- -
- 100%
- +
— Она спросила, когда ты расскажешь маме, что они будут чаще видеться, — напомнила Анна. Она поднялась и остановилась напротив мужа, впервые за утро увидев, что тот слегка отвёл глаза. — Значит, вы обсуждали будущее. С ней. С восьмилетним ребёнком. Пока я ничего не знала.
— Я говорил с Соней очень осторожно, — произнёс Максим после короткой паузы. Он снова выбрал не отрицание, а более удобное объяснение. — Дети чувствуют напряжение раньше взрослых. Она давно понимала, что между нами что-то не так.
— Между нами что-то было не так, потому что ты жил на две семьи, — сказала Анна. Ей хотелось подойти ближе, заставить его хотя бы раз отступить, но между ними оставалось привычное расстояние в несколько шагов, на котором они годами обсуждали детей, работу и бытовые дела. — Не превращай последствия своей измены в детскую проницательность.
Максим посмотрел на дверь спальни, затем снова на жену. В его лице появилось раздражение человека, которому надоело повторять разумные доводы.
— Поговорим вечером, — сказал он, направляясь в ванную. — Сейчас мне нужно принять душ, а тебе лучше привести себя в порядок. Соня не должна увидеть тебя в таком состоянии.
Анна не сразу поняла, что именно он имеет в виду. Она подошла к зеркалу и увидела женщину с бледным лицом, красными глазами и растрёпанными волосами; ничего страшного, ничего безумного, просто человек, который за одну ночь потерял привычное представление о своей жизни. Но Максим уже успел превратить и этот вид в очередное доказательство того, что мать неспособна сохранять спокойствие.
— В каком именно состоянии? — спросила она, поворачиваясь к мужу. Анна поймала его за запястье, когда он проходил мимо, и почувствовала, как тот сразу напряг руку. — Скажи. Я хочу услышать, что ты говоришь обо мне дочери.
— Я не говорю о тебе ничего плохого, — ответил Максим, глядя на её пальцы. Он не вырывался, но всем телом показывал, что прикосновение неприятно. — Я объясняю ей, что мама переживает тяжёлый период и ей нужно относиться к тебе бережно.
— Бережно, — повторила Анна, медленно отпуская его. На коже мужа осталось несколько светлых следов от её ногтей, и Максим сразу потёр запястье, хотя она не сжимала сильно. — Поэтому она скрывает разговоры с твоей любовницей.
— Она ничего не скрывает, — возразил он и открыл дверь ванной. Из тёмного помещения пахнуло прохладой и его вчерашним одеколоном. — Если хочешь поговорить с Соней, говори. Только не заставляй её отвечать за поступки взрослых.
Максим закрыл дверь. Через несколько секунд зашумела вода, и этот обычный утренний звук оказался почти оскорбительным: муж принимал душ в их ванной, готовился к рабочему дню и оставлял жену разбираться с ребёнком, которого сам три месяца приучал к будущей жизни.
Анна вернулась к зеркалу. Она собрала волосы,умылась холодной водой и долго смотрела, как капли стекают по коже, не возвращая лицу прежнего выражения. Потом нанесла немного крема, провела тушью по ресницам и сразу стёрла её, потому что попытка выглядеть как обычно показалась хуже слёз.
Соня проснулась в половине седьмого. Сначала в детской скрипнула кровать, потом зашлёпали босые ноги, а через несколько мгновений дочь появилась в коридоре в пижаме с маленькими лисами, прижимая к груди планшет.
— Мам, ты уже пришла? — спросила девочка, сонно щурясь. Увидев Анну, она просияла и побежала к ней, едва не поскользнувшись на гладком полу. — Я ждала, но потом заснула. Торт остался? Оксана сказала, что утром можно.
Анна опустилась на корточки и обняла дочь. Соня была тёплой после сна, её волосы пахли подушкой, а маленькое тело доверчиво прижалось к матери с такой естественностью, что на несколько секунд всё произошедшее ночью стало казаться невозможным.
— Остался, — ответила Анна, поглаживая девочку по спине. Она закрыла глаза и прижалась щекой к её макушке, стараясь запомнить это ощущение раньше, чем Максим снова объяснит кому-нибудь, что дочери не хватает материнской близости. — Но сначала завтрак. Торт вместо каши мы всё-таки не будем есть.
— Папа разрешает иногда, — заметила Соня, отстраняясь. Девочка сказала это без упрёка и тут же потянула мать за руку в сторону кухни. — Он говорит, что один неправильный завтрак не разрушит жизнь.
Анна почувствовала короткий укол раздражения, но сразу подавила его. Соня не виновата, что отец последние месяцы старательно становился весёлым родителем, пока матери оставались уроки, режим, врачи и необходимость произносить неприятное слово «нельзя».
— Папа иногда любит красивые фразы больше полезной еды, — сказала она, поднимаясь. Анна улыбнулась и слегка коснулась пальцем кончика Сониного носа, чтобы дочь не услышала в словах злости. — Давай договоримся: сначала нормальный завтрак, потом маленький кусок торта.
— С кремовой розой? — спросила Соня, сразу забыв об отцовской философии. Она запрыгнула на стул и поставила планшет рядом с собой. — Я вчера хотела синюю, но Оксана дала цветок Свете. Там осталась жёлтая?
— Найдём тебе жёлтую, — пообещала Анна, открывая холодильник. Она достала молоко, яйца и контейнер с ягодами, стараясь двигаться спокойно, хотя взгляд постоянно возвращался к планшету. — Только планшет убери со стола. Мы договорились, что за едой никаких экранов.
Соня послушно взяла устройство и понесла его в комнату. На экране на мгновение вспыхнул список недавних вызовов, и Анна увидела имя «Лера» возле маленькой фотографии светловолосой женщины, но дочь сразу погасила экран, не заметив материнского взгляда.
Анна отвернулась к плите. Масло на сковороде начало тихо шипеть, когда она разбила яйца, и привычное движение немного успокоило: скорлупа треснула, белок растёкся, желток остался целым. Простые вещи подчинялись понятным правилам, и только человеческая жизнь могла полтора года выглядеть цельной, уже давно расколовшись изнутри.
Соня вернулась, забралась на высокий стул и принялась болтать ногами. Анна поставила перед ней стакан с водой, нарезала яблоко и несколько секунд не решалась начать разговор, потому что любое неосторожное слово могло заставить девочку защищать отца или почувствовать, что она сделала что-то плохое.
— Сонюш, — произнесла Анна, раскладывая омлет по тарелкам. Она села напротив, но не стала сразу смотреть дочери в глаза, чтобы вопрос не выглядел требованием. — Вчера ты разговаривала с Лерой. Это та самая Лера, которая работает с папой?
— Да, — ответила Соня и потянулась за кусочком яблока. В её голосе не было ни напряжения, ни испуга, а значит, ребёнок действительно не считал разговор запретным. — Она не прямо у папы работает. Она иногда помогает ему с детьми, которые грустят, когда родители ругаются.
Анна сжала вилку. Металл упёрся в кожу, но боль помогла сохранить лицо спокойным.
— Вы часто разговариваете? — спросила она, разрезая собственный омлет на маленькие ровные части. Еда не вызывала никакого желания, однако Анна продолжала водить ножом, чтобы руки были заняты. — Я просто вчера удивилась. Не знала, что вы так хорошо знакомы.
Соня подняла глаза. Она перестала жевать, и на её лице появилось лёгкое недоумение.
— Ты же знаешь Леру, — сказала девочка, проглотив яблоко. Она чуть склонила голову, повторяя знакомый жест Валерии, и от этого движения у Анны сжалось сердце. — Папа говорил, что ты знаешь.
— Я встречала её на работе, — осторожно ответила Анна. Она положила нож рядом с тарелкой и сложила ладони, чтобы дочь не заметила, как дрожат пальцы. — Но я не знала, что вы с ней дружите.
Соня нахмурилась. Девочка посмотрела в сторону коридора, откуда доносился шум воды, будто хотела убедиться, что отец ещё в ванной.
— Мы не прямо дружим, — объяснила она, понизив голос. — Она просто иногда бывает с нами. Папа сказал, что тебе тяжело говорить про Леру, поэтому лучше не спрашивать, пока ты сама не захочешь.
Анна почувствовала, как холод возвращается в пальцы. Максим не просил ребёнка лгать; он сделал нечто гораздо удобнее — объяснил, что молчание является заботой о матери.
— Почему мне тяжело говорить про неё? — спросила Анна, заставив голос остаться мягким. Она слегка улыбнулась, хотя мышцы лица не слушались. — Папа объяснял?
Соня пожала плечами и взяла вилку. Она размазала желток по тарелке, рисуя жёлтую дорожку, и ответила не сразу.
— Потому что бабушка умерла, — сказала девочка наконец. — И ты после этого грустная. Папа говорил, что взрослые перемены могут сделать тебе ещё грустнее, поэтому нам надо подождать, пока ты будешь готова.
Анна смотрела на дочь и чувствовала, как слова Максима проходят через детский голос, становясь ещё страшнее. Он использовал смерть её матери не только в соглашении и разговоре о месте жительства Сони; он сделал материнское горе причиной, по которой ребёнок должен скрывать от неё новую женщину отца.
— Какие взрослые перемены? — спросила Анна, хотя знала, что не должна торопиться. Она провела ладонью по столу, убирая невидимую крошку, и постаралась придать вопросу обычное любопытство. — Что именно тебе рассказывал папа?
Соня снова посмотрела в коридор. Теперь в её глазах появилась осторожность, но не страх перед матерью — страх нарушить правило, установленное отцом.
— Он говорил, что вы можете жить не вместе, — призналась девочка, опуская вилку. Её плечи слегка поднялись, словно она ожидала, что сейчас случится что-то неприятное. — Но ты всё равно останешься моей мамой. Просто у тебя будет больше времени работать и ездить куда хочешь, а я буду иногда у тебя, иногда у папы.
Анна медленно вдохнула. Воздух вошёл в грудь, но не принёс облегчения; внутри будто лежал тяжёлый камень, не позволявший лёгким раскрыться полностью.
— Когда он это сказал? — спросила она, стараясь не смотреть слишком пристально. Анна потянулась к дочери и поправила выбившуюся прядь, показывая прикосновением, что не сердится. — Давно?
— Не очень, — ответила Соня и задумалась, поджимая губы. — Когда мы катались. Там ещё музыка была громкая, и Лера купила мне шоколад, потому что я упала.
— Вы были на катке втроём? — уточнила Анна. Перед глазами вспыхнуло сообщение Максима, полученное в один из ноябрьских вечеров: «Мы с Соней задержимся, решили покататься, поужинай без нас». Анна тогда сидела в офисе, проверяла материалы к его утреннему выступлению и радовалась, что отец проводит время с дочерью. — Папа, ты и Лера?
— Да, — кивнула Соня, окончательно успокоившись, потому что мать говорила ровно. — Лера сначала не хотела кататься, но папа уговорил. Она смешно машет руками, когда боится упасть. А потом она всё-таки упала, и мы долго смеялись.
Анна тоже улыбнулась. Улыбка получилась болезненной, однако Соня приняла её за реакцию на весёлый рассказ.
— А ещё куда вы ходили вместе? — спросила она, наливая дочери воды. Стакан звякнул о край кувшина, и Анна поставила его осторожнее. — Мне интересно, чем вы занимались.
Соня оживилась. Она начала загибать пальцы, вспоминая поездки, которые для неё были простыми хорошими днями.
— Мы были в кафе с кошками, но там одна кошка поцарапала папу, потому что он гладил её против шерсти, — рассказывала девочка, улыбаясь. — Потом выбирали подарок Вике, и Лера сказала, что нельзя дарить человеку то, что нравится тебе самой. Ещё мы ездили в большой книжный, где есть лестница до потолка, а потом были в парке. Там Лера научила меня делать фотографии, чтобы солнце было сбоку, а не прямо в лицо.
Три месяца. Кафе, каток, магазин, парк, разговоры по планшету и подарки. Максим не просто однажды случайно познакомил дочь с любовницей, а постепенно вплетал её в жизнь ребёнка, создавая общие воспоминания, шутки и маленькие правила.
— Ты несколько раз рассказывала мне про папину знакомую Леру, — сказала Анна, и память действительно возвращала отдельные фразы. Соня показывала фотографию кота и говорила, что Лера умеет снимать лучше папы; однажды принесла домой красивую закладку и объяснила, что её выбрала папина коллега. — Я думала, вы встречались случайно, когда папа был по работе.
— Папа так и говорил, — ответила девочка, беря кусочек омлета. — Что вы с Лерой знакомы и всё нормально. Он сказал, ты не против, просто пока не хочешь с нами ходить.
Анна опустила глаза. В этом и состояла точность его плана: Соня не скрывала Валерию, а мать не задавала вопросов, потому что всё происходило на виду, под видом обычного общения с коллегой. Если дочь упоминала Леру, Максим подтверждал знакомство и тут же объяснял поездку работой, случайной встречей или общей компанией.
— Я никогда не говорила папе, что не хочу ходить с вами, — произнесла Анна. Она сказала это прежде, чем успела решить, стоит ли опровергать отцовские слова прямо сейчас. — Он меня не приглашал.
Соня застыла с вилкой у рта. На лице ребёнка появилось растерянное выражение, которое Анна сразу возненавидела, потому что именно его хотела избежать.
— Но ты всё время работаешь, — сказала девочка после паузы. Она опустила вилку и посмотрела на мать серьёзно, почти по-взрослому. — Папа говорил, тебе лучше, когда мы не мешаем.
Анна почувствовала, как боль медленно поднимается от живота к груди. Она вспомнила десятки вечеров, когда Максим забирал Соню, а саму Анну оставлял с работой, которую нужно было закончить к его выступлению, встрече или поездке; теперь эти вечера стали доказательством, что семье без неё было лучше.
— Вы мне не мешаете, — сказала Анна, протягивая руку через стол. Она накрыла маленькие пальцы дочери своей ладонью и почувствовала, как Соня сначала напряглась, а потом расслабилась. — Иногда я много работаю и устаю. Это правда. Но я никогда не хотела, чтобы вы уходили куда-то без меня потому, что мне лучше одной.
— Тогда почему ты не ходила? — спросила Соня. В её вопросе не было обвинения, только искреннее непонимание, и от этого Анне стало ещё больнее.
— Потому что меня никто не звал, — ответила она и сразу поняла, что сказанное слишком близко к обвинению отца. Анна погладила дочь по руке и добавила спокойнее: — Папа говорил, что вы проводите время вдвоём, и я считала это хорошим. Мне нравилось, что у вас есть свои дни.
— Лера иногда просто приходила, — объяснила Соня. Она высвободила руку, чтобы взять стакан, и выпила несколько глотков. — Папа говорил, что так веселее. Она правда весёлая и почти никогда не устаёт.
Анна почувствовала, как слова попали точно в самое болезненное место. Дочь не хотела сравнивать женщин, но Максим уже дал ей необходимые признаки: одна молодая, весёлая и не устаёт, другая постоянно работает, грустит после смерти матери и нуждается в бережном молчании.
— Все люди иногда устают, — сказала Анна, заставив себя не защищаться перед ребёнком. Она потянулась к тарелке, хотя есть не собиралась, и отрезала маленький кусок омлета. — Просто не все показывают это детям.
— Лера показывает, — возразила Соня, подумав. — Она однажды сказала, что устала быть тайной. Но потом папа рассердился, и они думали, что я не слышу.
Анна замерла. Кусок омлета остался на вилке, а рука зависла над тарелкой.
— Когда это было? — спросила она. Голос прозвучал слишком резко, поэтому Анна сразу опустила вилку и смягчила тон. — Прости, солнышко. Я просто не поняла, что она имела в виду.
Соня пожала плечами. Она не придала словам Валерии особого значения, потому что отец, вероятно, сразу нашёл объяснение.
— В машине, после книжного, — ответила девочка. — Лера сказала, что ей надоело сидеть сзади и делать вид, будто она просто знакомая. Папа сказал, что ещё рано и тебе будет больно. Потом они замолчали.
Анна увидела эту сцену слишком ясно. Валерия сидит на заднем сиденье рядом с Соней, Максим ведёт машину, а между ними происходит разговор о женщине, которая в это время, возможно, ждёт дома или работает над его материалами. Они обсуждают, когда именно ей следует сообщить, что семейная жизнь уже поделена без неё.
— А потом папа объяснил, что взрослые иногда перестают любить друг друга, — продолжила Соня, ковыряя вилкой омлет. Теперь девочка говорила тише, потому что снова почувствовала напряжение матери. — Но это не значит, что кто-то плохой. Просто любовь заканчивается, а потом можно найти новую.
Анна медленно выпрямилась. Она хотела спросить, говорил ли Максим, что именно его любовь закончилась, или он уже от имени обоих родителей объявил их брак пустым. Ответ был очевиден, но услышать его от Сони казалось необходимым.
— Он сказал, что я его больше не люблю? — спросила Анна. Она старалась говорить спокойно, однако дочь всё равно подняла глаза и внимательно посмотрела на её лицо.
— Он сказал, вы оба устали, — ответила Соня после небольшой паузы. — И ты сама будешь рада, когда не надо будет всё время думать про дом. Ты сможешь больше работать и ездить в другие страны, как тётя Марина.
Анна прикрыла глаза. Марина была её университетской подругой, разведённой, без детей, часто путешествовавшей по работе. Максим когда-то шутил, что Анна тайно завидует её свободе, и теперь превратил старую безобидную шутку в план будущей жизни жены.
— Я не хочу уезжать от тебя, — сказала Анна, снова открывая глаза. Она произнесла это медленно и ясно, чтобы дочь запомнила не только слова, но и голос. — Ни ради работы, ни ради путешествий. Я никогда не говорила папе, что хочу жить отдельно от тебя.
Соня опустила взгляд. Её нижняя губа дрогнула, и Анна сразу поняла, что зашла слишком далеко: девочка начала осознавать, что один из родителей говорил неправду.
— Папа врал? — спросила она, почти шёпотом. Соня сжала край пижамной кофты и потянула ткань вниз. — Он сказал, что вы просто пока не можете спокойно поговорить.
Анна поднялась со своего места, обошла стол и села рядом с дочерью. Она обняла Соню за плечи, прижала к себе и почувствовала, как маленькое тело напряглось, не зная, можно ли довериться матери против слов отца.
— Папа должен сам объяснить, почему он говорил именно так, — ответила Анна, поглаживая дочь по волосам. Она не хотела называть Максима лжецом, хотя каждое слово внутри требовало этого. — Я могу говорить только за себя. Я не собиралась уходить от тебя и не знала, что вы так часто встречаетесь с Лерой.
— Но папа сказал, ты знаешь, — повторила Соня, и в голосе появилась тревога. Девочка отстранилась, чтобы посмотреть матери в лицо. — Он говорил, что ты всё знаешь, просто не надо спрашивать, потому что тебе больно после бабушки.
— Я знала, что Лера работает с папой, — сказала Анна. Она убрала волосы с Сониного лба и заставила себя улыбнуться. — Но я не знала, что она ходит с вами в кафе, на каток и разговаривает с тобой по вечерам.
— Ты теперь будешь ругаться? — спросила Соня, мгновенно испугавшись. Она бросила взгляд на дверь кухни, за которой всё ещё было тихо. — Только не ругай папу при мне. Он сказал, ты можешь очень рассердиться, если узнаешь.
Анна почувствовала, как внутри поднимается ярость, но направлена она была не на ребёнка и даже не на Валерию. Максим заранее подготовил дочь к реакции жены, поэтому любая боль Анны становилась подтверждением его слов.
— Я не буду ругаться при тебе, — пообещала она, обнимая Соню крепче. — Ты ничего плохого не сделала. Слышишь меня? Ты верила папе и думала, что я всё знаю.
— Я не врала, — быстро сказала девочка. Её голос задрожал, и она прижалась лицом к материнскому плечу. — Я иногда хотела рассказать, но папа говорил, что это не секрет. Просто нельзя задавать тебе грустные вопросы.
— Ты не врала, — повторила Анна, закрывая глаза. Она гладила дочь по спине и чувствовала, как постепенно расслабляются её плечи. — Это взрослые должны были говорить друг с другом честно. Ты не обязана была решать, что мне можно знать.
Соня тихо всхлипнула. Анна прижала её крепче, чувствуя одновременно любовь и отчаяние: дочь находилась в её руках, но между ними уже стояли слова Максима, осторожно помещённые туда за последние месяцы.
Шум воды в ванной прекратился. Через несколько минут в коридоре открылась дверь, и Максим вошёл на кухню уже одетым: тёмные брюки, светлая рубашка, влажные волосы аккуратно зачёсаны назад. Он остановился, увидев Соню в объятиях матери, и его лицо сразу изменилось.
— Что произошло? — спросил он, проходя к столу. Максим посмотрел сначала на дочь, потом на Анну, и в его голосе появилась требовательная тревога. — Почему Соня плачет?
Девочка быстро вытерла лицо рукавом. Она попыталась выскользнуть из материнских рук, словно боялась, что отец увидит её на стороне Анны, и это движение причинило боль сильнее любого обвинения.
— Мы разговариваем, — ответила Анна, не отпуская дочь полностью. Она оставила ладонь у неё на плече, показывая, что Соня может уйти, но не обязана. — Я спросила, как давно она знакома с Валерией.
Максим замер возле кофемашины. Его рука уже потянулась к кнопке, но остановилась в воздухе.
— Я просил тебя не втягивать ребёнка, — сказал он, медленно опуская ладонь. Голос оставался тихим, однако в нём появилась холодная жёсткость, которую Соня сразу почувствовала и съёжилась. — Мы могли обсудить всё вдвоём.
— Вдвоём мы обсуждали только то, что ты решил сообщить, — ответила Анна. Она поднялась, но осталась рядом с дочерью. — О трёх месяцах кафе, катков и вечерних звонков ты предпочёл не рассказывать.
— Я собирался объяснить, когда ты будешь способна слушать, — произнёс Максим, бросив взгляд на Соню. Он снова сделал голос мягче, но теперь эта мягкость предназначалась дочери. — Солнышко, иди умойся и переоденься. Мы с мамой просто немного не поняли друг друга.
— Нет, — сказала Анна раньше, чем Соня успела встать. Она положила обе ладони на стол и посмотрела мужу прямо в лицо. — Не нужно снова отправлять её из комнаты, а потом объяснять за меня, что произошло. Соня должна услышать, что она не виновата.
— Разумеется, она не виновата, — ответил Максим, и на его лице появилось искреннее недоумение. Он обошёл стол и присел рядом с дочерью, беря её за руку. — Никто тебя не обвиняет, маленькая. Мама просто расстроена взрослыми делами и задаёт слишком много вопросов.
Анна увидела, как Соня мгновенно успокоилась от его уверенного тона. Максим не рассказывал правду и не признавал ложь; он возвращал ребёнку привычную картину, в которой отец всё контролирует, а мать переживает тяжёлый эмоциональный период.
— Я задаю вопросы, потому что ты знакомил нашу дочь с женщиной, с которой мне изменял, — произнесла Анна, стараясь не повышать голос. Она понимала, что говорит слишком прямо, но больше не могла позволить Максиму заменять смысл красивыми формулировками. — Три месяца ты водил их вместе на прогулки и говорил Соне, что я всё знаю.
Соня вздрогнула. Максим медленно поднялся, не отпуская её руки, и посмотрел на жену с настоящим гневом.
— Тебе обязательно было произносить это при ребёнке? — спросил он, и теперь уже его голос стал громче. Максим сразу понизил тон, но осуждение осталось. — Она восьмилетняя девочка, а не твоя подруга, которой можно рассказывать подробности нашего брака.
— Она уже знает о нашем разводе больше меня, — ответила Анна. Она указала на дочь, но тут же опустила руку, заметив, как Соня испуганно следит за движением. — Ты объяснил ей, что взрослые перестали любить друг друга, что мама будет работать и путешествовать, а рядом появится Лера.
— Я не говорил, что Лера займёт твоё место, — возразил Максим. Он повернулся к Соне и слегка сжал её пальцы. — Мы обсуждали только то, что иногда родители живут отдельно, но продолжают любить детей.
— Ты говорил, что мама всё знает, — тихо напомнила Соня. Она смотрела на отца снизу вверх, и в её глазах уже появилась первая трещина сомнения. — Но мама не знала.
Максим помолчал. Анна увидела, как быстро он ищет правильный ответ, способный не признать ложь и одновременно сохранить доверие дочери.
— Мама знала, что у нас есть сложности, — сказал он наконец, присев рядом с девочкой. Максим говорил медленно и очень спокойно, словно объяснял трудную задачу. — Я был уверен, что она понимает, к чему всё идёт. Возможно, я ошибся и слишком рано познакомил тебя с Лерой. Но я никогда не просил тебя врать.
— Ты сказал не спрашивать маму, — возразила Соня. Теперь её голос стал тише, а взгляд опустился к столу. — Потому что она грустная после бабушки.
— Я попросил тебя быть бережной, — поправил Максим. Он погладил дочь по волосам, и со стороны жест выглядел нежным, почти идеальным. — Это не ложь. Мама действительно тяжело переживала смерть бабушки, и я не хотел добавлять ей боли раньше времени.
— Раньше времени, — повторила Анна. Она смотрела на мужа и чувствовала, как ярость становится холодной, почти прозрачной. — Ты полтора года выбирал правильное время, чтобы сообщить жене, что у тебя новая женщина, а дочь три месяца учил относиться к моему незнанию как к болезни.
— Я не учил её ничему подобному, — ответил Максим, поднимаясь. Он встал между Анной и Соней, почти незаметно отодвинув ребёнка себе за спину. — Ты сейчас специально искажаешь мои слова, потому что тебе больно.