- -
- 100%
- +
У— «Что повлияло на ход волны? А войны!» Ну и почерк у тебя! Как каракули — как это вообще можно читать? — в его голосе сквозит полу сарказм, полу насмешка.
— А тебе‑то какая разница? Не тебе же проверять! — нервно вырывается у меня.
Внутри всё кипит. Меня злит буквально всё: что я вынуждена находиться с ним наедине, что нас заперли, что я ужасно голодная, что он бесцеремонно лезет в мои записи… И этот проклятый дождь, барабанящий по окнам, словно насмехается над моим состоянием! Я на грани срыва, а он ещё решил меня допекать?
Резко вскакиваю, выхватываю тетрадь из его рук и, стиснув зубы, рычу:
— Я тебе не мышка! Ты лучше ко мне не лезь, а то руку по локоть отгрызу — и не замечу!
Он вдруг разражается громким хохотом. Я застываю в недоумении, не понимая, что тут смешного.
И в этот момент… свет гаснет.
— А‑а‑а! — от неожиданности я вскрикиваю, инстинктивно вжимаясь в парту.
— Твою ж налево… Похоже, всё, мышка. Сегодня спим тут! — раздаётся его раздосадованный голос в темноте.
— Как тут?! А как мы тут спать‑то будем?! — в панике спрашиваю я, ощущая, как холодок пробегает по спине.
— Пошли посмотрим, что интересного есть в кладовой, — бросает он, разворачивается и уверенно шагает в сторону подсобки.
Я мечусь в сомнениях долю секунды — оставаться одной в этой гнетущей темноте страшнее, чем идти за ним. Стиснув кулаки, торопливо следую за его силуэтом, едва различимым в сумраке. «Только бы не споткнуться…»— мысленно молюсь я, нащупывая путь.
Когда мы заходим в кладовку, вокруг — кромешная тьма. Свет вырубили по всей школе, так что разглядеть что‑либо совершенно невозможно.
— Я, когда убиралась, видела тут на второй полке подушку и плед, — говорю я, всматриваясь в черноту. — Правда, не понимаю, что они вообще забыли в школе…
— А ты что, не знаешь? — его голос звучит откуда‑то сбоку, чуть насмешливо.
— Не‑ет, — тихо, неуверенно отвечаю я.
— Года два назад тут работал учитель Лорин. Так вот, он развелся с женой, а та забрала у него всё до последнего гвоздя. В итоге он остался буквально в одних трусах. Ему некуда было идти, так что он… жил в этой кладовой. Если поискать, тут можно найти и чайник, и даже плиту.
— А где сейчас этот учитель? — спрашиваю я, и в груди зарождается нехорошее предчувствие.
— Так умер.
— Как умер?! Где?! Тут?! — я в ужасе озираюсь, будто в темноте могу разглядеть призрака. Взгляд невольно упирается в силуэт парня, который, кажется, едва сдерживает смех.
— Эй, это не смешно! — вскипаю я, сжимаю кулак и легонько стукаю его в грудь.
Но под ладонью — твёрдая, словно каменный монолит, мускулатура. Я резко отдёргиваю руку, но он успевает схватить её и медленно, намеренно возвращает на свою грудь.
— Чувствуешь? — шепчет он так тихо, что звук почти растворяется в воздухе, но от близости его голоса по спине пробегает ледяной озноб.
— Что?.. — выдыхаю я. Да, я чувствую тепло его кожи, слышу, как гулко бьётся сердце под моей ладонью. Но неужели он спрашивает именно об этом?
— Он внутри меня… Он вселился в моё тело… Бу! — внезапно выкрикивает он, и я, вздрогнув, отпрыгиваю, вырывая руку.
— Ты совсем больной?! — срывается с губ, а в голове уже мечутся мысли: «Ну и придурок!»
И тут — о чудо! — мои глаза наконец выхватывают из мрака очертания пледа и подушки. Хватаю их, словно спасательный круг, и вылетаю из каморки, на ходу бормоча все ругательства, которые только могу вспомнить.
Глава 5
Дэрек за 12 часов
Я просыпаюсь от резкого, настойчивого звука будильника. 5:30 — время, от которого моя жизнь отсчитывает каждый новый день. У меня есть чёткое расписание, которому я следую, кажется, всю свою жизнь. Ни отклонений, ни поблажек.
Сначала — пара заплывов в бассейне. Вода, прохладная и упругая, обнимает тело, смывая остатки сна. Затем — бег. Ритмичные удары подошв о дорожку, учащённое дыхание, пульс, набирающий темп. После — работа с гантелями: мышцы горят, но я не сбавляю нагрузки. Завершаю ритуал душем — прохладные струи окончательно приводят в чувство.
Надеваю строгую, безупречно выглаженную форму и спускаюсь на кухню. Отец уже сидит за столом, погружённый в чтение газеты. В воздухе витает аромат свежесваренного кофе. Я достаю апельсиновый сок, ставлю стакан на стол и сажусь. Перед мной — тарелка с кашей, украшенной свежими фруктами. Наша домработница, как всегда, безупречна: каша не холодная и не обжигающе горячая — идеальная температура.
Отец не поднимает взгляда, будто не замечает моего присутствия. «Пусть лучше так, чем начнёт разговор», — мысленно вздыхаю я. Но едва успеваю подумать об этом, как слышу его ровный, лишённый малейшей доли интереса голос:
— Что с учёбой?
— Всё хорошо, — так же безучастно отвечаю я.
— Должно быть не хорошо, а лучше всех! Ты не просто мальчишка — ты наследник! — произносит отец всё тем же ровным, лишённым эмоций тоном.
— Хорошо, отец.
Он откладывает газету. Это плохой знак. Очень плохой.
— Мне тут передали, что ты со своими друзьями вытворяете чёрт‑те что в школе!
«Упс… Об этом ему точно не стоило знать», — проносится в голове.
— Я закрываю глаза на твоё поведение — но лишь до тех пор, пока ты лучший в школе. Если перейдёшь все границы, перекрою все твои связи с этими дружками, и ты отправишься учиться за границу. Ты это понял?
— Эти дружки — дети твоих коллег. Не просто так мы с детства вместе, — пытаюсь возразить я, но тут же осекаюсь. — Но я тебя услышал. Такого не повторится.
— Хорошо. Сегодня я уезжаю в Лондон. Вернусь только на следующей неделе. Как приеду — начну обучать тебя нашей сфере. Так что готовься. Надеюсь, я не допускаю сейчас ошибку. На этом всё!
— Я понял, отец. Спасибо за доверие. Я тебя не подведу!
Я встаю из‑за стола и направляюсь к выходу. На улице уже ждёт машина с личным водителем.
— Здравствуйте, молодой господин, — приветствует он, когда я сажусь в салон.
— Здравствуй, Зиг, — киваю в ответ и тут же открываю чат в телефоне — «Четвёрка дьявола».
Это прозвище приклеилось к нам ещё в детском саду, когда мы — Магнус, Алекс, Томас и я — были неразлучной четвёркой. Мы вечно что‑то выдумывали, устраивали переполох, но всегда стояли друг за друга горой. Никто никогда не выдавал товарища, даже под угрозой наказания. Мы были как черти — неугомонные, дерзкие, но верные.
Вот нас и прозвали так — «Четвёрка дьявола». Нам даже нравилось это имя, настолько, что мы так и назвали нашу общую группу.
Я пишу в чат:— Я буду через 20 минут.
Почти сразу приходит ответ от Магнуса:— Ок, буду ждать тебя на входе. Я узнал, кто предоставляет информацию. Уже проверил пацана — есть что рассказать.
Алекс подключается:— Опа, я тоже скоро буду. У меня даже есть предложение — про кого ты…
Магнус перебивает:— Поверь, ты не знаешь. Никто бы даже не подумал на него.
Мне становится любопытно:— Да ну? Уже интересно!
Магнус тянет паузу, а потом выдаёт:— Я сам в шоке был. Ладно, не буду томить: это Метью, наш зубрила.
Я не верю своим глазам:— Чего, блин?! Ты в этом уверен? Он же такой… эм, зубрила!
Магнус уверенно отвечает:— Да. Я взломал его комп.
— Вот чёрт! И что там? — спрашиваю я, чувствуя, как внутри нарастает напряжение.
— Порнуха, — коротко бросает Магнус.
— И? — не унимаюсь я.
— И последние переписки с адресами и временем, — добавляет он.
Мысленно прокручиваю услышанное.— Надо с ним хорошенько поговорить. Но для начала сделаем из него «игрушку», — решаю я.
Алекс вдруг вспоминает:— А Томас у нас опять проспал?
Я пожимаю плечами (пусть и виртуально):— Походу. Позвони ему.
Убираю телефон в карман. «Кто бы мог подумать на Метью? Я лично с него кожу спущу!» — кипячусь внутри.
…
Мы взялись за это дело около трёх месяцев назад. Кто‑то начал распространять наркотики по школе. Мы решили найти источник — и как следует «научить уму‑разуму».
Но всё оказалось куда сложнее, чем мы думали.
Мы находили «получателей», но дальше след обрывался. Никаких связей, никаких зацепок — словно действовали совершенно разные люди, не оставляющие следов.
«Получатели» рассказывали одно и то же:
Сначала они заявляли в клубе о желании «попробовать что‑то новое».
Потом получали сообщение: «Хочешь испытать новые чувства?»
После их ответа через несколько дней (а иногда и недель) приходило новое сообщение — с местом и временем.
Место всегда находилось неподалёку от «получателя», словно за ними следили. Но самое невероятное — нужная сумма уже была списана со счёта!
«Это вообще невообразимо!» — не раз ловили мы себя на мысли.
И вот эта дрянь появилась в нашей школе. В нашей школе!
Мы не могли этого допустить. Но и рассказать взрослым — тоже. Почему?
Потому что мой отец не станет разбираться. Он просто заберёт мои документы и отправит заграницу. А я этого не хочу.
Во‑первых, мы с ребятами всегда были вместе — и я не собираюсь это менять.Во‑вторых, нужно найти этих козлов и закончить дело.
Пусть нам приходится:
допрашивать этих оболтусов — не только словами;
играть роль отбитых парней, чтобы ни у кого не возникло лишних вопросов и подозрений;
оказываться в опасных ситуациях…
…мы всё равно продолжаем.
И мы закончим это дело до конца!
Глава 6
Дэрек в настоящее время
И что я сейчас творю? Задаю вопрос в темноту…
Девчонка выбежала из каморки уже минут пять назад, а я всё ещё стою тут — и не могу пошевелиться.
Когда я сегодня увидел её в первый раз… Она так смело вышла и защитила этого подонка — того, кто явно этого не заслуживает! Я не мог оторвать от неё взгляда. Эти её карие глаза, в глубине которых вдруг промелькнул оранжевый проблеск… Они так ярко блестели — в них читались и злоба, и невероятная храбрость! Эти глаза… Ох, они так прекрасны!
Я даже не слышал, что говорила эта маленькая. Её пухленькие губки что‑то шептали, но я лишь мечтал впиться в них поцелуем прямо там…
Но нельзя!
Ведь я играю роль отбитого злодея — и должен продолжать эту игру. Мы проделали уже столько работы…
Нет, я не против, что она помогла этому кретину. По правде говоря, я и сам не люблю жестокость. Но сейчас это необходимо — просто жизненно важно. Сколько людей уже пострадало из‑за этого «бедного мальчика»… Нельзя медлить. А эта мелочь — она помешала всем нашим планам!
И мы объявили её новой «игрушкой». Чтобы она боялась. Чтобы все боялись. Чтобы больше никто не посмел влезть в наши дела!
Но потом… Я пошёл искать учителя и вдруг услышал этот бархатный голосок. А затем увидел её: она стояла на подоконнике. Эти длинные, сногсшибательные ножки… Она двигала бёдрами так плавно, так завораживающе красиво… М‑м‑м…
Я не смог просто пройти мимо. Нет! Лишь глухой и слепой смогли бы не заметить такого зрелища. Но, к моему великому сожалению, я видел и слышал всё. Моё тело двигалось само по себе — словно в тот момент в меня вселился какой‑то неведомый дух.И я подошёл — и протянул руки к этой манящей талии.
А теперь вовсе стою тут, не могу отдышаться, не в силах прийти в себя после того мгновения, когда она ударила меня своим маленьким кулачком. Но это мимолетное движение отозвалось во мне электрическим током — и я захотел ещё , ощутить её прикосновение. Поддавшись порыву, я схватил её за руку и притянул к своей груди.
Её маленькие, тоненькие пальчики подрагивали, чувствуя ритм моего сердца. А оно стучало так бешено, так мощно, что я слышал его гул в собственных ушах.
Она так близко! А этот её запах… Аромат вишни сводил меня с ума, окутывал, пьянил. Я уже готов был накинуться на неё, словно зверь, но в последний момент выдавил из себя ту дурацкую шутку. И вот теперь стою тут — как последний придурок.
Глубоко выдыхаю через нос, стараюсь взять себя в руки, привести дыхание в норму. Затем твёрдо напоминаю себе: эта девчонка должна меня бояться! Иначе в следующий раз она может всё испортить.Поэтому нужно напомнить малышке её место!С этими мыслями и выхожу из каморки.
Но каково же моё удивление, когда я вижу…
За окном — неистовый ливень, разрывающий тишину раскатами грома. Внезапная вспышка молнии на мгновение освящает класс — пустой, безжизненный. Девчонки нигде нет!
Снова наступает тьма. Свет исчезает, гром затихает — и в этой внезапной тишине отчётливо раздаются всхлипы. Это плач — дикий, почти истеричный, рвущий душу на части.
Не успеваю даже подумать — тело само движется на звук. И вот я вижу: под одной из парт сидит малышка. Она закрыла уши руками, зажмурила глаза, а по её щекам безостановочно текут слёзы. Вся она дрожит, словно осиновый лист на ветру.
Ни секунды не раздумывая, я хватаю её в объятия. Обнимаю крепко-крепко, укрываю своими руками, своим телом — словно пытаюсь заслонить от всего этого жестокого мира.
Замечаю рядом плед. Бережно укутываю её, словно куколку, — так, что виднеется лишь кончик носа. Поднимаю на руки, прихватываю подушку и направляюсь обратно в каморку. Там тихо. Там не слышно этого проклятого грома.И теперь уже совершенно не важно , что я думал буквально минуту назад.
Глава 7
Эллис
Я вылетаю из подсобки, в голове вихрь мыслей: «Какой же он придурок! Нет, ну вот серьёзно, ненавижу его!»
И тут — звук молнии. Такой громкий, устрашающий, что сердце замирает на долю секунды. Перед глазами мгновенно всплывает тот самый день…
Я в страхе забиваюсь под парту, закрываю уши руками и крепко зажмуриваюсь. В голове проносятся сцены из той тёмной, ужасающей ночи — они будто оживают заново. Меня трясёт — не знаю, от чего больше: от леденящего страха или от тяжести воспоминаний, которые давят на грудь, словно каменная плита.
Снова — ослепительная белая вспышка, а следом — оглушительный грохот, будто кто‑то ударил гигантским молотом по небесному своду. Звук протяжный, вибрирующий, он проникает в каждую клеточку тела. Я вздрагиваю всем существом, и слёзы начинают литься непрерывным потоком. Реальность размывается, сливается с кошмаром — я уже не понимаю, где настоящее, а где прошлое.
Слышу, как кто‑то подбегает ко мне, зовёт по имени — так нежно, так успокаивающе. Тёплые руки гладят по спине, лицу, осторожно перебирают волосы. Но слёзы всё льются и льются, я не могу открыть глаза, чтобы увидеть своего спасителя. Отчаянно хватаюсь за него, когда он подхватывает меня на руки и куда‑то несёт.
Я словно тону в одиноком, холодном, бушующем океане отчаяния. Волны страха накрывают с головой, но вдруг появляется моё единственное спасение — то, за что я сейчас ни за что не отпущу.
Моё спасение. Он тихо и аккуратно гладит меня по волосам, шепчет едва слышно:
— Элли, я тут, я с тобой. Всё хорошо, я рядом, мышка. Тише, тише…
Его пальцы снова скользят по волосам, потом по спине — так бережно, так осторожно, будто он боится, что от одного лишнего движения я рассыплюсь на тысячи осколков.
— Мышка, ну же, теперь всё хорошо, я с тобой, тише, — повторяет он, и его голос, мягкий и родной, постепенно проникает в сознание, растапливая ледяной комок страха.
Постепенно слёзы прекращаются. Я перестаю вспоминать тот день, осознаю, что больше не слышу раскатов грома. Понимаю: я здесь, в безопасности — с… Дэроком? И я сижу у него на коленях?
Осторожно отстраняюсь от его крепких объятий и оглядываюсь. Мы сидим в каморке на одном стуле — я на его коленях, лицом к нему. Моё лицо вспыхивает от смущения: он видел мою истерику, он успокаивал меня, и мы провели всё это время в таком положении?!
Вздрагиваю и замираю, перестав дышать, когда он осторожно вытирает слёзы с моих щёк.
— Успокоилась, мышка? — спрашивает он спокойным, ласковым голосом, от которого по коже бегут мурашки.
— Д‑д‑даа, — выдыхаю я, всё ещё поражённая тем, как быстро мир вокруг изменился.
А он вдруг крепко обнимает меня, зарывается лицом в мои волосы и глубоко вздыхает. Потом снова начинает гладить по спине — медленно, успокаивающе.
«Что здесь происходит?» — мелькает мысль. От всей этой ситуации я словно окаменела — не могу пошевелиться, не то что выдавить из себя хоть слово.
Но постепенно меня захватывает другое чувство — тёплое, трепетное. Чувство, что я сейчас нужна, что я в безопасности. Я ощущаю его обжигающие прикосновения, его дыхание у виска, его близость — такую волнующую, такую долгожданную… И вдруг осознаю, что страх ушёл, а на его место пришло что‑то новое, неизведанное.
Не раздумывая больше, я обнимаю его в ответ — крепко, искренне, отдавая всю ту благодарность и теплоту, что накопились в душе.
Он вздрагивает, но продолжает меня обнимать, а после слегка отстраняется. Но прежде чем я успеваю ощутить тоску и отчаяние от потери его прикосновений, он берёт моё лицо в свои большие тёплые руки и пристально смотрит в глаза — так глубоко, будто пытается прочесть все мои тайны. А после тихо произносит:
— Я тебя сейчас поцелую, но этот поцелуй не будет означать для нас ничего серьёзного. Ты согласна?
В голове всё переворачивается, мысли путаются — я больше не способна мыслить разумно. Единственное, что я отчётливо понимаю, — я жажду его обжигающих и ласковых прикосновений. Они такие опаляющие, такие волнующие, что без колебаний отвечаю:
— Да.
Он приближает свои губы к моим — сначала неуверенно, почти робко, словно без слов спрашивая: «Уверена?»
Но когда я отвечаю на поцелуй, всё меняется. Он становится страстным и глубоким, но одновременно невероятно нежным. Его губы исследуют мои, слегка покусывают, а затем снова дарят ласку. Он проникает в мой рот, касается моего языка — и всё это повторяется снова и снова. Мы целуемся так жадно, будто от этого зависит наша жизнь. А когда воздух заканчивается и мы, задыхаясь, отстраняемся друг от друга, он прижимается своим лбом к моему, глубоко вздыхает и крепко обнимает.
— Мышка, нужно ложиться спать, уже поздно. Посиди тут немного, — говорит он и аккуратно усаживает меня на стул.
Сам же принимается сооружать что‑то вроде лежанки на полу: находит матрас, расправляет плед и укладывает ту самую подушку, которую мы нашли раньше. Затем берёт меня на руки — легко, будто я невесомая кукла, — и бережно кладёт на импровизированную постель. Поправляет плед, которым я укутана, и ложится рядом, обнимая меня.
Я всё это время просто наблюдаю за происходящим в полном шоке, не в силах вымолвить ни слова. Поворачиваю голову в его сторону и внимательно смотрю на него. Он лежит с закрытыми глазами, с таким спокойным и безмятежным выражением лица, словно ничего необычного не произошло и не происходит прямо сейчас!
Внутри меня закипает возмущение. «Что это такое? — мечутся мысли. — Сначала без спроса утаскивает меня в подсобку, словно дракон своё сокровище, потом обнимает, потом целует… А теперь ещё и спать вместе предлагает?!»
Нет, мне, конечно, поцелуй понравился. Даже очень. Но это вовсе не значит, что мы должны спать вместе! Он же сам сказал, что поцелуй ничего серьёзного не означает!
— Спи! — бросает он командным тоном.
— Ха, а ты ничего не попутал? — не выдерживаю я. — Сам сказал, что поцелуй ничего серьёзного не будет значить, а теперь предлагаешь мне спать с тобой вместе? И вообще, руки свои убери! Чего это ты их распустил? И, кстати, как мне помнится, у тебя есть девушка! А ты со мной по подсобкам целуешься и руки распускаешь!
Он глубоко вздыхает, открывает глаза и смотрит на меня суровым взглядом. Но руки не убирает — наоборот, обнимает ещё крепче и притягивает меня ближе к себе, так что его голова ложится на мою макушку. Затем низким, чуть хриплым голосом произносит:
— У меня нет девушки. То, что она сама себе придумала и этот бред всем говорит, — это её проблемы. Наши семьи дружат очень давно, и из‑за этого мы с Ли знакомы с самого детства. В детстве мы часто играли вместе. Как‑то наши мамы пошутили, что, возможно, когда мы вырастем, мы с ней поженимся и благодаря нам наши семьи соединятся. А Линет восприняла эту шутку всерьёз и всё это время бегала за мной. Но это всё детские забавы, которые сейчас уже ничего не значат.
— Но ты же перед поцелуем сказал, что он ничего серьёзного для нас не будет значить?
— Да, мне сейчас не нужны отношения. Я тебя поцеловал, чтобы успокоить, и обещаю, что больше тебя не трону. Поэтому можешь спать спокойно.
— Э‑м‑м… Но ты сейчас меня обнимаешь и спишь со мной вместе!
— Мне спать больше негде. Это единственный матрас и подушка. И, более того, если ты будешь спать одна, то замёрзнешь и простынешь. А так — тепло от тела.
— Ладно, — неохотно соглашаюсь я. В глубине души я понимаю всю абсурдность ситуации и нелепость этих аргументов, но мне совсем не хочется, чтобы он перестал меня обнимать или оставил одну. Пусть только сейчас, только сегодня я побуду этой доверчивой дурочкой. Да, только сегодня…
— Мышка, а расскажи мне, почему ты боишься грозы? — неожиданно спрашивает он.
Я замираю от неожиданности — не уверена, что готова делиться этой тайной. Но потом, осознавая, сколько он сегодня для меня сделал, решаю, что могу доверить ему эту историю.Я глубоко вздыхаю и начинаю говорить ,голос звучит тихо, почти не слышно …
Глава 8
Эллис 13 лет назад
Это произошло, когда мне было четыре года. Я тогда попала в приют. Сама я не помню ничего: ни своих родителей, ни что произошло, ни как я оказалась здесь. Единственное, что мне известно, — из собственных документов. В примечании сухо, без намёка на сочувствие, написано: «В приют пришла сама, без документов и без личных вещей».
Вот так. А когда я подросла, одна из работниц приюта, тётя Марта, рассказала мне кое‑что ещё. Она говорила это шёпотом, оглядываясь по сторонам, будто боялась, что стены могут услышать:
— Когда ты появилась у нас на пороге, вся твоя одежда была в саже и крови. Ты не разговаривала — просто стояла и смотрела в пустоту, словно душа покинула твоё тело. Вызвали полицию, но те ничего не смогли найти: ни откуда ты, ни чья эта кровь, ни кто твои родители. Вообще ничего!
Так я осталась жить здесь. Только вот это место оказалось хуже ада.
Нас толком не кормили. Еду давали раз в день: какой‑то водянистый суп с плавающими капустными листьями или разваренную кашу, иногда — мутный компот. Очень редко — пару гниловатых яблок или сушёных груш, да ещё ломоть чёрствого хлеба. Мы помогали работникам приюта независимо от возраста — все без исключения работали: мыли холодные каменные полы, протирали пыль с ветхих шкафов, штопали старую одежду, превращая её в лоскутное безобразие. Те, кто постарше, помогали на кухне или трудились в запущенном саду, где росли кривые яблони и чахлый крыжовник.
А тех, кто отлынивал или не слушался, жестоко наказывали: били розгами до кровавых полос на спине, закрывали одних в тёмной чулане, лишали еды на сутки, нагружали ещё большим объёмом работы.
И вот, когда мне исполнилось шесть, в один злополучный день меня кто‑то запер в туалете. Душная, тесная каморка с затхлым запахом сырости. Из‑за этого я опоздала на обед. Естественно, мне никто не дал еды — и я ходила весь день голодная. Желудок сводило от голода, во рту пересохло, голова кружилась, а есть хотелось ужасно, до слёз.
Вдруг ко мне подошла Аннабель — добрая и отзывчивая девочка с веснушками на носу и косичками, заплетёнными розовыми ленточками. Она всегда делилась последним кусочком сахара и умела рассмешить даже в самый хмурый день. Она протянула мне три куска хлеба и тихо, заговорщицки, сказала, что спрятала их специально для меня. Её глаза светились добротой, и я поверила ей, поблагодарила и взяла хлеб.
Но едва я успела съесть один кусочек, как в комнату вбежала наша управляющая. Её лицо исказила ярость, голос прозвучал резко и холодно, как удар хлыста:
— Кто из вас посмел воровать?!
Она окинула взглядом комнату и тут же заметила меня — с кусками хлеба в руках. Оказалось, Аннабель вместе с несколькими ребятами пробрались на кухню и съели половину припасов: что‑то надкусали, что‑то просто испортили. А вину решили свалить на меня!
Я отчаянно пыталась объяснить, что не виновата, умоляла поверить мне, показывала на Аннабель, но никто не слушал. Вдобавок они подкинули хлеб ещё одному мальчику — тихому, хрупкому парнишке с большими испуганными глазами, который и слова против сказать не мог. Его звали Кристофер, ему было всего четыре года — почти как мне, когда я сюда попала.
Нас высекли розгами. Били сильно, безжалостно — ни крики, ни плач, ни мольбы о пощаде не остановили их. Плеть свистела в воздухе, оставляя жгучие полосы на коже. Больше всего досталось Кристоферу: это было его второе наказание за неделю. После порки нас заперли одних в комнате на целых три дня — без еды, без воды, в полной тишине, нарушаемой лишь нашими всхлипами и тихими стонами боли.