Русская демонология. Мертвецы о железных зубах, змеи-прелестники и кикимора кабацкая

Полночь. Мыши засвистели,

Глухо крякнул домовой…

Стучит, гремит Кикимора от утра до вечера,

свистит, шипит Кикимора со вечера до полуночи…

Не черен, не зелен, но таков, каков я

В серых сумерках в избе страшно: в оконце месяц подглядывает, тихонько пошуршивают мыши, а на чердаке кто-то скрипит и вздыхает. Вдруг – трам-тарарам! – шум, ерзанье… Загремит чугунками, вылезет из-под печки черный ком – кубарем покатится. Подумаешь: кошка! А кошки-то дома и нет… Скорей свечу зажигай, чтобы хозяина вспугнуть, он света боится – как-никак нежить.

В поздних этиологических легендах происхождение домового связывают с падшими ангелами, ставшими духами-хранителями локусов, или утаенными детьми Евы. Все, кого Адам с Евой постеснялись показать Богу, стали «силой темной: лесовыми по лесам, водяными по водам, домовыми по домам…» [83. С. 87]. Однако в архаических верованиях домовые духи или божества связаны с культом предков, поскольку домовой ведет свой генезис от первого хозяина дома – это родовой дух, оберегающий потомков. Если при закладке дома не была принесена строительная жертва, то первый вошедший в новый дом вскоре умрет, после чего его душа станет мифологическим хозяином-покровителем [121. С. 124], именно поэтому в новый дом первыми пускают кошку или петуха[2].

Вместе с тем домовой – тень нынешнего хозяина, сверхъестественный двойник, показывающийся в его облике. «Он такой маленький мужичок, на хозяина похож» [59. С. 13] – каковы хозяин или хозяйка, таков и домовой. «А бывает, домовой обращается и в людей, и в зверей. Раз девушка одна рассказывала: поговорила она дома с отцом, выходит, а он во дворе стоит. Девушка в дом – отец спит. А знать, тот, во дворе который, домовой был» [163. С. 19]. Не случайно гибель духа-двойника означает смерть хозяина или кого-либо из домочадцев, а само столкновение с ним – верное предвестье кончины.

Вера в домового духа-покровителя является общеславянской. У южных славян он предстает в зооморфном, змеином облике – это домовая змея: змия-стопанка (болг.), змиjа-чуваркуча (серб.), у западных славян, из-за близости европейской традиции, это малый народец, подпольные карлики-краснолюдки [50. С. 154]. У восточных славян домовой дух бывает зооморфным – это ласка, заплетающая лошадям косички: «Само-то ведь дед-домовой, это ласка, зверек такой. Ушки черненьки. Она скотину нову не любит, завьет гриву-то <…> Это-то домовейко и был, ласка-то» [162. С. 45], а также домовой уж, жировая змея, или любой другой гад: «Домовой хозяин есть. Он бывает и крысой большой, и гадом» [162. С. 45]. При этом зооморфные образы домового могут быть обособленными, восприниматься как самостоятельные персонажи, или, напротив, наслаиваться на антропоморфный образ[3].

Помимо змеи и ласки, в обликах домового проявляются черты коня, петуха и других животных, связанных со строительной жертвой. Так, в быличке домовой давит человека, обернувшись теленком [166. С. 3–4]. Еще одно популярное воплощение домовых духов, в том числе овинника и банника, – черная кошка или собака. «Смотрю: кот на двери черный! Глазишши такие, светлые! Шипел-шипел – раз! – на меня. И задавил, лапами-то за горло» [165. С. 67]. Или: «Вот с этого подполья (вот как теперь с места не сойти) подпольницу высвистнуло – и из подполья вылезло и вот плывет по земь ко мне, волосы черные и долгие, вот такие черные и долгие, и плывет, вот такие когти, ко мне, вот так плывет – во, из подполья-то. Будто бы как собака така, с темными глазами, так ко мне плывет» [121. С. 159].

Наиболее устойчивым в русской традиции является мужской антропоморфный облик домового: его стереотипный образ, вышедший за пределы традиционной культуры и популярный в медиа – «маленький дедушка, и борода длинная-длинная, по полу аж волочится» [161. С. 80]; «низенький, толстой, борода вот эка» [165. С. 63], однако в фольклоре домовой может изображаться в самых фантастических и гротескных обличиях. «Видит, кто-то вышел мохнатый – и такой верзила! Зыбку качает с ребенком. И хохочет, и хохочет! Лицо белое-белое, а сам весь чернущий» [165. С. 61].

Вместе с тем домовой хозяин невидим и свое присутствие обозначает звуком. «А то было с печки соскочит неизвестно что: с печки на шесток, с шестка на пол и копытцами защелкает, а ничего не видишь» [166. С. 4]. Показывается он и в облике неявственного призрака – и тогда говорят, что домовой постенью ходит, т. е. это некое кошмарное видение, по ряду косвенных признаков ассоциирующееся с давящим человека домовым.

«Есть такой постень – черт, нечистая сила. Входит он в щель окна, в форточку. Лежишь в темной избе, а он тут и войдет. Давит грудь. Я раз держала его в руках, так словно ноги собачьи, а тает как воск. Твердишь молитву, а он не отходит. Прошлую неделю сноху оттаскал за волосы, схватил за груди, хотел бросить на кровать. Ну, тут спрашиваешь: “К добру или к худу?” Он твердит: “К ху…” или “К до…” – и все жужжит, жужжит, и делаешься недвижима. Говоришь, читаешь молитвы и чувствуешь себя хорошо. Постень приходил к нам часто, когда мать болела, в прошлом году» [247. С. 178].

Нередко его облик приобретает демонические черты, напоминающие об иномирной, нечистой природе домового – это шерсть, рога, длинные когти, страшная физиономия, холодное тело черта. «И вот как ночь, так мне страшилище казалось. Вот даже не описать. Длинные волосы, лицо какое-то страшное, страшное обязательно. Вот типа обезьяньего что-то такое. Похоже на обезьяну, но не обезьяна. Прямо видно, что бородой обросло, как борода. <…> Заденешь, как сталкивать-то станешь – холодное-холодное» [59. С. 13]. В одном из мифологических рассказов также дается подробное описание монструозного, давящего мужика домового: мохнатого, когтистого, с красными, как огонь, глазами и двумя рядами черных зубов [215. С. 143].

Множественные наименования домового указывают на его статус предка, главы дома, и тогда он хозяин, батаман, дедушко, суседко; места обитания: дворовой, подпольник, клетник, хлевный, запечник – или функции: гнетко, лизун, навной [136. С. 101–103]. Может показаться, что это имена разных домовых духов, выполняющих какую-либо специфическую задачу, но по сути это раздробление единого образа домового.

Домовой не ограничен в передвижении и возникает в самых разных уголках крестьянского подворья, но центральный локус, связанный с домовыми духами, духами очага, – печь и припечное пространство, голбец, поскольку культ предков перекрещивается с культом огня [203. С. 223], и «хозяин огня» является в том числе мифологическим предком-покровителем. Если заглянуть в голбец, можно увидеть домового. «Раньше-то вот подвалы, голбцы зовут, голбцы. И вот двери-то были в голбец-то вот за печью. Ходили. Она [бабушка] легонечко наклонилася: суседиха там зыбочку качает, говорит: “А-а! А-а!” Синенький огонек горит, как свецка…» [59. С. 14].

Также домовой не прочь поселиться в красном углу, либо, напротив, в темных, тараканьих углах: на чердаке, в подполе, откуда по ночам доносятся странные звуки, вой, топот и шуршание, а то и вылезает страшный подпольник, ведь «батаман в подполье живет, не в доме» [59. С. 18]. Домовой не терпит, когда кто-то ложится на его место или поперек «тропы домового» в доме – так, в облике страшного черного кота он душит мужика, который улегся прямо на тропе [165. С. 67]. За пределами избы домового, вобравшего в себя все производные образы духов хозяйственных построек, можно встретить в хлеву, где он ухаживает за животными или мучает их. И, конечно, ничто не помешает домовому прописаться в квартире: современные рассказы о сверхъестественном описывают проявление невидимой беспокойной «сущности». «В городских квартирах он тоже водится. Жили где-то студенты (я вот не помню точно). К ним повадился батаман. Они и перестукивались с ним. Вот сидят они, говорят: “Чисто денег нет. Хлеба не на что купить”. Он откуда-то свистнул и притащил деньги им» [59. С. 14–15][4].

Как и вся нечистая сила, домовой показывается по ночам, в сумерках – в любой части двора. То за печью завозится, заухает, то в яслях зашуршит… Увидеть духа во плоти гораздо проще на святочной и пасхальной неделе, нежели в иные дни. «Раньше их было много. <…> Как церкви разрушили, так они и исчезли. Ночью надо смотреть было суседку. В страшные вечера казались» [59. С. 18].

Не стоит обижать домового, ведь из всей нечисти он один ближе к людям, чем к Сатане, его демоническая натура сглаживается. «Домовушка должен быть тот же шишига, то ись дьявол, по крайности прежде был шишигой, а теперь, видится, обрусел» [195. С. 246]. Тем не менее в разных традициях домовой может в той или иной степени проявлять как патронажные, так и «полтергейстные» функции [136. С. 120]. Региональные описания домового разнятся: на Русском Севере особое распространение получает образ домового-хозяина, без которого «дом не стоит» (что не исключает его негативных проявлений), в то время как ближе к южнорусским областям – образ беспокойного, проказливого духа, с чьим пребыванием в доме вынуждены мириться. Примечательно, что в локальных восточнославянских традициях (например, в Полесье) злокозненный домовой сближается с чертом, ходячим мертвецом [47. С. 146].

В ипостаси покровителя домовой следит за домом, обеспечивает его благосостояние. Так, чтобы завести дружбу с ним, рекомендуют, как и в случае с запродажей души лешему, самому встретиться с хозяином. Для этого сохраняют свечу и красное яйцо с пасхальной заутрени, а затем ночью, до петухов, идут в хлев, где произносят слова: «Дядя дворовый, приходи ко мне, не зелен, как дубравный лист, не синь, как речной вал, приходи таким, каков я, – я тебе христовское яичко дам!» [88. С. 158]. Предполагается, что домовой явится к заклинающему под видом его двойника, и уж тогда с ним можно будет договориться.

У хозяина, который дружен с домовым, во всем угождает ему и угощает, все спорится: скотина ухожена и накормлена, в доме ладно, богатство не переводится[5]. До сих пор живы реликты подношений домовому в виде молока с печеньем, которые ставят в угол в надежде, что кто-то их отведает, но в традиционной культуре к кормлению предка относились серьезно. «Пищу специально оставляли непокрытой на печи, чтобы ее могли есть домовые или покойники» [163. С. 21]. На Ефрема Сирина (7 февраля), «домовые именины», домового ритуально кормили, чтобы он берег скот [287. С. 147].

Но можно ли обуздать вредоносного домового?

К добру или к худу?

В некоторых случаях домовой воспринимается как нечистая сила, беспокойный дух, лишившийся связи с родом и оттого опасный. По этой причине нельзя оставлять домового в старом доме, его обязательно приглашают с собой в новый: «Домовой, домовой, поедем со мной!» [59. С. 14]. Перевозят хозяина в горшке, лапте, валенке или в чем придется – смешно-то смешно, еще скажут, что хозяйка «чортей в корете по улицы возит» [112. С. 83], но покинутый домовой, горюющий на пепелище очага, к которому он привязан, – существо страшное и одинокое. Главное случайно не стравить двух домовых, своего и чужого, оставленного прежними хозяевами.

«Приехали новые хозяева со своим домовым, тут и сошлись два домовых. Старый нового выгоняет. Вот и пошла у них вражда. Наступит, быват, ночь, пойдут плетками хлестать по стенам, и идет шум по всему дому. Думали, думали хозяева, как избавиться от старого домового, и надумали, открыли дверь и сказали: “Уходи, уходи, у нас свой хозяин”. Так и прогнали» [163. С. 52].

С другой стороны, в севернорусских областях возникает понимание домового не как хозяина рода, а как хозяина постройки [136. С. 112]. Если люди селятся в чужой дом, не попросившись у домового, он начнет их изводить: скидывать ночью с кровати, мучить скотину, греметь и пугать. Счастья в доме не будет – он скоро сгорит. «Как вечер, бывает, ходит наверху. Никого нет. Все стучит в переднем углу и кашляет. Год не прошло – дом сгорел. Гореть начал с переднего угла. Весь совсем сгорел. Потом новый дом на том месте построили – опять все не по ладу: стучало все, скотина дохла, куры не неслись, молоко портилось – все плохо» [59. С. 16]. Недовольный домовой выживает новых хозяев из дома, подобно полтергейсту-кикиморе. «У ней в доме, как полночь, все гремит во дворе, на повети, так и дрогнешь!» [166. С. 5]. В таком случае остается лишь попроситься у домового, поднести хлеб-соль и надеяться, что он примет жильцов.

Свой хозяин водится в каждом доме, даже в нежилой избе, «есть и отшельники-домовики: они поселяются в пустых фатерах, в которых проезжие и прохожие останавливаются на роздых» [190. С. 198], и потому ночевать, не спросившись у него, нельзя. Другое дело, что существо, обитающее в нежилом доме, куда ближе к злому духу или нечистому мертвецу, нежели к домовому хозяину.

«Однажды мужичок заблудился. Шел-шел, кругом никого, и вдруг увидел избушку. Заходит, видит: икона в углу висит, мужик и молвит: “Матушка-избушка, пусти меня ночевать, спаси от темной ночки!” Лег спать. Вдруг ночью кто-то его стал швырять да по избе таскать… Мужик так испугался, что сразу нашел дорогу домой. Говорят, это его домовой так отделал, то ли не понравился ему мужичок, то ли разрешения переночевать спросил только у избушки, а надо было к нему, хозяину, обратиться» [161. С. 91].

Этот мотив повторяется и в рассказах о лесной избушке, где на постой просятся у лешего.

Известно, что домовой не только следит за хозяйством и ухаживает за животными, но и мучает скотину, которая ему не по нраву – мастью не вышла, ведь каждый домовой питает пристрастие к определенной масти: вороной – если он сам вороной, пегой – если сам пегий. «Если он лошадку любит, он ее расчешет, размажет, не любит – все от нее заберет и гоняет по хлеву» [59. С. 15]. «Разве это лошадь, это кляча» [195. С. 249] – отзывается недовольный домовой о новой лошади; про таких животных говорят, что они пришлись «не ко двору». «А у меня серых овец не любила [ласка], дак все гоняла овец до ноци, не любила <…> Заберется на спину и гоняет» [162. С. 45]. Домовой всю ночь гоняет нелюбимую скотину, причем загнать ее он может до смерти, не дает есть, щиплет, щекочет – так, что наутро та в мыле и вся дрожит, – обмазывает грязью, губит приплод, выщипывает шерсть, как кикимора: «Спина вся обглодана, шерсти нету у овец» [32. С. 110]. Вредить подобным образом может и чужой домовой, по злобе напущенный колдунами.

Чтобы домовой не мучил скот, в хлеву нужно держать козла, которого он боится. «Она [ласка] козлиного духу не любит. Козла надо, вонючего козла» [161. С. 105]. Отмечается, что склонен гонять животных именно зооморфный домовой в виде ласки: «Вобще-то дедушко добрый, это, говорят-де, зверек такой есть – ласка, вот он обижает» [161. С. 79]. Действительно, есть локальная тенденция к разграничению ипостасей домового-доможила – духа-покровителя, живущего в доме, и дворового, который ухаживает за скотом в хлеву или, напротив, мучает его [103. С. 325]. Однако чаще всего номинации домовой и дворовой являются синонимичными, относящимися к одному персонажу, и лишь в некоторых областях происходит их четкое различение [136. С. 101].

Ночами домовой изводит и животных, и хозяев. «Спать боюсь. Только глаза закрою, так Тихон Трифонов из погребца выходит и целоваться лезет, с бородой такой» [31. С. 100]. Он пугает, расцарапывает лицо в кровь [163. С. 26] и сильно, до синяков, щиплется: «Руки все в пятнах синих. Так если нигде не ударялась – так что? Домовой кусат» [163. С. 24], причем щипки и укусы либо ничем не мотивированы, либо служат наказанием за неправильное поведение или предупреждением о грядущих бедах: «Домовой давить будет, если двойной такой синяк, скажут, домовой укусил – это перед покойником» [162. С. 40].

Помните серию картин И. Г. Фюссли «Ночной кошмар», где отвратительного вида демон-инкуб восседает на груди спящей, удушая ее и наводя чудовищные видения?.. В европейской традиции популярны представления о марах, давящих людей во сне; у западных и южных славян подобным промышляет демон змора [127. С. 343], а у восточных славян – домовой, это его персонажеобразующая функция. И действительно, по ночам домовой наваливается на человека, душит и «гнетет» его во сне, оправдывая прозвище – гнётушка: «Это гнётушка гнетет» [162. С. 41]. Некоторые информанты пытаются логически объяснить свои кошмары: «Меня тоже давливал. Давливал. Но это прилив крови» [166. С. 7], но мы-то знаем, что это не сонный паралич, а домовой. На кота тоже не следует грешить: «Меня всю ночь давил домовой. Лежу я на спине, подходит ко мне котик. Я говорю: “Котик, котик!” – и глажу его. А он говорит: “Я не котик, я домовик!” – да как придавит меня!» [138. С. 282].