Крылья над Рейвенхоллом. Книга 1: Между светом и тьмой

Глава 2

Глава вторая. Дневник Маргарет

Утро не принесло облегчения.

Элиза так и просидела в кресле до тех пор, пока серый свет за окном не набрал силу, не сделался белёсым, плоским, будничным — тем самым дневным светом, при котором ночные страхи должны рассыпаться в прах и казаться глупыми. Она надеялась, что так и будет. Что стоит солнцу — пусть даже спрятанному за тучами — подняться повыше, и всё вчерашнее покажется ей чепухой: усталый разум, дорога, чужой дом, разыгравшееся воображение.

Но этого не случилось.

Потому что, когда рассвело окончательно, она снова подошла к окну и посмотрела вниз, в сад, — следы всё ещё были там.

Правда, теперь они почти расплылись. Ночной туман и утренняя сырость сгладили их края, размыли очертания, и то, что ночью было двумя чёткими отпечатками ботинок, теперь превратилось в две неопределённые вмятины в размокшей земле клумбы. Такие можно было списать на что угодно. На осевший грунт. На животное. На собственное воображение. Элиза приняла решение не думать об этом, сфокусироваться на домашних хлопотах.

Она оделась — натянула джинсы и толстый свитер, потому что в доме было по-настоящему холодно, — и заплела ещё влажные после душа волосы. Медальон снимать не стала. За ночь он остыл, вернулся к обычной серебряной прохладе, и теперь висел у неё на груди тихий, безобидный, будто и не пылал несколько часов назад так, что она чувствовала его сквозь ткань. Элиза несколько раз ловила себя на том, что сжимает его в кулаке — просто чтобы убедиться. Прохладный. Прохладный. Обычный.

Спустившись, она застала мать на кухне. Хелен уже успела разобрать часть коробок — на столе стояли их старые чашки, привезённый из города чайник, — и теперь она мыла пыльную посуду, найденную в буфете. Спина у неё была напряжённая, движения резкие. Она не обернулась, когда Элиза вошла.

— Доброе утро, — сказала Элиза.

— Доброе. — Хелен поставила тарелку на сушилку громче необходимого. — Чайник вскипел. Чай в синей коробке. Хлеб есть, но масла нет, забыла купить. Сегодня съездим в город, посмотрим, где тут магазины. И заодно нужно разузнать про колледж.

— Мам.

— Что?

— Ты хорошо спала?

Хелен наконец обернулась. Под глазами у неё залегли тёмные тени, а лицо было бледным, помятым — лицо человека, который не спал несколько суток.

— Как убитая, — сказала она. И отвернулась обратно к раковине.

Она лгала. Элиза видела, что лжёт. Но не стала дальше расспрашивать — что толку. Вместо этого налила себе чаю, села за стол и обхватила чашку ладонями, грея озябшие пальцы.

— Ночью в саду кто-то был, — сказала она.

Плеск воды прекратился.

— Что?

— В саду. Под моим окном. Ночью. Я слышала… стук. Как будто кто-то стоял внизу и стучал по стене. Там до сих пор видно следы от ботинок, не так чётко, как ночью, но разобрать можно. Они идут от леса к дому и обрываются под окном.

Хелен медленно повернулась. Лицо у неё было странное — не испуганное, а какое-то застывшее, будто она заранее готовила его к тому, что услышит.

— Тебе приснилось, — сказала она.

— Я не спала, когда услышала стук.

— Тебе приснилось, — повторила Хелен, чуть громче, чуть твёрже, будто, повторив дважды, могла сделать это правдой. — Ты вчера перенервничала. Новое место, дорога, все эти… — она махнула рукой в сторону гостиной, где на стенах висели портреты. — Всё это. Тебе приснился сон, ты проснулась, и тебе почудилось. А следы — это осел грунт после дождя. Или зверь какой-нибудь. Тут лес рядом, лисы бегают, олени. Мало ли.

— Олень в ботинках, — тихо улыбнулась Элиза, отхлебнув чай.

Хелен было не до смеха.

— Не начинай, — сказала она тихо. — Прошу. Не начинай!

— Что не начинать?

— Это. — Мать смотрела на неё, и в глазах у неё было что-то, чего Элиза раньше почти никогда не видела. Страх. Настоящий, глубокий страх — тот самый, что глядел с фотографии Маргарет со стены гостиной. — Не начинай видеть то, чего нет. Не начинай слышать голоса и находить знаки. Не начинай, как… — Она осеклась.

— Как кто?

Хелен отвернулась к раковине. Её руки задрожали.

— Ни как кто, — сказала она. — Ешь и собирайся. Едем в город.

Разговор был окончен — так же, как обрывались все разговоры, стоило Элизе подойти слишком близко к чему-то, чего мать не желала касаться. Только на этот раз Элиза расслышала недоговорённое слово так ясно, будто мать всё же произнесла его вслух.

Как она.

Как Маргарет.

Поездка в город заняла половину дня.

Рейвенхолл при свете дня оказался не приветливее, чем накануне под дождём. Те же тесные каменные улицы, те же высокие узкие дома, те же немногочисленные прохожие, которые провожали чужую машину внимательными, недобрыми взглядами и тут же отворачивались, стоило встретиться глазами. Хелен нашла продуктовую лавку, заправку, аптеку. Отыскала здание городского совета, где ей выдали какие-то бумаги по дому и объяснили, что колледж — единственный на весь Рейвенхолл — находится на восточной стороне, у подножия соборного холма, и что учебный год уже начался две недели назад, но новеньких берут, мест хватает, желающих учиться в этом колледже немного.

Всё это Элиза слушала вполуха. Она смотрела в окно на собор, который был виден почти отовсюду — две его острые башни торчали над крышами, куда ни поверни. Она не могла перестать думать о следах. О медальоне. О тёмной фигуре во сне, которая впервые за всю её жизнь сделала шаг ближе.

«Я так долго тебя искал».

К дому они вернулись, когда уже начинало смеркаться — осенью темнело рано. Пока Хелен разбирала покупки на кухне, Элиза поднялась к себе. Ей не сиделось на месте, не читалось, не думалось ни о чём другом. Мысли всё возвращались и возвращались к одному: бабушка знала. Мать боялась стать «как она» — значит, было чего бояться, значит, была причина, значит, Маргарет что-то видела, что-то знала, о чём-то предупреждала — и её сочли безумной.

А теперь Элиза жила в её комнате, спала в её постели, носила её медальон и видела то, чего быть не должно.

Если бабушка что-то знала — она должна была это где-то записать.

Старые люди всегда такое записывают.

Элиза начала с книжных полок.

Их было много — целая стена, от пола до потолка, забитая томами так плотно, что некоторые пришлось буквально выдирать из ряда. Она снимала книги по одной, пролистывала, ставила обратно. Это была странная библиотека. Тут были обычные книги — романы, поэзия, справочники по садоводству, — но между ними, вперемешку, попадалось совсем другое. Старые тома в потрескавшихся кожаных переплётах без названий на корешках. Книги на латыни, на греческом, на языках, которых Элиза не узнавала. Трактаты о мифологии. О демонологии. О ангелологии — Элиза не знала прежде, что есть и такое слово. Толстая книга под названием «О природе падших» с гравюрой на обложке: крылатая фигура, летящая вниз головой, объятая пламенем.

У Элизы похолодели пальцы.

Она вытащила эту книгу — тяжёлую, пыльную — и раскрыла наугад. Страницы были испещрены плотным готическим шрифтом, и большую часть текста она не понимала, но на полях, повсюду, — карандашом, ручкой, местами почти неразборчиво — были пометки. Чей-то торопливый, острый почерк. Тот же почерк, что на открытках, которые бабушка присылала ей все эти годы.

Бабушка не просто читала эти книги из интереса.

Бабушка их изучала.

Элиза листала страницу за страницей, всматриваясь в пометки. «Не верно», — было написано на одном из полей. «Врут», — на другом. «Так говорят Они, но это ложь» — с подчёркнутым дважды «Они». И на самой последней странице, размашисто, поперёк текста, отчаянно, будто в спешке:

«ОБА ЛГУТ. Свет лжёт красиво. Тьма лжёт сладко. Не верь ни одному».

Она поставила книгу на место — руки слегка дрожали — и стала искать дальше. Быстрее. Лихорадочнее. Она уже не сомневалась: где-то здесь, в этой комнате, есть что-то ещё.. Что-то своё. Личное. То, куда женщина, изучавшая природу падших ангелов и лжи света, записывала собственные мысли. Возможно дневник.

Люди, которые так много пишут на полях чужих книг, обязательно ведут свои записи.

Она нашла его не сразу.

Его не было ни на полках, ни в ящиках туалетного столика — там она уже смотрела вчера, там лежали расчёски, письма, лекарства. Не было его и в шкафу, среди пахнущей нафталином одежды, и в сундуке у изножья кровати, набитом старым бельём. Элиза обшарила всё —и уже начинала думать, что ошиблась.

А потом на глаза попалось кресло.

Старое кресло у окна — то самое, повёрнутое к саду, в котором Элиза просидела всю прошлую ночь. Кресло, в котором любят сидеть в бессонницу. Из которого удобно смотреть на лес. Возле которого удобно держать под рукой то, что читаешь или пишешь по ночам.

Элиза опустилась на колени рядом с креслом и заглянула под него. Ничего — только пыль и старый плед, сползший на пол. Она ощупала обивку сиденья, спинки, подлокотники — и под правым подлокотником, там, где ткань была вытерта до основы множеством лежавших тут локтей, пальцы её нащупали что-то твёрдое.

На обивке явно был разрез. Аккуратный, зашитый заново — но грубыми, крупными стежками, будто наспех. Элиза подцепила нитку ногтем, потянула — стежки разошлись легко, будто их и делали для того, чтобы легко распустить, — и запустила руку внутрь, между обивкой и деревянным каркасом.

Пальцы сомкнулись на переплёте.

Она вытащила его. Медленно. Осторожно.

Да, это кажется он. Дневник Маргарет.

Он был небольшим — с ладонь величиной, — в потёртом кожаном переплёте цвета запёкшейся крови, перехваченном тонким кожаным ремешком с потускневшей латунной застёжкой. От него слабо, едва различимо, пахло лилиями.

Элиза села прямо на пол, прислонившись спиной к креслу, и расстегнула застёжку.

На первой странице только одна фраза, выведенная тем же острым, торопливым почерком, крупно, поперёк листа:

«Если ты читаешь это, значит, я не смогла тебя уберечь. Прости меня. И слушай.»

У Элизы перехватило дыхание.

Она перевернула страницу.

«Меня зовут Маргарет Грей, и я, скорее всего, уже мертва к тому времени, как ты держишь это в руках.

Я не знаю, кто ты. Может, ты моя дочь, Хелен, — хотя молю, чтобы это была не она. А может, ты моя внучка. У нас в роду всегда рождаются дочери. Всегда одна. Одна дочь на каждое поколение — потому что цепь не должна прерываться и не должна ветвиться. Так они устроили.

Если ты моя внучка — тогда здравствуй, дитя. Мне жаль, что мы не успели поговорить при жизни.

Позволь рассказать тебе, кто ты такая.»

Элиза сглотнула. В комнате стемнело — за окном догорали последние минуты серого дня, — но она не стала зажигать свет. Она сидела на полу, подтянув колени, и читала дальше, поднося дневник всё ближе к глазам.

«В нашем роду, роду Грей, женщины несут то, что я называю бременем. Когда-то, очень давно — так давно, что я не смогла отыскать начало, сколько ни искала, — в нашу кровь вошло нечто. Не человеческое. Я долго не понимала, что именно. Теперь думаю, что понимаю, но об этом позже, если у меня хватит смелости написать.

Из-за этого мы не обычные люди. Каждая женщина нашего рода стоит на грани. На границе между двумя мирами, двумя силами — светом и тьмой. Не тем светом и той тьмой, что ты знаешь. Не добром и злом, как учат в книжках и церкви. А чем-то куда более древним и куда более голодным.

Мы для них — как дверь. Как замок, к которому у каждого свой ключ. Тот, кто завладеет носительницей — так я нас называю, носительницами, — тот сместит равновесие в свою сторону. Тьма победит свет. Или свет победит тьму. Не знаю, что из этого хуже. Я долго думала и решила, что одинаково плохо.

Поэтому они приходят. К каждой из нас. Всегда двое.»

Элиза застыла.

Всегда двое.

Она подняла глаза от страницы — к стене, где в сумраке едва угадывались силуэты портретов. Женщины рода Грей смотрели на неё из темноты. Все с одним медальоном на шее. Все с одинаковыми серьёзными, знающими глазами.

Она вернулась к дневнику.

«Один придёт со стороны света. Он будет прекрасен. Он будет добр. Терпелив. Он станет тебя защищать, поддерживать, он войдёт в твою жизнь тихо и незаметно и станет тебе другом раньше, чем ты поймёшь, кто он такой. Он будет говорить тебе о свете, о чистоте, о покое, о том, что рядом с ним ты будешь в безопасности. И худшее в нём то, что он, возможно, даже не будет лгать нарочно. Он сам верит в то, что говорит. Так они опаснее всего — те, кто верит в собственную ложь.

Другой придёт со стороны тьмы. Он будет пугать тебя — и притягивать. Одновременно. Так, что ты сама себя не узнаешь. Он будет говорить, что свет — это тюрьма, а тьма — свобода. Он будет приводить примеры — и, дитя моё, самое страшное, что примеры его будут правдой. Он покажет тебе, сколько зла свет причинил людям, и не солжёт ни в одном слове, — а потом, на этой правде, как на фундаменте, построит свою ложь. Что тьма лучше. Что тьма тебя не предаст. Что во тьме ты будешь свободна. Это ложь. Тьма не освобождает. Тьма поглощает.

Оба будут звать тебя по имени. Оба будут говорить, что искали тебя. Оба будут обещать. И вот что ты должна запомнить, лучше всего остального, что я тебе скажу:

ОБА ЛГУТ.

Свет лжёт красиво. Тьма лжёт сладко. Не верь ни одному.»

Медальон на груди Элизы дрогнул.

Она не была уверена — может, ей почудилось, может, это она сама шевельнулась, — но ей показалось, что тёмное крыло на миг потеплело. Совсем чуть-чуть. Как будто отозвалось на прочитанные слова. Как будто слушало вместе с ней.

Элиза прижала ладонь к медальону и заставила себя читать дальше. В комнате стало совсем темно. Но встать и включить свет означало бы прервать это, оторваться, вынырнуть на поверхность, — а она не могла. Не сейчас.

«Как узнать, кто перед тобой? Свет и тьма умеют притворяться людьми лучше, чем сами люди. Но у тебя есть медальон.

Если ты моя внучка и всё сложилось так, как я задумала, — он сейчас на тебе. Я оставила его там, где ты точно его найдёшь. Не могла отдать в руки — за такими вещами следят. Но спрятать так, чтобы нашла именно ты, — надеюсь сумела.

Медальон — не украшение. Это единственная честная вещь во всей этой истории. Он достался нам вместе с бременем и служит нам вместо глаз. Он не умеет лгать — в отличие от них.

Запомни, дитя: медальон холодеет рядом со светом и теплеет рядом с тьмой.

Я знаю, о чём ты сейчас думаешь. Всё должно быть наоборот, верно? Свет — тепло, тьма — холод. Так тебя учили. Так думают все. Но это первая и главная их уловка, дитя, самая старая и самая коварная: они перевернули всё с ног на голову ещё до того, как ты родилась. Свет, что зовёт нас, — холоден. В нём нет тепла, есть только сияние, чистое и пустое, как лёд. А тьма — тепла. Она манит теплом, как костёр манит замёрзшего путника. И оттого она страшнее света. Так что не верь тому, что чувствуешь.

А теперь — самое трудное. То, ради чего я всё это пишу.»

Элиза перевернула страницу.

Почерк здесь менялся. До этого он был торопливым, но твёрдым, — а тут строчки поехали, задрожали, буквы стали крупнее, неровные, будто рука, что их выводила, дрожала, будто женщина писала это в другой день, в другом состоянии, — на грани.

«Ты, наверное, думаешь: раз оба лгут, раз оба хотят завладеть мной, — что же мне делать? Как быть? Кого выбрать?

Не выбирай.

Ни одного. Никогда. Слышишь меня, дитя? Это самое важное, что я тебе скажу. Не выбирай ни свет, ни тьму. Потому что выбор — это и есть их ловушка. Стоит тебе шагнуть в одну сторону — и всё кончено. Равновесие сместится, и мир так или иначе заплатит за это, и ты заплатишь первой.

Большинство, кто был до тебя, выбирали. Женщины на этих портретах, что смотрят на тебя со стен. Твоя прабабка. Её мать. И их матери. Кто-то выбрал свет, кто-то тьму — я не знаю, кто именно, записи обрываются, — но каждая, кто выбрала, погибла. Страшно. Потому что тот, кого выбирают, забирает всё. Забирает душу. А тот, кого отвергают, мстит.

А те, у кого хватило сил не выбрать вовсе, — те, кто понял ловушку, — те находили только один выход.

Они уходили сами.

Не могу написать это иначе, дитя. Не буду щадить тебя, потому что правда важнее. Наши женщины — те немногие, самые сильные, кто разгадал игру и отказался в неё играть, — обрывали свою жизнь сами. Своей рукой. Чтобы не отдать душу ни свету, ни тьме. Чтобы разорвать цепь хотя бы на одном звене. Чтобы ни один из них не получил того, за чем пришёл.

Я не хочу для тебя такой судьбы. Слышишь? Не хочу. Я потратила всю жизнь — всю, до последнего дня, — на то, чтобы найти третий путь. Способ не выбрать и не умереть. Разорвать бремя, снять его с нас навсегда, чтобы ты — или та, что придёт после тебя, — была свободна.Просто человек. Просто девочка, которой снятся обычные сны.

Я думаю, я почти нашла. Я подошла близко. Ближе, чем кто-либо из нас за все века.

Но у меня заканчивается время. Я чувствую. Оно приближается — не они, свет и тьма, а нечто иное, третье, о чём я боюсь даже писать, потому что имена имеют власть, а у этого нет имени, оно старше имён, старше света и тьмы, старше всего. Оно спит. Но оно просыпается. И когда оно проснётся до конца — оно придёт за тобой. За носительницей. Потому что в нас, дитя, есть кое-что ещё. Что-то, чего боятся даже свет и тьма.

Я не успею дописать. Ты найдёшь остальное — я оставила знаки, ты поймёшь, если ты моя внучка и в тебе есть хоть капля меня. Ищи. Не верь ни свету, ни тьме. Не выбирай. И, во имя всего, что ещё свято в этом перевёрнутом мире, —

не снимай медальон.

Он всё, что у тебя есть.

Я люблю тебя, дитя, которую никогда не держала на руках. Помни, что я тебя люблю.

М.»

На этом запись обрывалась.

Дальше — Элиза перелистнула, потом ещё, и ещё, лихорадочно, — дальше страницы были пусты. Ни слова. Ни знака. Только чистая бумага, слегка пожелтевшая от времени, и слабый запах лилий, поднимавшийся от неё в темноте.

Элиза сидела на полу совершенно неподвижно.

В комнате было уже черно — за окном давно сгустилась ночь, и различала она страницы только потому, что глаза привыкли, да ещё оттого, что в узкое окно сочился всё тот же водянистый свет невидимой луны. Дневник лежал у неё на коленях, раскрытый на последней исписанной странице.

«Помни, что я тебя люблю. М.»

Те же слова. Слово в слово. Что были на всех открытках, которые бабушка присылала ей все восемнадцать лет — коротких, странных, которые мать убирала в ящик, не читая вслух. «Помни, что я тебя люблю. М.»

Всё это время. Всё это время бабушка не просто помнила о ней. Бабушка звала её. Через сотни миль, через молчание матери, через все эти годы — короткой фразой на открытке, единственным, что ей позволяли, единственным, что могло пробиться, — она повторяла и повторяла одно и то же, надеясь, что Элиза когда-нибудь услышит.

Помни. Помни. Помни, что я тебя люблю.

Помни — потому что я тебя защищаю.

Помни — потому что я приду к тебе на помощь, даже после смерти, пусть со страниц дневника, спрятанного в старом кресле.

Помни.

Элиза почувствовала, как что-то горячее скатилось по щеке, и с удивлением поняла, что плачет — беззвучно, не всхлипывая, слёзы просто текли сами, — по женщине, которую она не знала, не помнила, никогда не видела; по женщине, которая любила её издалека всю её жизнь и умерла, так и не сумев обнять; по женщине, которая потратила всю свою жизнь, чтобы её, Элизу, спасти от чего-то, во что Элиза ещё вчера ни за что бы не поверила.

Но она кажется поверила теперь.

Она не могла бы объяснить почему — ни один разумный человек не поверил бы в такое, прочитав тетрадь безумной старухи, и мать, конечно, назвала бы всё это бредом. Но Элиза чувствовала правду в каждом слове. Сон, который снился ей всю жизнь. Двое, зовущие по имени. Запах лилий. Холодный свет и тёплая тьма — то самое, что она ощутила во сне прошлой ночью и не смогла понять: почему всё наоборот. А вот почему. Бабушка всё объяснила. Медальон холодеет рядом со светом и теплеет рядом с тьмой.

Прошлой ночью он был горячим.

Значит, тот, кто стоял под её окном в саду и оставил следы, что приходили — и не уходили…

Элиза медленно подняла руку и сжала медальон в кулаке.

…был тьмой.

«Я так долго тебя искал».

— Началось, — прошептала она в темноту — точь-в-точь как мать вчера, на границе города, под первыми каплями дождя. А Элиза теперь знала, про что на самом деле говорила мама.

Она не услышала, как открылась дверь.