и остановились. Может быть, он всего лишь хотел добраться до Марш Мэриголда? Но нет, это дух смог бы сделать и сам – Ровена хорошо об этом знала и приказала себе не надеяться попусту и не становиться дурой от отчаяния.
Как бы ей хотелось, чтобы на дороге кто-нибудь появился! Может, даже схватил её или ударил: физическое воздействие могло помочь прогнать духа. Когда одна из учительниц в школе сказала ей об этом, Ровена очень удивилась. Но потом, сидя в укромном уголке в библиотеке и размышляя, пришла к выводу, что удивляться тут нечему. Если насилие работает во всех остальных случаях, то почему бы ему не сработать и здесь?
Но улица была абсолютно, отвратительно пуста. Жители Марш Мэриголда спали. Даже завсегдатаи единственного плохенького трактирчика уже разбрелись по домам. И даже если бы кто-то увидел Ровену из окна, то не решился бы выйти и посмотреть. Скорее уж плотно задёрнул шторы и начал молиться. Здесь её боялись и считали нечистой, так что Ровена редко появлялась в городке.
Несколько фонарей тускло освещали темноту. И если сейчас, при полной луне, их света хватало, то по-настоящему непроглядной ночью от них едва ли был толк. Лестница, которой пользовался исполняющий обязанности фонарщика, стояла тут же, прислонённая к одному из домов.
Ровена двинулась к ней, испытывая нарастающую тревогу. У духа, похоже, был план. И он собирался провернуть его её руками. А что, если он хочет отомстить кому-то, кого знал при жизни? О таких случаях им в школе тоже рассказывали. Ровена снова попыталась вернуть контроль над своим телом, но потерпела очередную неудачу.
Её руки взяли лестницу. Она отнесла её к ближайшему фонарю, поставила, убедившись, что она устойчива. Забралась наверх, открыла резервуар с керосином. В большинстве городов давно уже перешли на газовые фонари – в Бертервере, например, они были. Но несколько фонарей в Марш Мэриголде работали на керосине. Постоянного фонарщика, который оставался бы бодрствовать по ночам, чтобы за ними приглядывать, тоже не было.
К этому моменту Ровена уже догадалась, зачем нужны были спички.
Однако что бы дух ни хотел поджечь, он не озаботился тем, как донести керосин из фонарей в необходимое место. В душе Ровены блеснул огонёк надежды. Может быть, у него не получится исполнить задуманное, а она не отправится в тюрьму как поджигательница. И это при лучшем раскладе. Кто знает, не продержат ли её в заложниках до последнего, чтобы она погибла от огня и дыма.
Увы, решение нашлось слишком быстро. Надежда умерла, едва появившись, и сменилась страхом, когда взгляд зацепился за ведро, стоявшее у крыльца одного из домов. Она вытряхнула то, что в нём лежало, и теперь одной рукой держала ведро, стоя на лестнице, а другой черпала керосин из преждевременно открытого резервуара.
Так Ровена обошла все фонари, но горючего набралось немного. Её руки покрылись ожогами, и она благодарила неизвестно кого хотя бы за то, что не чувствует боли.
Затем содержимое ведра было вылито на один из немногих оставшихся полностью деревянных домов. Следом полетела зажжённая спичка. Если бы Ровена могла, она бы зарычала от злости и бессилия, как попавшая в окружение охотничьих собак волчица.
Её руками дух поджёг дом. В котором, должно быть, спала ничего не подозревающая семья. Ровена надеялась, что теперь её отпустят. Может быть, она успеет предупредить людей. Они погасят пламя, и никто не пострадает. Теперь то, что она могла оказаться в тюрьме, казалось далеко не самым важным.
Как назло, поднялся ветер, и Ровена беспомощно наблюдала, как огонь перекидывается с одного дома на другой, охватывает ползущие по стенам сухие растения и близко стоящие деревья. Она всё ждала, что раздастся крик и из домов выбегут люди. Неужели на всей улице нет никого, кто в этот момент бодрствует? Никого внезапно проснувшегося, никого с чутким сном?
Дух, похоже, сделал своё дело, но отпускать Ровену не собирался. Она стояла посреди улицы, не в силах пошевелиться, и ждала, как будут развиваться события.
Вот раздался первый крик, а затем ещё один и ещё. Кто-то закричал «Пожар!». Стали хлопать двери домов и звенеть цепи колодцев.
Ровена отступила в темноту. Люди, занятые пожаром, её не заметили. Может быть, дух и не хотел, чтобы её заметили? Ровена надеялась, что, насмотревшись, он уйдёт, отпустив её, и она сможет потихоньку сбежать домой.
Увы, надеялась она зря.
Прошёл почти час. Горожане боролись с пожаром. И всё это время Ровена наблюдала из тени. Но вот дух заставил её сделать шаг вперёд. И на этот раз незамеченной она не осталась.
– Эй! – Крикнул один из мужчин. – Ты кто? Что здесь делаешь?
– Бродяжка какая-то, – пробормотала пожилая женщина.
– А может, это она дома и подожгла! – Воскликнул ещё один голос.
Вокруг неё стали собираться люди. Ровена стояла перед ними, не в силах пошевелиться.
– Посмотрите на её руки! – Сказал кто-то.
– И керосином от неё пахнет…
– Это она дома подожгла!
Толпа загалдела, раздались злые крики, а Ровена всё ещё не могла сдвинуться с места.
– Стойте! – Вдруг сказал мужской голос. – Это же одна из Ньюмунов! Четвёртая!
Строго говоря, Ровена была второй по старшинству. Но в Марш Мэриголде её видели реже всех. Неудивительно, что тут она стала четвёртой.
– Та самая? Больная?
– Не больная она, а сумасшедшая… Что делать-то с ней будем?
Люди обступили Ровену плотным кольцом, и в этот момент дух, наконец, покинул её тело. Сам момент выхода, как и входа, произошёл абсолютно незаметно. Но в ту же секунду она почувствовала всю боль от синяков и ожогов, весь пробравший её до костей холод.
Ровена громко замычала от боли и упала на колени, дрожа так сильно, что это больше походило на припадок. Люди бросились врассыпную, а она скулила, обнимая себя руками, которые болели от ожогов, и пытаясь унять безумную дрожь. От боли по лицу потекли слёзы. Она не чувствовала ног.
– Разойдитесь! – Раздался требовательный, знакомый голос.
С трудом она заставила себя поднять голову. Расталкивая людей, к ней пробирался Теодор Олдридж – молодой доктор и лучший друг Моргана. Хотя во второе Ровена не очень-то верила. Он был лучшим только потому, что был единственным.
Теодор, одетый в пижаму и домашние туфли, с поспешно накинутым на плечи пальто, опустился на корточки рядом с Ровеной. Быстро осмотрел её – она не сопротивлялась – нахмурился, стянул пальто и как следует её укутал.
– Встать можешь?
Ровена кивнула и, с помощью Теодора, не без труда поднялась на ноги. Придерживая за плечи, мужчина повёл её в сторону… скорее всего, своего дома. Куда ещё он мог её отвести?
– Эй, док! – Окликнул Теодора один из мужчин. – Куда это ты её потащил, а?