Сказки Перехода. Ключ от Города. Книга 1

И никуда от него не сбежать…

Зато мастера из наших получались – отменные. Ремесленники, золотошвеи, ювелиры… У нас в Низинах даже присказка ходила: не-людя приютить – под золотой дождик угодить. Уж на что я шалопай шалопаем был в своем ремесленном училище, но и ко мне ведь в мастерскую очереди заказчиков стояли. И Дарий не напрасно на меня свой хлеб переводил…

Эх, Дарий… сколько я его знаю, ему всегда было плевать на то, из-за чего наших сторонились все остальные. На то, что время от времени мы - уходим. Чаще всего на ущербе луны. Уходим - в то, чего здесь нет и быть не может. Каждый в свое. Я вот - в лес. Еловый, мрачный, пахнущий сырой землёй, хвоей - и тёплой кровью… Уходим - полностью, в обороте. И - заболеваем, если нас этого лишить. А возвратившись, переодевшись в людское обличье, какое-то время смотрим - оттуда… замечаем - невидимое человечьему глазу. И ох как это всегда бесило окружающих…

Дария - нет. Он принимал это – ну вот как я принимал его фанфаронство перед девчонками. Закидон, особенность характера, не более. Мне потому и было с Дарием легко – до недавнего времени. До Безвременья - так будет вернее.

… Я и не заметил, как солнце скатилось за Вспольинский мост. Стало зябко – и сразу все как-то потухло, что ли. И безнадега, и обиды мои дурацкие. Накинуть куртку, согреться. Пойти выпить горячего чаю, сдобренного ромом – полную пиалу, так, чтобы огонь по жилам разбежался. И поесть как следует – перед тем, как выдвигаться в путь. Насущное – вот единственно верное лекарство от всяких неразрешимостей.

Подумал так – и легче стало, словно в кромешной тьме я фонарик нашарил и включил. Заровнял землей холодные угли и ошметки жженой покрышки, прикрыл ворота на базу – на ночь их запрет Ук, уже после того, как я отбуду. Зашагал по битому кирпичу вдоль гаражной стены . К теплому окошку нашего жилья – собираться.

В стылых сумерках плыли чьи-то тихие голоса. У самой сторожки мне навстречу всколыхнулись три силуэта. Эч, Ук и Ога.

– Мужики, вы-то чего здесь мерзнете? – бросаю в сторону вагончика.

– Тебя ждем, – улыбается во весь рот Эч, протягивает мне какой-то мешок. – Держи. Баранина. В дороге поешь. Сами коптили.

Не успеваю ничего возразить, как ко мне подскакивает Ога. Пыхтя, сдирает на ходу с шеи какой-то амулет:

– Вот, Дилги, это тебе. Яяджисуу, ключ дороги. От прадеда мне достался. Он рабочий, старый совсем. Прадед берег его.

На его ладони – маленький неровный серп медного месяца с глазом-бусиной посередке. На кожаном шнурке.

– Погоди, – отвожу его руку. – Это же тебе было отдано, как я могу принять…

– Мне яяджисуу уже без надобности, – смеется Ога и надевает амулет мне на шею. – Я в силу вхожу, скоро сам такие делать начну. Не хуже прадеда. А тебе – поможет. От пути неверного обережет, злых людей отведет. И ко мне возвратится – как только твоя дорога тебя выведет куда надо. Ты не сомневайся.

Оборачиваюсь – на осторожное похлопывание по спине.

– Дилги, ты прости. Если можешь, не сердись на нас, – Ук не поднимает глаз. – На меня. Это ведь я о тебе Дарию рассказывал. Я думал, так надо – вы друзья, он беспокоится. Думал, он поможет, если будет знать… А теперь тебя выгоняют. Из-за меня, – парень опускает голову еще ниже. – Вот, возьми. Тебе деньги сейчас не лишними будут, – и протягивает мне набитый монетами пояс – тот самый. Свадебный. Ради которого горбатился в мастерской , не разгибаясь, больше года – с тех пор, как лоцманы доставили Ука вместе с прочим «мотылем» в Низины и за сходную цену передали Дарию.

– Что за ерунда! – встряхиваю его за плечи. – Ты ни при чем. Да и Дарий тоже. Так карта легла. Нельзя мне больше здесь оставаться.

Запихиваю пояс в карман его куртки:

– И не смей больше свадебными деньгами швыряться. Они не твои – они невесты твоей. Ждет ведь?

– Ждет…, – улыбается мечтательно. – По весне уеду. Насовсем… Дилги! Вот если б ты у нас на свадьбе был – знаешь, как я был бы рад! Уезжай к нам, Дилги. Сейчас уезжай! Я матери весточку пошлю, наши тебя примут, – братом мне будешь! У нас в Нагорье – воля! Никто не посмеет за тобой охотиться, и нужды ты знать не будешь…

Усмехаюсь. Мелкий он еще, Ук. Хоть и жениться собрался. Ничего в жизни не понимает.

– Эх, пацан… Ты хоть знаешь, кого в братья-то зовешь?

Мальчишки переглядываются – и вдруг начинают хохотать.

– Ай, Дилги, ну ты и насмешил, однако, – вытирает слезы Ога. – У нас на оог-дзи глаз наметанный. В каждом роду кто-нибудь из ваших есть. У меня – прадед и бабка. У Эча – брат отца. Только в Нагорье их не ловят и не убивают. Их почетом окружают – и шаманы из них самые лучшие. Потому что им лунный путь искать не надо – он через них и проходит, они его собой открывают.

– А правда, лучше бы тебе к нашим, – Эч задумчиво чешет переносицу. – Как это нам сразу в голову не пришло… Давай, а? Мои тоже тебе рады будут, я о тебе им писал.

Смотрю на них , подручных моих, с кем бок о бок столько месяцев в мастерской отпахали. И словно заново вижу. И… честное слово, так странно мне стало. Легко так. Будто оттаяло во мне что-то. Наледь стряхнуло – и потянулось в рост. Что-то очень опасное: от него твоя ороговевшая шкура идет трещинами – и становится нестерпимо тесна, и перестает быть броней и защитой. Опасное – и уж точно не нужное в дальнейшем твоем пути.

Изо всех сил бью раскрытой ладонью в железную обшивку вагончика:

– Ладно, парни, будет вам в родственники кого ни попадя звать. Тем более, я – не вы, меня этот город живьем не выпустит, – и мысленно прибавляю: «Знаем, плавали… по граблям ходили». – Пойду я собираться. Время не ждет. Мне тут одно дело еще надо завершить. Хотя бы напоследок. Прежде чем в Заречье утечь насовсем.

В ответ на это Ук и Эч деловито топают к мастерской, распахивают створки, исчезают в провале, спотыкаясь и тихо переругиваясь в темноте.

– Если что, все готово. Топлива – полные баки, – Ога подмигивает многозначительно. – И из дальнего гаража за мостом мы его уже сюда перегнали.

– Кого – его?

– Автобус. Мэрский. Который ты нам чинить не даешь, – ухмыляется Ога. – Думаешь, мы дураки последние, дальше своего носа не видим? Ты каждую ночь исчезаешь. Автобус исчезает. Тоже на всю ночь. А до этого – грузовик. А до грузовика – фургон. Сложить два и два…

– Давно догадались? – только и остается мне сказать. Автобус, негромко ворча, вываливается из мастерской и замирает шагах в десяти от нас. Из кабины выпрыгивает Ук и машет Эчу, чтобы тот запирал ворота. Ога самодовольно скалится:

– Как только ты стал в дальний гараж все долгосрочные заказы перегонять. Он от базы за несколько кварталов. В безлюдном месте стоит. Если ночью машину вывести, никто не услышит. Уезжаешь – ну, значит, тебе так надо. Мы лишнего и не спрашивали. Но Дарию мы об этом ни намеком не проворились, тут ты будь спокоен.

Эч перебивает его, взмахивает рукой – словно команду отдает:

– Хватит разговоров, пошли в сторожку, ужин стынет! Зря я вам чоргым варил, что ли?

3.

… И вот опять перед глазами – выхваченный фарами серый плат дороги да вехи телеграфных опор. То ли виселицы, то ли позорные столбы, распахнувшие для тебя свои объятья. Они разбивают собой полосы тумана: после дневного солнцепека ночь выдалась промозглой. Не холодной – ледяной, даже для октября. В кабине меня проморозило до костей, несмотря на тёплую форменную тужурку. Её я надевал на все свои ночные вылазки. В ней, да еще и на казенном автомобиле, меня принимали за водителя из городской управы – и почти никогда не докапывались с проверкой документов.

А еще в потайном кармане этой тужурки я перевозил деньги. Те, какие удавалось наскрести жителям зареченских «пятнашек», чтобы обменять на еду у оборотистых проводников на Запятьевском разъезде. Эти – и еще немного своих, все, что мог подкинуть в общую кассу. Справедливо рассуждая: это сейчас тебе, Лис, везет. А случись что – и сам ты окажешься рядом с зареченскими сородичами. Без хлеба и в полной изоляции.

Ну вот, собственно, и случилось.

Последний мой рейс – в один конец. В Заречье. Как ни крути, а это – все-таки разумнее, чем крысой прятаться по городским развалинам. Дожидаясь, пока попадешь в облаву – или свалишься где-нибудь в приступе удушья на глазах у добропорядочных и законопослушных граждан.

А в Заречье мы сообща что-нибудь да придумаем. Не может такого быть, чтобы выхода не нашлось.

… Пустынная окружная резко сворачивает к промзоне, и вот уже мой автобус мчится по дну ущелья из заброшенных заводских корпусов. Эхо доносит шум железнодорожного перегона, паровозные гудки и окрики дежурных на станции. Уже близко.

Перед Путейским виадуком останавливаюсь у караульни. Приоткрываю окно кабины, приветливо взмахиваю рукой – и улыбаюсь так жизнерадостно, как только умею. Протягиваю сквозь окно документы: проверяйте, скрывать нечего! Патрульные бумагами нисколько не интересуются. Машут мне: проезжай, мол, знаем тебя – ты горуправский шофер, и рожа твоя нам давно примелькалась.

Примелькалась – не то слово. За последние полгода я мотался сюда не меньше трех раз в неделю. Нет, я не был единственным, кто возил зареченским не-людям провиант и необходимые вещи. Но я был – постоянным. «Челноки» менялись часто: от торговли с «пятнашками» выгоды – с кулачок, а опасностей – с пуд. За эту работенку брались, в основном, лоцманы. Не прокаленные хваткие мужики вроде Рыбы, а молодежь. Те, кому еще хотелось свою жизнь поменять, на выкуп из гильдии скопить – и найти себе занятие почище. Я их понимал. Для меня это тоже было – выкупом. Откупом от участи тех, кому я продукты вожу. Я потому и не наживался на своих поездках, и денег с зареченских не брал. Так что – бескорыстием с моей стороны это даже и близко не пахло, сделка как сделка – только не с себе подобными, а с судьбой.

…Когда приходил состав из Нагорья, Запятьевский разъезд вскипал. Яростно и быстро торговались и обменивались товарами, молниеносно выгружали мешки и ящики, стремительно рассчитывались . Остро пахло пряностями, запотевшими в ладонях монетами, азартом и спешкой. Полчаса вулканической активности, гудок паровоза – и станция снова погружалась в сонный полумрак. Так было с незапамятных времен, когда мы с Дарием, два сопливых пацана, бегали сюда дырявить мешки и таскать нагорский урюк и смокву прямо из-под носа у зазевавшихся «челноков».

Но сегодня поезд не встречал никто – лишь какой-то бомж ковылял вдоль состава, то и дело наклоняясь и склевывая грязной пятерней чинарики с асфальта. Проводники рассеянно и мрачно курили на ступеньках вагонов. Мужичонка в засаленном картузе впихивал в руки одного из них матерчатый тюк, откуда лился свадебной метелью кусок кружева. «Наше, заречное, - горечью плеснуло в сердце. – Вот и символы ткаческих благословений – нарядной кромкой : никому, кроме хромой Аны, такое не выплести. Отдала, небось, этому типу, чтобы тот на продукты выменял. А он сейчас деньги по карманам распихает – да и был таков. А что? – новый указ, святое дело не-людя обобрать!»

Меня, меж тем, окликают. Я знаком со всеми привозящими товар, я свой, и мне давно уже не приходится терять время на торговые перепалки: цену мне назначают самую правдивую и с провизией не обманывают. Быстро вытаскиваем мешки и ящики на перрон, я рассчитываюсь. В двух словах объясняю, что у нас тут творится. В общий поток проклятий вставляю пару заковыристых оборотов в адрес Совета двадцати, мэра, полиции и Низин в целом. Прощаемся. Вслушиваюсь в гудок паровоза – и остаюсь в станционной полутьме.

… Свет фонарей – застывшие иглы. Воздух – ледяная соль: обжигает гортань холодом, вызывает жажду.

Но мне жарко – так, что пар от спины валит. Я тороплюсь. Укладываю ящики и мешки на пол и на сиденья автобуса, плотно-плотно – так, чтобы уместить все выторгованное. Мне повезло. Проводники отдали мне за полцены все, что привозили обычно для четверых таких «челноков». Видимо, понимая: отошла коту масленица, накрылся наш базар на Запятьевском разъезде, что уж тут мелочиться…

Закидываю в салон пару баулов, оборачиваюсь, чтобы подхватить остальное. На мешках восседает давешний бомж, с почти целой папиросиной в зубах. Костистый старый мужик в раздерганном путейском бушлате чуть ли не на голое тело. Клешнятые руки, длинные засаленные космы, едкий прищур рысьих глаз. Глядит на меня – молча, пристально. Извлекает из-за обшлага спички, закуривает, глухо булькает кашлем. И все это – неспешно, с какой-то подспудной издевочкой. Терпение мое испытывает.

Не выдерживаю:

– Шел бы ты, папаша…

– Куда? – с готовностью подхватывает бомж. – Удиви меня – назови-ка адресок, где я еще не бывал!

Злобно сплевываю себе под ноги:

– Монет не дам. Всё с проводниками уехало. Уйди, не мешай – не видишь, что ли, – мне товар надо догрузить.

– Помочь? – осведомляется бомж и, не дожидясь ответа, подхватывает мешок и тащит его к автомобилю. Беру оставшийся, и вместе мы заталкиваем мешки в салон, а потом залезаем в кабину.

– Куда тебя отвезти? – спрашиваю у старикана. Тот машет неопределенно:

– А… прямо. Куда сам поедешь. Я скажу, где меня выкинуть.

…Вопреки моим опасениям, старик всю дорогу от Запятья до окружной молчит. Не повествует о своей горькой судьбине, не клянчит сочувствия – и мне в душу не лезет. Смотрит перед собой, не шелохнется, глазом не моргнет. Прямой, косматый, тёмный. От этого становится не по себе: будто я не живого человека, а лесовика с собой со станции прихватил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.