- -
- 100%
- +
«А-а… – вырвалось у меня, и я окинула взглядом горы коробов. – То есть это… от всех? От всего села?» Мысль о гниющей пище заставила меня понизить голос до шепота: «Надеюсь, там не скоропортящееся? Я одна тут… всего не осилю…» «Не-не, хозяюшка! – замахал он руками, словно отгоняя саму мысль. – Мы ж не глупые! Припасы есть, да – те, что лежат: мука крупа, сало соленое… Мёду бочонок – тот и вовсе вечность простоит! Остальное – не съедобное, но нужное: холстина, шерсть овечья, носки теплые вязанные бабы положили, да всякой женской теплой одежды… Да всякая всячина, что в хозяйстве сгодится.»
Махнув рукой в знак согласия, я уселась на краешек крыльца, подперев щеку ладонью. Куда складывать это богатство? Мысли путались от усталости и неожиданного изобилия.
Медведь, вопреки своей медвежьей комплекции, задвигался с удивительной проворностью. «Разгружу вот тут, хозяюшка, – пояснял он, аккуратно ставя короба возле крыльца. – Продукты – с этой стороны. А тут – остальное. Так тебе легче будет разбирать. Может, что-то сразу внутрь занести?» Он вопросительно посмотрел на меня.
Я оторвала взгляд от груды добра и пожала плечами. «Понятия не имею, мил человек. Я тут всего четвертый день. Половину углов еще не осмотрела.» В голосе звучала растерянность.
Он замер на мгновение, окинув меня и дом оценивающим взглядом. Покачал головой. «Завтра с утра приеду – не один. Крыльцо подлатаем, крышу глянем, может где прохудилась. Да и вообще… осмотримся, чем еще помочь можно.» Согласно кивнув спросила: «Как звать то тебя, а то как-то не удобно, соседи вроде». «Михась я» ответил широко, улыбаясь мужчина. Я кивнула и протянула ему руку «А я Лея».
«Михась, коль уж ты такой мастер на все руки….вон там банька Посмотришь, если не трудно, грязные мы, искупаться бы, да не знаю с какого бока к баньке то подходят»
«Да что там трудно-то, Леюшка! – махнул он рукой, будто отмахиваясь от пустяка. – Сейчас гляну!».
Лея!» – донесся голос Михася со стороны бани. Мои хвостатые домочадцы, к тому времени уже проснувшиеся и пристроившиеся рядом на крыльце, встрепенулись. Посмотрев друг на друга, они гуськом двинулись на зов к широко улыбавшемуся мужчине.
Пока я размышляла, сидя на крыльце, Михась успел выкосить траву перед баней и вокруг нее. Приоткрыв дверь, он махнул нам рукой: «Заходи, смотри!» Внутри пахло свежей щепой и деревом. «Дров я тут наложил, – пояснил Михась, указывая на аккуратную поленницу у печи. – Из твоей запасной поленницы за домом взял. Воду тоже принес – две кадки полные из родника залил. Там же, за домом течет, поди и не знала?» – лукаво блеснул он глазами. Я только удивленно кивнула.
«Вот, как захочешь купаться, – продолжил он, похлопывая по печке. – Дровишки разожги, подкидывай понемногу. Как жар станет в самый раз – парься на здоровье!»
«Спасибо, Михась! Огромное спасибо! – не удержалась я, подпрыгивая от радости. – А то пришлось бы, наверное, на озеро тащиться!»
Лицо мужчины вдруг стало серьезным. «А вот на озеро не ходи». Увидев мое изумленное выражение, он пояснил твердо: «Там русалки живут. Утащат». «Куда ж они меня утащат-то, Михась? – засмеялась я, не веря. – И зачем я им сдалась? Пару дней назад купалась с ними – и ничего!»
У Михася от изумления округлились глаза, и он замер на месте. «Значит… не трогают тебя… Признали…» – прошептал он, будто осознавая что-то важное. «Значит что-то чуят… Боятся тронуть-то…» – задумчиво протянул медведь, вглядываясь в меня с новым, почти благоговейным интересом.
«Ты это, хватит тут задумываться над ненужными вещами! – проворчала я, махнув рукой, чтобы развеять его мистические мысли. – Тебя поди уж дома ждут не дождутся!»
«А и вправду… задержался чуток, – спохватился мужчина. – Пора домой.» Подойдя к лошади, он привычно похлопал ее по холке. Потом обернулся ко мне:
«Ну, до завтра, Леюшка. Приеду, как обещал. Отдыхайте, купайтесь…» Легкая улыбка тронула его губы. Он ловко вскочил на подводу, тронул вожжами – и тронулся в обратный путь, оставив меня на пороге моего внезапно ожившего дома с целой горой новых вопросов и подарков.
Глава 20
Затопив баньку по науке Михася, мы с Лилу с наслаждением искупались. Для суриката я приспособила деревянный ковшик – он стоял на лавке, как идеальный мини-тазик. Тщательно промыла ей шерстку теплой водичкой, а потом укутались в полотенце. На пороге бани, я позвала:
«Бакс! Твоя очередь!»
Из-за угла показалась черная морда. Глаза кота сверкнули праведным гневом. «Ты предлагаешшшь мне… КУПАТЬСЯ?!» – зашипел он, шерсть на загривке встала дыбом. Настоящий «маленький порося» в предвкушении казни.
«Предлагаю, предлагаю! – закивала я, делая шаг вперед. – Вылизать всю эту благодать тебе будет ой как не просто. А я – потихонечку, аккуратненько… Смотри, как болотная жижа засохла – прямо панцирь!» Не дав опомниться, я ловко подхватила кота под живот.
Бакс превзошел сам себя. Растопырив все четыре лапы, он орал громче фазана в самом разгаре брачных игр. Цеплялся когтями за каждый косяк, за дверной проем, пока я несла его, словно бурный ураган, в парилку.
«Ну чего орешь, как резаный? – ворчала я, усаживая воющую тушку на лавку. – Чуть-чуть водички… Быстренько!» Полила теплой водой – вопль стал на октаву выше. Намылила его целиком, пальцами осторожно прошлась по шерстке, выковыривая застрявшие колючки и комки грязи. Ополоснула. Намылила еще раз, пожамкала пену у корней шерсти (Бакс издал звук, похожий на предсмертный хрип), и тщательно смыла.
Завернула мокрого, обиженного, но уже чистейшего кота в полотенце и вынесла в предбанник. Там нас ждала Лилу – умиротворенная и довольная, выглядывающая из-под своего полотенчика с явным любопытством к страданиям собрата.
Вытерла Бакса и отпустила. «Ну вот! Теперь все чистенькие. Сушитесь».
Одевшись в чистое белье и простую рубаху (пахнувшую сушеными травами – спасибо деревенским женщинам и их узелкам!), я почувствовала себя заново рожденной. Живот предательски заурчал.
«А теперь, мои чистые зверушки, – объявила я, подходя и присаживаясь на корточки перед внушительной горой продуктов, – давайте-ка разберем наши гостинцы! Что нам добрые люди прислали?»
Поужинали мы на славу. Щедрые припасы от селян не знали недостатка – стол ломился от разносолов. Особенно всем пришлись по вкусу копченая курочка с хрустящей золотистой кожицей и нежная дымчатая рыбка. «Спасибо тем мастерицам-хозяйкам, что так умеют готовить», – подумала я с искренней благодарностью. Убрали со стола, вымыли миски – и наступило время чистой благодати.
Вытащили на крыльцо большой матрас, завалили его подушками. Улеглись втроем: я, пристроившаяся поудобнее, Лилу – свернувшаяся теплым комочком у меня под боком, и Бакс – умостившийся в ногах, мурлыча остатки обиды и сытости. Никто не собирался специально засыпать так рано – просто закрыли глаза, вдыхая чистый ночной воздух, пахнущий травами и дымком… А следующий миг помнили уже только звезды, мерцающие над нашим тихим, наконец-то обретенным домом.
Глава 21
Солнечный луч, настырный, как пчела, упорно лез прямо в глаз. Я недовольно буркнула и повернулась на другой бок… И тут же носом уткнулась во что-то теплое, мягкое и невероятно пушистое. Пахло травами и солнцем. И тут же – «Апчхи!» Сон сбежал мгновенно, как перепуганная мышь.
Открыв глаза, я узрела источник своих бед: моя любимая пушистая парочка устроилась прямо перед моим лицом. Они спали, причудливо переплетясь хвостами и лапами, как два живых клубка шерсти – один черный и ворчливый, другой розоватый и безмятежный.
Я невольно улыбнулась этому хаотичному теплу.
«Ну вот, – послышалось сонное, но исполненное глубочайшего негодования ворчание из черного клубка. – Ни себе поспать, ни людям…» Бакс приоткрыл один изумрудный глаз, полный укоризны. «И когда ты уже научишься спать спокойно, не устраивая землетрясений носом?» Он попытался выдернуть лапу из-под Лилу, но та лишь крепче прижалась.
«Лилу! – фыркнул он, окончательно теряя остатки сна. – Твой хвост! Он у меня в носу! Убери свою метелку, оглоедка!» Ворчливый клубок зашевелился, грозя развязаться и обернуться полноценным утренним скандалом. Лилу лишь шире ощерила зубки в безмятежной улыбке, туже обвив хвостом лапы Бакса, будто пушистым якорем.
«Ну что ж… – вздохнула я, поднимаясь и потягиваясь, чувствуя, как скрипят уставшие, но довольные мышцы. – Раз все бодры и веселы – подъем! Не удивлюсь, если соседи из деревни нагрянут с первыми лучами.»
Позавтракали остатками вчерашнего щедрого ужина – их с лихвой хватило бы еще на обед и ужин. Припасы аккуратно убрали в прохладный уголок – благодать!
«Лилу, солнышко, – обратилась я к сурикату, уже копошащемуся рядом. – В котомке поищи что-нибудь… приличное. Рубаха – не лучший наряд для встречи гостей, тем более деревенских мужей.» Я лукаво подмигнула.
Лилу с характерным писком нырнула в котомку. Через мгновение оттуда одно за другим вылетели:
Брюки свободного кроя – объемные в бедрах, плавно сужающиеся к низу, с аккуратными манжетами и накладными карманами цвета нежной лаванды;
Туника оттенка сочных вишневых бутонов – со спущенными плечами-фонариками, легким приталиванием под грудью, длиной чуть выше колен и кокетливыми разрезами по бокам;
Обувь – что-то среднее между мягкими замшевыми туфлями и лоферами, глубокого фиолетового оттенка.
И платок – нежный, тонкий, цвета утреннего неба. Он мягко обвивал голову, надежно скрывая кончики ушек, чуть выглядывавшие из-под волос, и ту самую прядь цвета осеннего пламени, что выбивалась у виска. Вечером, после бани, на тихом семейном совете было решено: пусть лучше окружающие не видят сего. Кто знает, что может означать такая отметина? И уши показывать – не к добру. Пусть принимают за человека. Тем более, ростом в своих эльфийских родичей я не пошла, осталась в разы ниже, почти что дитя по их меркам.
Только-только успела натянуть одежду, набросить платок и втиснуть ноги в удивительно удобную обувь, как со двора донеслись приглушенные мужские голоса. «Точно в яблочко», – мелькнула мысль. «Успели».
Селяне соседи неспешно обходили двор, внимательно оглядывая каждый уголок, осторожно постукивая по бревнам стен, прикидывая объем работ. Их взгляды, доброжелательные, но испытующие, скользили по дому, сараю, бане.
«Доброе утро, соседи!» – поздоровалась я, когда вышла на крыльцо, стараясь выглядеть гостеприимно.
«Доброе, хозяюшка! Добрейшее!» – дружно отозвалось с нескольких сторон, и несколько шапок приподнялось в знак приветствия. Ко мне уверенной походкой направились Михась и крепко сбитый, дородный мужчина лет шестидесяти. Лицо мужчины, обрамленное седой окладистой бородой, дышало спокойной силой и житейской мудростью. «Знакомься, Леюшка, Староста наш Селиван Потапыч.»
«Здравствуйте», – улыбнулась я, протягивая руку.
Моя ладонь буквально утонула в его огромной, мозолистой, но удивительно теплой ручище. Пожатие было крепким, но не сокрушающим – чувствовалась привычка к работе и уважение.
«Здравствуй, здравствуй, хозяюшка! – заговорил Селиван Потапыч, и его голос, низкий и бархатистый, словно теплый мед, разлился по двору. – Вот и собрались мы к тебе. Через пару-тройку месяцев холодища подтянутся – не ровен час. Домик твой поглядим – где подлатать, где утеплиться надо. Не бойся, не оставим!» Он обвел двор уверенным взглядом хозяина, уже видящего, где нужны свежие плахи, а где конопатить щели.
Я окинула взглядом пустые руки мужиков и двор без подвод. «Интересно… – медленно проговорила я, – а материалы-то где брать будете? Пришли ведь пустые да на своих двоих…»
«Михась, – добавила я, запоздало уловив несоответствие, – а вы пешком? Где же ваши подводы?»
Михась усмехнулся, переглянувшись со старостой. «Да нет, Леюшка, что ты! – махнул он рукой в сторону леса за домом. – Все оставили у кромки леса на дороге, что к селу ведет. Так надежнее – новую проездную дорогу сюда проложить, намерения нет. Пусть трава, которую я вчера примял колесами не подумав, зарастает – меньше глаз лишних, и нам спокойнее, и тебе, хозяюшке, не привлечем ненароком кого не надо.»
«Спасибо, уважаемые, – искренне тронутая их предусмотрительностью, кивнула я. – Что подумали об этой мелочи… Вы уж тут сами распоряжайтесь, как знаете. Я в таких делах, – честно развела руками, – как гусь в апельсинах. Совсем не сильна.»
«Не переживай, хозяюшка, – успокоил Селиван Потапыч, его бархатный бас звучал уверенно. – Мы эту науку от дедов знаем. Сами разберемся. Вот только просьба у меня к тебе, Леюшка…» Он сделал паузу, и во взгляде его появилась тревога.
Я вопросительно подняла бровь.
«Хозяйка моя… пятым пошла. Чувствует себя… упала вчера прямо на живот, с утра то ходила смеялась, вроде все хорошо, но…– староста понизил голос – сходила бы ты, посмотрела ее, переживаю я? Младшенького, Виняя, – он кивнул на крепкого парнишку лет пятнадцати, стоявшего чуть поодаль, – с тобой пошлю. Через лес напрямик – рукой подать.»
«Мда…» – вырвалось у меня. Неожиданно. Очень. Что делать-то? Я ж не лекарь! Да, дерево залечила… но как? Сама не понимаю! Это ж человек…
Я растерянно перевела взгляд на своих хвостатых советников. Бакс, лежавший на крыльце, и Лилу, усевшаяся у моих ног, уловили мой немой вопрос. Оба тут же закивали с преувеличенным усердием: Бакс – еле заметным движением головы, Лилу – так, что уши захлопали. Соглашайся! Лилу, словно получив команду, тут же юркнула в дом и выкатила оттуда нашу верную волшебную котомку, подталкивая ее ко мне носом.
«Ну что ж… – вздохнула я, поднимая котомку и чувствуя ее знакомый, обнадеживающий вес. – Ладно, уважаемый Селиван Потапыч. Давайте вашего провожатого. Пойдем. А вы уж тут… – махнула рукой в сторону двора, где уже закипела работа, – сами без меня разбирайтесь.»
Глава 22
Мы с Виняем шли не спеша, болтая о простых вещах – о лесе, птицах, его старших братьях. Но чем ближе подходили к селу, тем явственнее доносился тревожный гул – словно потревоженный улей.
Выйдя из лесной тени на околицу, мы увидели группу женщин. Они теснились вокруг одной – старой, чуть сгорбленной, с лицом, изрезанным глубокими морщинами. Они что-то горячо, почти умоляюще, ей говорили, а она лишь качала головой, закрываясь от них костлявой рукой.
Одна из женщин, заметив нас, метнулась вперед:
«Виняй! Беги! Скорее за отцом! Матери… матери твоей плохо! Очень!»
Парнишка рванул было с места, но мой резкий голос остановил его:
«Стой!» Ваня замер как вкопанный. «Чем отец поможет сейчас? Сперва разберемся сами. Что случилось?» – обратилась я к женщинам, и в голосе звучала тревога, которую я уже не скрывала.
Самая расторопная из них выпалила скороговоркой:
«Анфиса-то… Вчера оступилась, упала… Да прямо животом на порог! Утром вроде отходила, крепилась… а недавно – побледнела вся, застонала да в обморок грохнулась! Дышит еле-еле…»
Она кивнула в сторону старой женщины, которую уговаривали:
«Вот Вереславу уговариваем… Повитуха она наша, мудрая! Только, Вереслава-то говорит… – голос женщины дрогнул», – говорит, дитю не помочь. Не жилец уж. Да и Анфисе… вряд ли она сможет помочь. Только… только резать да мертвого ребеночка доставать, чтоб хоть мать спасти…»
У Виняя глаза стали огромными, полными непередаваемого ужаса. Он стиснул зубы так, что на скулах выступили белые пятна.
И тут старая повитуха – Вереслава – отстранила назойливых женщин и шагнула ко мне. Ее взгляд, острый и проницательный, как шило, впился в меня, будто читая потаенные знаки.
«Ты ли? – выдохнула она, не отрывая пронзительных серых с дымкой глаз. – Лесная девица?.. Силы моей старой мало, да и не было ее много никогда… Но… зрение хорошее, вижу ясно – сила в тебе есть. БОЛЬШАЯ. ЦЕЛИТЕЛЬНАЯ. Ох, сильна ты матушка, первый раз за свою жизнь вижу подобную мощь. – Она вдруг резко схватила мою руку сухой, цепкой лапой. Ее пальцы горели неожиданным жаром. – Сможешь спасти мать-то! Идем!»
Не дав опомниться, не ожидая согласия, она дернула меня с такой силой, что я едва удержала равновесие, и потащила прочь от толпы, к одному из ближних домов, откуда доносились женские крики и плач.
Прекрасная женщина лежала бездыханная, лицо её было бледно. Я опустилась на край кровати, осторожно положив ладонь на её холодный, неподвижный живот. Глубокий вдох – и я погрузилась в себя, в тишину сосредоточения, пытаясь услышать хоть что-то.
Минуты тянулись, медленные и тягучие. И вдруг – едва уловимое движение. Под пальцами, в самой глубине, зародился слабый, розовый огонёк. Он пульсировал, как крошечное сердце, трепеща теплом на грани угасания. «Жива…» – вырвалось у меня с облегчённым выдохом.
«Жива? Да что ж ты живот-то слушаешь? Лечи её скорее!» – запричитала рядом женщина в накрахмаленном чепце, её голос дрожал от тревоги.
«Выведите её!» – сказала я резко, перебивая причитания. – «Мешает. Но в глубине… там теплится жизнь. Ребёнок. Девочка жива».
«Девочка?..» – прошептала Веренея, и в её глазах мелькнуло что-то вроде благоговейного ужаса. – «После четырёх мальчишек-то… Доченьку ждали…»
Глава 23
«Мне нужна тишина,» – прозвучал мой голос низко. Интуиция, острая как лезвие, и кровь что текла в моих жилах подсказывали следующий шаг. – «Дайте сюда тепла! Здесь слишком холодно. И света – темнота мешает».
Женщины замерли на мгновение, а затем засуетились, подчиняясь приказу. Я видела краем глаза, как несут кувшины с горячей водой, зажигают дополнительные свечи по всей комнате.
Я придвинулась поближе к Анфисе, устроившись поудобнее на краю ложа. Взгляд мой скользнул по лицам оставшихся – встревоженной повитухе и двум молодым женщинам, застывшим у стены. Их глаза, широкие от страха и ожидания, были прикованы ко мне. Время на уговоры и объяснения кончилось.
«Тише» – напомнила я шепотом, и последний шепоток оборвался. Глубокая, почти звенящая тишина воцарилась в горнице, нарушаемая лишь треском свечей да моим собственным дыханием.
Я положила обе ладони на холодный, слишком неподвижный живот Анфисы. Закрыла глаза, отринула все лишнее – страх, суету, посторонние взгляды. Внутри меня самой собралась сила, древняя, как дыхание леса. И тогда из самой глубины души, без моего ведома, полился напев. Негромкий, монотонный. Это были слова, которые знала не я, а моя кровь, моя связь с миром за гранью видимого. Я пела жизни, затерянной во мраке, пела теплу, пела возвращению…
Рравайя…Рравайя
Выйди-и-из тени…
Не лейся в реку хладных вод,
Где мёртвый берег тебя ждёт…
Моих подруг не видишь ты…
Их свет тебе страшнее тьмы,
Услышь же глас и отпусти.
Словно вынырнув из темных вод, я очутилась на краю. Передо мной зияла бездна, а через нее – хрупкий, словно сплетенный из теней и лунного света, мост. Под ним клубился туман. Мост Смерти.
Я ступила на зыбкие доски. Вокруг висел ледяной покой, прерываемый лишь шепотом ушедших душ, сливавшимся с моей песней.
Вернитесь к порогу своему!
Не время спать в земле сырой,
Здесь колыбель твоя пуста…
Мост привел меня в поле. Оно дышало странной, призрачной красотой. Под ногами колыхался ковер из синих, как полночное небо, цветов, отливающих серебром. Их тонкий, горьковатый аромат щекотал ноздри.
И я увидела их. …две фигуры, почти сливающиеся с синевой поля: женщина, вела за руку маленькую золотоволосую девочку. Они медленно, но неуклонно двигались к кромке темного, безлиственного леса, что стоял на горизонте. От него веяло окончательным забвением.
Я бросилась бежать по цветам. Они не мялись, а словно расступались, обволакивая лодыжки холодной росой.
Здесь кровь твоя зовёт: ЖИ-И-И-В-А!
Анфиса, Любава
Рравайя, отпусти ты нить свою!
Я догнала их почти у самого леса. Без мысли, лишь с яростным желанием вернуть, я впилась пальцами в хрупкое плечико малышки и вырвала ее из рук уходящей женщины. Ребенок был легок, как пушинка, холоден, как утренний иней. Одновременно я схватила женщину за запястье – она казалась гладким, отполированным льдом. Я заставила женщину обернуться. В ее глазах, глубоких как колодцы забвения, не было страха – лишь бесконечная усталость и покой, манивший, как глубина.
Развейся, хлад! Исчезни, мгла!
Я ПУТЬ ЗАКРЫЛА НАВСЕГДА!
Здесь ДВА сердца стучат и ждут!
Анфиса, Любава
Домой к себе они идут!
Я не повела – я поволокла их, упирающихся, становящихся тяжелее с каждым шагом, обратно через синее поле. Малышка беззвучно плакала ледяными слезами, женщина пыталась вырваться, ее силуэт мерцал, как догорающая свеча. Цветы под ногами теперь обжигали, а воздух густел, словно смола. Каждый шаг давался с боем. Лес позади шелестел, зовя их обратно, а мост впереди казался таким хрупким, таким далеким…
Вернитесь… к теплу очага золотого…
Вернитесь… к дыханию жизни родного…
Вернитесь… где маков цвет на поле ржи…
Вернитесь… где семья в вас ДЕРЖИ-И-ИТ ЖИЗНЬ!
Плетень, земля, луга – зовут…
Кровь от крови – не разлучат!
Войди в плоть, в кость. Живи. Дыши.
Анфиса, Любава…
Вер-ну-лись… домой…
Глава 24
Я открыла глаза. Тяжело. Медленно. Будто веки налили свинцом, и каждый миллиметр подъёма давался через силу. Сначала я не поняла, где нахожусь – комната плыла в мутном, неверном свете, лица надо мной казались размытыми, будто под водой.
Комната замерла. Все, кто был в ней – повитуха, женщины у постели, даже мужчины, сгрудившиеся у стены, – стояли недвижимо, словно изваяния. Лица их побледнели так, что стали почти одного цвета с простынями, глаза распахнулись широко-широко, и в них застыло что-то, от чего мне стало не по себе: смесь ужаса и такого благоговения, будто перед ними было нечто большее, чем просто уставшая женщина на чужой постели. Никто не дышал. Или мне так казалось. Повитуха первой нарушила оцепенение. Она подошла осторожно. Ее руки, привычные к работе, слегка дрожали, когда она мягко, вытерла мой липкий от пота лоб своим фартуком. Голос ее звучал приглушенно, сдавленно от переполнявших чувств:
– Лея… Деточка… – Она качнула головой, не в силах найти слов, и на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с духом. – В тебе… в тебе же сокрыта древняя сила. Та самая… – голос её упал до шёпота, почти неслышного. – Ты можешь… ходить в Стожъ? Забирать оттуда душу обратно? – В ее глазах читалось не просто удивление, а глубокий, почти суеверный страх, смешанный с изумлением. – В наше время… такую власть над Границей имеет лишь один Высший …
–Дайте… пить… Пожалуйста… Очень устала… И пить… хочу…
Мой верный, пушистый страж. Он запрыгнул ко мне на руки, бесцеремонно устроился, прильнув теплым боком. Его нежная мордочка тут же принялась тереться о мой подбородок, а в груди завелся мощный, успокаивающий моторчик – громкое, размеренное мурчание, наполнявшее тело живительной вибрацией.
– М-р-р-рррр… – будто говорил он. – М-р-р-рррр…
Я опустила голову, уткнувшись носом в его теплую, пахнущую солнцем и травой шерстку. Маленький, храбрый лекарь. Его мурлыканье было глотком живой, простой, земной радости после ледяного сияния Моста. Оно согревало, успокаивало, возвращая к реальности.
Меня бережно подняли и увели в соседнюю горницу. Там напоили обжигающе-сладким морсом и накормили теплыми лепешками с медом.
– Как Анфиса? – спросила я, прожевывая последний кусок, голос все еще хрипел.
Вереслава, присевшая рядом на лавку, положила свою шершавую, добрую руку мне на колено. Лицо ее светилось глубоким облегчением.
– Спит, родная. Крепко. – Она улыбнулась, морщинки у глаз сложились в лучики. – Теперь-то уж все будет ладно. И с малюткой все в порядке. Вывела ты их, Лея. Вывела оттуда. Чудо свершила.
Я неуверенно усмехнулась, чувствуя, как усталость наваливается новой волной.
Солнце клонилось к лесу, отбрасывая длинные, лиловые тени. Вечерело. Отдохнув за столом и с трудом осознав, что за гранью миров я провела целых четыре часа, я медленно поднялась. Пора было брести обратно к своей избушке.
– Провожатого не надо! – внезапно, прозвучал голос, заставив некоторых женщин вздрогнуть. Это был Баксик. Он грациозно спрыгнул с моих колен и встряхнулся, блестя шерсткой в косых лучах заката. – Я дорогу запомнил! – горделиво объявил он, подняв хвост трубой. – Сами дойдем. Иди за мной, Лея. И с этими словами мой пушистый провожатый уверенно зашагал прочь от домов, в сторону темнеющего леса.
Провожать меня вышли все, кто был в деревне – и стар, и млад. Они столпились у крайних хат, улыбались искренне и радушно. Низкие, почтительные поклоны провожали меня.
– Леюшка… Хозяюшка наша… – доносились голоса из толпы.
Слова эти тронули что-то глубоко внутри. Я остановилась, оглянулась на эти простые, загорелые лица, на избы под соломенными крышами, на дымок, стелющийся над селом. И странное, теплое чувство родства, совершенно неожиданное, охватило меня. Почему-то за этот долгий, страшный и чудесный день они все стали мне… родными.