Дитя двух лун

Глава 14

На крыльце, ослепительно поблескивая на солнце влажной чешуей, лежала рыбина. Не просто большая – исполинская, в пять кошачьих размеров самого Бакса! Я присела рядом, осторожно протянув руку, но не касаясь. «Бакс, милый… – выдохнула я, округлив глаза. – Как ты умудрился притащить такую махину?»

Кот, слегка вывалянный в пыли, важно восседал рядом со своим трофеем. Он медленно моргнул своими изумрудными глазами, выдержав паузу для драматизма: «Как?.. С огромным трудом. – Его усы дернулись. – С перерывами. По земле». Ну да, один бок рыбы был заляпан травой и грязью, а чешуя местами слезла до розовой кожи – явные следы героического путешествия волоком.

«Лилу, солнышко! – обратилась я к сурикату, которая уже вертелась рядом, заинтригованная. – Возьмешься рыбку почистить?»

Лилу радостно закивала, заливисто запищав. Ее блестящие глазки с явным восторгом скользнули от меня к Баксу. Тот же, игнорируя всеобщее восхищение, с преувеличенным тщанием вылизывал примятую шерсть на той самой лапе, которой, похоже, и толкал свою добычу.

Лилу, усевшись у крыльца, ловко орудовала крошечными коготками над блестящей чешуей.

Она, не отрываясь от работы, усердно попискивала, явно пытаясь что-то поведать Баксу сквозь шуршание чешуи. Кот же, блаженно развалившись на теплых досках, совершенно игнорировал ее болтовню. Он прищуривал изумрудные глаза, лениво следя, как золотистые лучи солнца крадутся по двору.

Рыбка. Жареная рыбка – я всегда любила её больше мяса.

Деловито фыркнув, Лилу притащила добычу и выложила передо мной: чистая, почищенная, готовая к делу. Оставалось только довести до ума.

Я распотрошила, разделила на аккуратные куски, достала из укромного угла сковороду – ту самую, что мы недавно отвоевали у печной сажи в праведном бою. Разложила рыбку, полила золотистым, пахучим маслом и отправила в печь.

Пара хитростей, без которых у меня рыба не получается: во‑первых, соль – крупная, прямо перед печью, чтобы корочка была хрустящей. Во‑вторых, если масло чуть-чуть прогреть перед тем, как поливать рыбу, оно глубже пропитает каждый кусочек. В-третьих, никогда не открываю печь в первые десять минут – резкий перепад температуры может испортить всю нежность.

Запахи поплыли по дому уже минут через десять. Такие, что устоять невозможно.

Бакс сидел рядом с печкой, прикрыв глаза и медитировал с урчанием. Иногда чуть приоткрывал один глаз – проверить, не сбежала ли рыба. Лилу носилась туда-сюда и взволнованно попискивала: её вклад в ужин был неоценим, и она это помнила.

Я посмотрела на них, на сковороду, на золотистые бока рыбы – и поняла: дожаривать до конца мы, кажется, не успеем. Съедят прямо так, полусырую.

Но всё-таки дождалась. Рыба запеклась ровно настолько, чтобы хрустеть корочкой и таять внутри. Я быстро ободрала картошку в мундире, заботливо припасённую в волшебной котомке, и вывалила всё на большое блюдо.

Мы ели молча. На свежем воздухе, у крыльца, под вечернее стрекотание сверчков.

Еда на свежем воздухе – это всё-таки что-то особенное.Воздух густел от спокойствия. Птичий пересвист в кронах деревьев, ласковый шепот ветерка, едва шевелившего листву – все дышало умиротворением.

«А… что… завтра-то чем занимаемся?» – разомлевший Бакс лениво повернул ко мне морду, не открывая глаз до конца.

Я присела на ступеньку, подперев подбородок, и с улыбкой наблюдала вокруг. «Думаю, траву вокруг дома поубрать, – ответила я. – Глядишь, за ней что-нибудь интересное да нужное притаилось».

«Пррравильно… пррравильно говоришь…» – замурлыкал Бакс, еще сильнее жмурясь от солнца. «Там… вон… за той травой… вроде куча дров лежит… Я туда сильно не лазил… колючки там…» Его голос становился все тише и ленивее, словно таял в теплом воздухе.

– Помогите! –полный ужаса детский голос забился где-то совсем рядом, за деревьями. – Помогите, кто-нибудь!

Сердце екнуло.

– Кто там?! – крикнула я, вздрогнув и вскинув голову в сторону леса.

На нашу полянку перед домом, отчаянно продираясь сквозь густую стену плакучей вербы, вывалился мальчишка. Лет восьми, не больше. Весь в царапинах от колючих веток, штаны в грязи по колено.

– Тетенька! – захлебываясь всхлипами и размазывая по лицу потоки слез и соплей, он вцепился в меня испуганным взглядом. – Там… там мой братик… маленький… в трясину провалился! Помогите!

Глава 15

«Болото?! – вырвалось у меня, ледяная волна страха сковывая грудь. – Рядом с домом?!» Я в упор смотрела на мальчишку, не веря и пытаясь осознать этот кошмар.

«Да! Совсем близко! – захлебнулся он, судорожно хватая меня за рукав. – Пожалуйста, скорее!»

Мгновение на раздумья. Рванувшись к крыльцу, схватила ведро (с привязанной к ручке веревкой!) и топор, сиротливо лежащий на крыльце.

«Веди! – бросила резко, уже врываясь в чащу следом за ним. – Где?!»

Наша маленькая спасательная группа – я, задыхающийся мальчик, Бакс (мелькнувший тенью сбоку) и Лилу (цепко вцепившаяся мне в плечо) – буквально прорвала стену кустов. Через 15 мучительных минут мы вывалились на зловещий край болота.

«Где он?! – выдохнула я, горло перехватывало от бега и ужаса. – Не вижу!»

«Там! – мальчишка, всхлипывая, тыкал дрожащим пальцем. – За березой кривой! По кочкам!»

Рванула в указанную сторону. И увидела: из черной жижи торчала лишь голова малыша, глаза – огромные, бездонные лужицы ужаса. Топь уже затягивала его с мерзким чавканьем.

Перепрыгивая с кочки на кочку, я добралась до березы-указательницы. Сердце упало: веревки с ведра – КАТАСТРОФИЧЕСКО не хватало!

Огляделась в панике… Взгляд упал на топор в руке. БЕРЕЗА!

Перекинув косы с груди за спину, со всей яростью отчаяния, с рваным воплем, обрушила топор на толстую нижнюю ветку! Древесина с треском поддалась с первого удара. Швырнула ветку в трясину. «Хватайся! – орала я, видя, как он бессильно шевелит пальцами практически у самой ветки. – ХВАТАЙСЯ!» Но рука была далека, а голова уходила под черную гладь, оставляя лишь пузыри на месте рта…

Отчаяние перешло в бешенство – липкое, чёрное, ударившее в голову ледяной волной. Я тряхнула обрубок ветки, сжав его так, что кора хрустнула, впиваясь в ладонь:

– Короткая?! Да ты СЕЙЧАС нужна ДЛИННАЯ! Слышишь?! ПОМОГИ!

И ветка вздрогнула.

В одно мгновение – резкое, живое движение —метнулась вперёд, удлиняясь, вытягиваясь, будто змея, почуявшая добычу. Прямо к тонущему. Прямо туда, где вода смыкалась над головой. В тот же миг Лилу – крошечная молния! Перебирая лапками по удлинившейся ветке, она метнулась к ребенку! Вцепилась коготками в его волосы, дернула изо всех сил! А потом зло куснула его в нос!

Ребенок вздрогнул, инстинктивно вздернул голову и вдохнул воздух вместо топи, собрав последние силы, выдернул руку из жижи, вцепившись мертвой хваткой в подаренную магией ветку!

Глава 16

Лилу, моя маленькая проворная помощница, возвращалась по скользкой, полупогруженной ветке – обратно. Она старалась быть осторожной.

И вдруг – короткий, обрывистый писк. Лилу. Её лапка ступила на участок коры, густо измазанный черной, маслянистой слизью. Она пошатнулась, тонкие лапки беспомощно взметнулись в воздух, пытаясь поймать равновесие. Сердце мое сжалось в ледяной ком. "Лилу! " – крикнула я, уже понимая, что поздно.

С глухим ХЛЮПОМ она исчезла. Не просто упала – ее поглотила жижа. Черная, вязкая, пузырящаяся трясина сомкнулась над ней с пугающей, неумолимой силой. Холодный ужас пронзил меня, как нож.

"Лилу! Лилу!" – мой голос сорвался, полный животного страха за моего маленького суриката, за это хрупкое существо, которое уже успело стать частичкой моего сердца, моего дома.

Моя душа рвалась на части, Лилу или не знакомый малец. Выбор. Это не было выбором. Это было отрезание живого куска сердца.

Потянуть ветку – спасти мальчишку, но не успею помочь Лилу. Рвануться в трясину – возможно, успеть схватить суриката. Но тогда ветка не выдержит … и ребенок исчезнет в черной пасти болота навсегда.

И тут раздался вопль.

Вопль ярости, переходящей в безумие, рвущийся из самой глубины кошачьей глотки – звук, от которого стыла кровь и цепенели мысли. Шерсть Баксика, обычно лишь слегка лохматая, встала дыбом, делая его вдвое больше, диким и невероятным. Глаза вспыхнули двумя безумными фосфоресцирующими пятнами. В них не было ни капли привычного ленивого любопытства – только первобытная ярость защитника, чью стаю тронули.

"МЯЯЯЯУРРРРРРГХХХХ!!!"

Он метнулся по ветке, как черная молния, и вцепился задними лапами в самую ее основу. Все его тело, напряглось до предела. Передние лапы с когтями, внезапно казавшимися длинными, как кинжалы, яростно загребали вонючую жижу. Брызги черной, пахнущей грязи летели во все стороны, пачкая его взъерошенную шкуру. Он тянулся, вытягиваясь в струну, рычание не прекращалось – низкое, вибрирующее, полное смертоносной решимости, на которую я бы никогда не подумала его способным.

"Грррр-ХХХААААРРРРРР!"

Его коготь – чудом! – зацепил Лилу! Он ухватился! Обнажив острые клыки в оскале, Бакс начал тащить. Ветка под ним трещала, прогибалась дугой. Я видела, как Лилу, почти полностью скрытую черной жижей, лишь на мгновение показала мордочку – глаза дикого ужаса, рот, полный грязи. Бакс, не раздумывая, впился зубами ей в загривок. Он тащил ее волоком, как добычу, но добычу, которую нельзя упустить.

"Тяни, Бакс! Тяни!" – кричала я.

Каждый сантиметр был битвой. Бакс хрипел, его глаза не отрывались от Лилу. Наконец, ее передние лапки, и вот – вся она, покрытая липкой, зловонной чернотой, была вытащена на относительно твердый участок ветки у самого берега. Бакс, тяжело дыша, содрогаясь всем телом, все еще держал ее за загривок, его взгляд, полный безумия, медленно возвращался к привычному ленивому огоньку.

Срубленная ветка в наших руках с мальчишкой начала укорачиваться, тяня за собой малыша. Дотянувшись до ребенка схватила его за руку и вытащила на твердую почву. Мои пальцы, сами дрожащие от усилий и холода, торопливо ощупали маленькое тельце. Малыш бился в моих руках мелкой, неудержимой дрожью – ледяной озноб смешивался с глубинным страхом, что все еще цепко держал его. Бедный…

Я подняла взгляд на старшего мальчишку, который стоял, тяжело дыша и пытаясь вытереть грязь с лица. Вопрос зрел внутри, набирая силу вместе с холодком тревоги, пробежавшим по спине.

«Слушай… а где вы, собственно, живете-то?» – спросила я, стараясь сделать голос мягче, но сомнение уже окрашивало слова. Брови сами собой поползли вверх. – «Что вы вообще делали в этой… глуши? На болоте?»

«Так наше село… оно недалеко тут…» – пролепетал мальчишка сквозь всхлипы, снова вытирая размазанные по щекам грязь и слезы грязным подолом рубахи.

«Недалеко?! – едва сдержала я вспышку усталой злости, ощущая, как ноет каждая мышца. – Да это же добрый день ходу!»

«Да нет же! – замотал он головой, шмыгая носом. – Это… это если по большой дороге – тогда да, и то не день, а так часиков 5 пешком, на подводе то за 2 с половиной доехать можно… А если напрямик, через чащобу… – Он сделал глубокий, сдавленный вдох. – Примерно час, не больше! Мы с Ением… – голос его задрожал при имени брата, – …по ягоды пошли. А потом… огоньки увидели… Красивые такие… Холодным светом играли… Думали, поймать… Побежали за ними… И… и вот…» Он безнадежно махнул грязной рукой в сторону топи, где еще пузырились следы недавнего кошмара.

Помолчав, он поднял на меня мокрые, полные безмерной благодарности глаза:

«Тетенька… Спасибо… – прошептал он, еще раз шмыгнув. – Что братишку… вытащили…» Его взгляд невольно скользнул к дрожащему мальчонке у моих ног – к Ению, который все еще тихо всхлипывал, прижимаясь к теплу.

Глава 17

Злость, клокотавшая в жилах, отступала, уступая место всеобъемлющей усталости. Каждая мышца ныла.

«Лилу… солнышко…» – шепнула я, опускаясь на колени рядом с грязно-розовым комочком. – Как ты, девочка моя бесстрашная?» Сурикат медленно приоткрыла глазки. Они все еще блестели от испуга, но в ответ она слабо ощерила крошечные зубки – попытка улыбки, знак: я жива, держусь.

Рука сама потянулась к черной, взъерошенной тени рядом. «Баксик… – голос мой сорвался на ласковое. – Маленький мой… мужчина моей мечты… а ты как?» Пальцы осторожно коснулись влажной, запачканной шерсти. «Норррмально… – хрипло выдавил он, не открывая глаз. – Норррмально…» Но его бока все еще судорожно вздымались.

«Ну… тогда… – я с усилием поднялась, опираясь на колено. – Дружно встаем. И… потихоньку… домой. В гостях хорошо, а дома…» Я бросила усталый взгляд на зловещее болото, на кривую березу. – …и то правда. Мы тут засиделись в этом… «уютном» месте. Хотя…»

Ноги сами привели меня к березе. Рука легла на свежий, белесый срез – рану, нанесенную моим топором. «Прости…» – шепнула я, прижавшись лбом к шершавой коре. «Прости за боль…..»

Теплая волна покатилась от сердца к ладоням. Серебристый свет, нежный, как лунные нити, заструился по пальцам, обволок срез. Под ним древесина заживала на глазах, срез сглаживался, покрываясь тонкой, молодой корой. Магия лилась легко, как дыхание – отдача за искреннее раскаяние.

За моей спиной раздался тихий кошачий выдох. Я обернулась: у Бакса брови ушли под самые уши, а усы торчали, как растопыренные иголки ежа. Мальчишка старший же смотрел на чудо широко открытыми глазами, но… без тени удивления. Любопытно…

«Все! – голос прозвучал тверже, приказ возвращал к реальности. – Теперь – по кочкам. Домой. Быстрее. Тут темнеет, и холодает.»

Я подхватила дрожащего малыша – Ения – и усадила его к себе на спину, его тонкие ручонки вцепились мне в шею. Бакс, все еще недовольно фыркая, но покорно опустив уши, взгромоздился на плечи старшему мальчишке как черный, мокрый воротник. Лилу же старший брат бережно прижал к груди, обернув подолом рубахи – крошечный, но драгоценный груз. И так, странной процессией, мы двинулись в обратный путь – по кочкам.

И снова – крик! Казалось, этот бесконечный кошмар нарочно не отпускает нас. Какой-то день сурка. Я резко обернулась, едва удержав равновесие под тяжестью малыша на плечах. И застыла. Из черной, хлюпающей топи, вылезла длинная страшная рука. Длинные, кривые когти впились в ногу старшего брата, стоявшего на кочке.

Что-то внутри меня –СЛОМАЛОСЬ. Закипела не злоба –, всесокрушающая ЯРОСТЬ. В внутри меня проснулся ВОИН!

«НЕ ТРОНЬ ЕГО!» – ревущий вопль вырвался из моей груди, сотрясая воздух. Я рухнула на колени на шаткую кочку, чуть не опрокинувшись в жижу с ребенком, что держался за шею. Но пальцы судорожно сжали топорище. Время замедлилось. Со свистом, вобравшим в себя всю мою ярость топор обрушился вниз! Лезвие встретило кость с мерзким хрустом – и черная длань, перерубленная в запястье, бессильно шлепнулась в трясину.

По болоту прокатился леденящий душу СКРЕЖЕТ. Топь взбурлила зловонной жижей, выплевывая пузыри гнева.

Я вскочила, топор, обагренный черной слизью, поднялся в яростном жесте. Голос мой гремел, нечеловеческий, наполненный силой древних лесов и холодной яростью чистой силы:

«ЕЩЕ ОДНА ПОПЫТКА ТРОНУТЬ ИХ – ИЛИ МЕНЯ! И КЛЯНУСЬ КОРНЯМИ ЗЕМЛИ, ВАШЕ ПРОКЛЯТОЕ БОЛОТО Я ВЫСУШУ ДО ПОСЛЕДНЕЙ КАПЛИ! ДО КАМНЯ! ДО ТРЕЩИН В ИСКОРЕЖЕННОЙ ЗЕМЛЕ!»

Топор в моих руках ВСПЫХНУЛ ОСЛЕПИТЕЛЬНЫМ СЕРЕБРЯНЫМ ПЛАМЕНЕМ, жгучим и чистым. Он резал мрак болота, оставляя за собой дымящиеся полосы на воде. Свет лился из моих ладоней, окутывая оружие, меня, испуганных детей – создавая кокон неистовой защиты.

Тишина. Глубокая, гнетущая, полная невысказанной злобы… но ТИШИНА. Трясина замерла. Пузыри схлопнулись. Даже туман над ней перестал клубиться.

«Идем, – прошипела я, звук резкий после рева. Пламя на топоре погасло, оставив лишь тусклое свечение на лезвии.

Глава 18

С большим трудом, ломая на пути ветки, цепляясь одеждой и волосами за репяхи мы доплелись до дома. Буквально рухнули на крыльцо. Малыш (Ений), Лилу и Бакс мгновенно растеклись по доскам – живые комочки грязи и усталости. Мы со старшим мальчишкой просто повалились спиной на перила, не в силах пошевелиться. Солнце кренилось к горизонту.

«Так… – голос мой прозвучал хрипло, обращаясь больше к сумеркам, чем к кому-то конкретно. – А что теперь с детьми? Их же дома хватятся… Родители, наверное, с ума сходят от волнения…» Я бессильно покачала головой.

И тут – движение. Моя маленькая розовая (точнее, грязно-бурая), Лилу, с тихим стоном поднялась. Шатаясь, как пьяная, она побрела в дом. Пару минут оттуда доносилось шуршание и легкий звон стекла. Сурикат выкатилась обратно, сжимая в лапках небольшой пузырек, наполненный мутной, грязно-зеленой жидкостью, в которой пузырилось что-то непонятное. Она ткнула им в мою сторону и сделала выразительный жест лапкой ко рту: Пей!

Пальцы плохо слушались, но я с трудом откупорила склянку. Запах ударил в нос – густой, землистый, с оттенком гниющих кореньев и чего-то… электрического. Зажав нос, я глотнула тягучей, противной жижи. Горло тут же сжал спазм, но я лишь откинула голову на перила, закрыв глаза, ожидая… чего?

Через минуту по жилам разлилось странное тепло. Словно теплая волна, она смыла усталость, наполняя мышцы почти неестественной бодростью. «А-а… – вырвалось у меня, глаза широко распахнулись. – Так вот для чего этот «волшебный» эликсир!» Я вскочила на ноги, ощущая прилив сил.

Быстро отмерив по глотку: Баксу (который фыркнул на запах, но слизнул жидкость с характерным кошачьим «бр-р-р»), Лилу (она жадно лизнула капли с края), старшему мальчику (он поморщился, но глотнул, подчиняясь моему взгляду). Младшему пришлось аккуратно разжать челюсти и влить зелье по капле – он проглотил рефлекторно. Эффект не заставил себя ждать: дрожь прошла, глаза прояснились, тела медленно, но верно оживали.

«Значит, так! – моя команда прозвучала уже с новой силой. Я поднялась во весь рост, глядя на закат. – Теперь, дружно и без промедлений, провожаем вас домой. Ваши родители, я уверена, уже на грани.»

Добрались мы не скоро. Мальчишки то и дело спотыкались о корни, останавливаясь, чтобы вглядеться в темноту, – дорогу домой знали лишь смутно. Когда же чаща наконец расступилась, открылась картина, резко контрастирующая с лесным мраком: в селе, горели огни. Не просто в окнах – факелы и фонари пылали на улицах, заливая светом каждую улицу. Большая толпа теснилась у крайнего дома, и в воздухе висело напряженное гудение тревоги.

Первым нас заметил мужчина – настоящий медведь в человечьей одежде. «Евстей! Ений!» – его радостный рёв, полный немыслимого облегчения, разорвал ночную тишину. Он ринулся вперед, сметая все на пути, и в следующий миг уже сжимал в своих могучих объятиях обоих сыновей, подняв их с земли, как перышки. Тут же к ним прильнула моложавая женщина – их мать. «Сыночки! Родные мои! – всхлипывала она, осыпая мальчиков поцелуями, смешанными со слезами. – Где ж вы пропадали? С ног сбились, искавши вас!»

«Ваши?» – резко, перекрывая гомон, спросила я, глядя на родителей. Голос был хриплым от усталости и дорожной пыли.

«Наши! Наши, родные!» – заголосили они в унисон, а толпа вокруг взорвалась смешанными возгласами облегчения и радости.

Я сделала шаг вперед, привлекая внимание. «Ругаться – ругайте, – произнесла я четко и громко, глядя родителям прямо в глаза. – Но ремня – ни-ни. Физически – не трогать. Сегодня они натерпелись страху по горло. – Мой взгляд скользнул по бледным, испуганным лицам мальчишек. – Пусть сами все расскажут. А главное – внушите крепко-накрепко: никакие «красивые огоньки» не стоят их жизней. К болоту – ни шагу! Ясно?»

Не дожидаясь долгих заверений, я махнула рукой в сторону темного леса, откуда мы пришли: «А мне еще обратная дорога. Доброй ночи.» И, не оглядываясь на шумную толпу и счастливые объятия, развернулась и зашагала прочь, растворяясь в ночи так же стремительно, как и появилась.

Глава 19

Утром я открыла глаза… и невольно улыбнулась. Рядом, как водится, в последнее время, спали в обнимку два грязевых чудища – Бакс и Лилу. Мы все рухнули на пол прошлой ночью: сил даже на купель в ведре не осталось.

Поднявшись, побрела в соседнюю комнату. Подошла к зеркалу… и ахнула.

«Мать моя женщина! – вырвалось шепотом. – Да я ж чистая кикимора болотная! Эта прическа… – я ткнула пальцем в хаос из кос, давно превратившихся в гнездо для всего, что болото сочло достойным. – Она достойна королевского бала! Высшее общество просто обомлеет от восторга!» Зеленые лоскуты тины прятались среди спутанных прядей, ветки и сучья торчали, как трофеи безумного путешествия, лицо было разрисовано грязью и царапинами.

Снизу донеслось тихое, но отчетливое хихиканье. Лилу, лежа на спине, зажмурившись, прикрывала глаза лапками, а бока ее мелко тряслись от смеха.

«Ну что ж, – вздохнула я, все еще изучая в зеркале последствия вчерашнего подвига. – Тебе, солнышко, тоже не занимать великолепия.» «Эй! Хозяюшка!» – рык зверя не известной породы, резкий и требовательный, пробился с улицы сквозь стену.

«Боже… – проворчала я, отрываясь от созерцания собственного великолепия. – Это еще что за зверь? Не дом – проходной двор какой-то! И где мой обещанный уютный заброшенный уголок?!» С неохотой, но уже направляясь к крыльцу, я мысленно готовилась к худшему.

На крыльце меня ждал знакомый «медведь» – отец вчерашних смельчаков. Рядом стояла подвода, доверху нагруженная. «Здравствуйте», – кивнула я, стараясь не обращать внимания на свой вид кикиморы.

«И тебе здравия, хозяюшка!» – пробасил мужчина, снимая шапку и комкая ее в могучих руках. Голос его гремел, но в глазах читалась искренняя, почти детская робость.

«С чем пожаловали, уважаемый сосед?» – спросила я, нарочито вежливо, но с едва уловимой усмешкой в уголках губ. Ну вот, началось…

«Да вот же… – он растерянно ткнул толстым пальцем в сторону подводы. – Отблагодарить хотим… я да хозяйка моя… За сынков наших. За спасение.» Он двинулся к повозке, намереваясь начать выгружать короба и ящики, словно разворачивая лавку на моем крыльце.

«О-о-о-о!» – возмущенно вскинула я руки. – Уважаемый. Это еще что за выставка богатств?»

«Так… отблагодарить же…» – пробормотал он, чуть заикаясь, смущенно почесывая затылок и заметно сбавив громкость. «Да, да, я поняла – благодарность, – кивнула я, смягчая тон. – Только почему… столько? Весь воз?»

«Да сынки-то вчера, как пришли… – лицо его озарилось теплом при воспоминании, – всю ночь напролет рассказывали! И про малого из трясины, и про дерево волшебное, что ты исцелила… и про кисть топьника , что схватила за ногу. И про сил даденных, чтоб до дому добрести… Да как ты за нас, родителей, переживала и практически ночью повела сорванцов домой!» Он выдохнул, собираясь с мыслями. «А у нас… ведьмы, целителя рядом давно нету. В город – дня три пути на подводе, коли погода. Всё село… Решили – подношение тебе. Знак… чтоб не гневалась на дураков малых…» Он запнулся, сглотнул, и добавил, глядя мне прямо в глаза с внезапной надеждой: «И… в надежде… что останешься ты тут. Не уедешь. Помощь твоя… она нам как дождь после засухи нужна.»