Дитя двух лун

Глава 25

Утром меня разбудил нарастающий шум – голоса, стук топора, чей-то раскатистый смех. Я села на постели, ещё не понимая, где нахожусь, и первое, что кольнуло сквозь сонную одурь: рядом нет моего тёплого, мурчащего бока. Ни Бакса. Ни Лилу. Наскоро одевшись, я вышла на крыльцо.

Мужики уже вовсю работали. Кот, важный и невозмутимый, чинно восседал на ступеньке и неторопливо ел сметану из изящного блюдца. Рядом Лилу с таким же достоинством уплетала… малиновое варенье с другого, не менее красивого.

– Вот это да! – не удержалась я от восклицания, с интересом разглядывая своих неожиданно вычесанных и явно довольных питомцев. – Где вы это взяли?

– Я им принесла. Не ругайся, Хозяйка, – раздался тонкий голосок. Из-за угла вышла девочка лет пяти, с волосами цвета спелой пшеницы.

– Так-так, здравствуй, – протянула я, любопытство разгоралось во мне все сильнее. – Откуда такая гостья?

Девочка, слегка теребя краешек желтого фартука с нежной вышивкой по всему полотну, ответила:

– Бабушка прислала. Она сказала, ты одна… может, помощь по хозяйству нужна? А я все умею: и стирать, и посуду мыть, и кушать готовить и траву полоть и воду носить! – перечислила она свои умения с деловой серьезностью.

«Мда… Детский труд», – мелькнуло у меня в голове. Эксплуатировать малышей я точно не собиралась.

В этот момент быстрым шагом подошли Михась с Селиваном Потапычем.

– Леюшка, доброго утречка! – почтительно поклонились они в унисон.

– Уважаемые, кланяться не надо, – смущенно отступила я на шаг назад. – А то мне как-то… не по себе. Селиван Потапыч, не в силах сдержать порыв, кинулся ко мне:

– Леюшка! Доченька! – Его могучие руки крепко обхватили меня, подняв в объятиях, будто перышко. Голос дрожал от нахлынувших чувств. – Всю жизнь благодарить буду… За жену, за дитятко… Вереслава вчера все поведала. Что в Стожъ на Мост ты за ними ходила… Без тебя… без тебя б они не выжили!.. Как мне тебя отблагодарить-то, Леюшка? – Он продолжал держать, словно боялся, что я исчезну, и его вопрошающий взгляд искал ответа в моих глазах.

Я мягко высвободилась из его объятий, коснувшись ладонью его щеки. В глазах его светилась такая искренняя, щемящая благодарность, что ответ родился сам собой:

– Ну коль уж «доченькой» назвал… – Улыбнулась я теплом, которого не ждала в этом мире. – То не откажусь от советов. От добрых и дельных. Таких, какие бы родному чаду дали. – Взгляд мой скользнул к питомцам, чинно наблюдающим за нами с крыльца. – Одна я здесь… Ветер странствий занес. Вот и вся моя семья нынче. – Легкий жест в их сторону. – И уж точно не откажусь, коли ругать станете за что… С благодарностью приму науку вашу. – И, встав на цыпочки, я нежно поцеловала Селивана Потапыча в щеку, где блеснула скуповатая мужская слеза.

Селиван Потапыч внезапно притянул меня к своей могучей груди, сжав в объятиях, из которых, казалось, не вырваться. Его громовой голос прокатился по двору, заставив смолкнуть даже шум работы:

– Слушайте все! – прогремел он, и каждый мужик замер, повернув голову. – Отныне Леюшка – мне дочь названая! Кто косо взглянет, слово обидное молвит – со мной дело иметь будет! Понятно?!

Мужики, словно по единому велению, согласно закивали, их лица выражали не просто согласие, а твердое понимание серьезности слов хозяина. Лишь после этого они, переглянувшись, вернулись к своим делам, но атмосфера во дворе теперь вибрировала от только что произнесенных слов.

Селиван чуть ослабил объятия, но не отпустил, его взгляд стал мягче, вопрошающим:

– Леюшка… Вереслава сказывала… Вчера, на том Мосту… Ты два имени призывала? Жены моей… и еще кого? – в его голосе слышалось нетерпеливое ожидание.

Я встретила его взгляд, чувствуя, как его широкие ладони все еще лежат на моих плечах:

– Да, Селиван Потапыч. Когда ступила на Мост, поняла: жену твою звать буду по имени, оно мне ведомо было… а вот малышку… Как призвать дитя ненареченное? Сердце подсказало имя – первое, что пришло на ум, едва увидела ее светлый образ.

Стариковатые глаза Селивана Потапыча заблестели влагой. Он снова крепко, но уже бережно прижал меня, и его голос зазвучал глубже, теплее:

– Хорошо, доченька… Ох, как хорошо… – прошептал он, и в этом шепоте слышалось облегчение вековой тяжести. – Это правильно. Самое что ни на есть правильное дело сделала. Ты ей имя дала. Ты… Как же нарекла-то сестренку свою младшую? Как звучит имя, подаренное тобой?

Я отступила на шаг, выпрямилась и произнесла четко, чтобы имя прозвучало ясно во дворе, словно колокольчик:

– Любава.

Селиван Потапыч заметно засуетился, забегая вокруг меня, словно медведь-хозяин у гостя долгожданного.

– Вот, Леюшка! – выпалил он, с трудом сдерживая наплыв чувств. – Наши-то женщины… Не стерпели! Гостинцы тебе передали, с поклоном да с благодарностью. Все от чистого сердца, доченька. Не отказывайся! – Его голос дрожал от искренности, а глаза умоляюще смотрели на меня.

Я улыбнулась его суетливости:

– Хорошо. Чуть позже разгляжу. – Мой взгляд стал серьезнее. – А Анфиса… как она?

Лицо Селивана озарилось теплом при упоминании жены, но тут же нахмурилось:

– Да вот… Утром очнулась – ясная. Кашку скушала, чайку душистого попила… И тут же – за метлу взяться норовит! По дому работать! – Он возмущенно развел руками, будто отмахиваясь от самой мысли. – Ну уж нет! Я да сыновья – враз ее образумили. «Сиди, говорю, отдыхай! Видомо ли дело? На самый Мост к самой Раваййе чуть в гости не сходила – а теперь ужо по избе скребсти? Не бывать!» – Он фыркнул, явно довольный своей твердостью, но тут же смягчился: – А она, неугомонная… Уж встать пытается, рукоделье какое-то ищет… Все б ей делать да делать!

– Не переживай, – мягко проговорила я, успокаивающе поглаживая его жилистую руку. – Я сейчас перекушу – и сама пойду к Анфисе, погляжу как она себя чувствует. Своими глазами. Уверенным тоном добавила: – И уж точно скажу, что ей можно, а чего пока нельзя.

Лицо Селивана Потапыча расплылось в облегченной улыбке. Он тяжело вздохнул, будто с плеч гора свалилась:

– Вот и правильно, доченька! Ох, как правильно! – закивал он с таким усердием, что борода затряслась. – Самой своими глазами глянуть – самое оно. Уж тогда… тогда мне спокойнее на душе-то будет. Истинно говорю!

Пока я разговаривала во дворе, наша маленькая помощница вовсю колдовала у печи. Едва я переступила порог дома, как она тут же предстала передо мной, решительно уперев руки в бока:

– И где это ты шляешься? – прозвучало строго, совсем не по-детски. – Умываться надо да завтракать! Нечего дела вершить натощак, с утра пораньше! Смотри у меня! – И для убедительности она погрозила мне пухлым указательным пальчиком.

Я не удержалась и прыснула со смеху от этой внезапной командирской речи. Покорно отправилась умываться и чистить зубы, заметив, что вся хвостатая банда уже собралась внутри, наблюдая за новым «начальством» через приоткрытую дверь.

– Лея – тихо, но отчетливо спросил Бакс, его умные глаза с недоумением смотрели на девочку, – в нашем полку, значит, прибыло?

– Ох, Бакс, не знаю я, не знаю, – вздохнула я, направляясь к столу. – Как-родители-то отпустили ее одну к нам? Ясно, что сейчас она с мужиками на подводе приехала… Но потом? Неужто через лес, да еще зимой, будет шастать? Никуда не годится! Обязательно поговорю в селе – с ума сойти, ребенка в такую даль отправлять!

Завтрак, который наша маленькая «хозяйка» успела соорудить из вчерашних припасов, оказался на удивление сытным и вкусным – то ли от голода, то ли от того, что кто-то позаботился обо мне впервые за долгое время. Поблагодарив маленькую кудесницу, я собралась в путь – в село предстояло выяснить не только дела, но и историю нашей нежданной гостьи.

Глава 26

Возле самой кромки леса меня встретила ватага ребятишек, игравших в салки. «Ой, хозяюшка пришла!» – радостно защебетали они, облепив меня тесным кольцом и провожая к дому старосты. На крыльце, в плетеном кресле, сидела Анфиса и наблюдала за сыновьями, коловшими дрова. Увидев меня, Виняй бросил работу подошел и крепко обнял, уткнувшись лицом в волосы. «Спасибо за мать…и за сестру»

Тёплый аромат чая и свежей выпечки витал в комнате – пироги, щедро принесённые женщинами со всей деревни, теснились на столе, как гости на посиделках. Поблагодарив всех, я ещё немного посидела с Анфисой, а потом поднялась.

«А где Вереслава? Увидеться с ней хочу».

Виняй, не отрываясь от починки упряжи, мотнул головой в сторону.

«Да вон, на завалинке у своего дома сидит. У двух берёз».

Я вышла на крыльцо. У крайнего домика, утопающего в зарослях мальвы, действительно виднелась знакомая фигура в тёмном платке. Вереслава сидела, окружённая стайкой ребятишек, которые облепили её, как пчёлы улей.

«Бабушка Вереслава, а расскажи нам про топищу, что в лесу!» – просил один, дергая её за рукав.

«Про ту, что за старым дубом! Говорят, там огни блудные водятся!» – вторила девочка с двумя косичками.

Вереслава качала головой, но в уголках её глаз таилась усмешка.

«Хорошо, хорошо… Только сказитель-то из меня не ахти какой, детушки. История та тёмная, старая. Не всякое слово детскому уху подходит, да и не всё я помнить могу – годы-то, годы… Но, коли уж пристали, попробую.»

На месте нынешней гиблой топи в стародавние времена шумел Вечнозелёный Лес. Он хранил свою зелень при любой погоде, а его деревья, мудрые и говорливые, любили шелестеть историями не только между собой, но и с теми, кто проезжал по лесным тропинкам или колесил по большой дороге рядом. И зверь здесь ходил без опаски, чувствуя себя под защитой. Ибо Лес этот был владением и заботой лесных эльфов – невидимых стражей, чья магия и внимание хранили в нём вечный покой и жизнь.

И вот, в те благословенные времена, когда лес ещё дышал гармонией, мудрейшие из Высших и Лесных эльфов задумали скрепить союз своих родов. Сердца и умы их обратились к самой прочной из уз – кровной. Был задуман брак меж единственным наследником Высшего Дома, юным лордом Альтаирелем, чья мудрость, как говорили, уже тогда затмевала древние фолианты, и наследной принцессой Лесного Народа, Лучиэль, чья красота соперничала с солнечными бликами на утренней росе.

Несмотря на юные по меркам своего народа годы – ему едва минуло полтора века – лорд Альтаирель уже стяжал славу мудрого и справедливого. В нём не было той надменной спеси и непоколебимого самомнения, что так часто отравляли души прочих Высших эльфов. И потому, когда дело потребовало его присутствия, он отправился в путь без лишней свиты и пышности.

Первой целью его был пограничный город Рубежник, мост между царством людей и древними лесами его будущих сородичей. Город встретил его шумным, дымным и поразительно живым великолепием. Воздух дрожал от смеха, звонкой меди монет и соблазнительных запахов, стелящихся из каждой пекарни и харчевни. Всюду пестрели яркие ткани, весь воздух был напоён сладостным предвкушением праздника. Наступали «Зелёные Смотрины» – тот самый практичный и весёлый праздник первой съедобной зелени, когда зимние припасы на исходе, а земля дарит своё первое щедрое дитя: сочную черемшу, символ выживания, здоровья и надежды.

Лорд, привыкший к тихим, полным достоинства церемониям эльфийских дворов, с любопытством остановился на пороге этого людского ликования. Перед ним кипела большая ярмарка-угощение, где каждая хозяйка оспаривала право её пирога или супа с черемшой называться самым вкусным. Он наблюдал, как юноши и девушки, смущённо улыбаясь, обмениваются пучками зелени, сплетёнными в хитрые узлы – намёк на интерес, обещание, не скованное ещё суровыми обязательствами. С другого конца площади доносились взрывы хохота и азартные крики: там шла «Битва травников», шуточное, но оттого не менее жаркое соревнование в знании даров леса.

Именно в эту кипящую, пахнущую землёй и чесноком чашу веселья ступил эльфийский лорд. И тут же увидел её.

Она танцевала средь толпы на площади, будто сам весенний ветерок принял девичью форму. Улыбка её была столь же ясной и щедрой, как солнце после долгой зимы. Карие глаза смеялись, а на загорелом, курносом носике золотились веснушки – словно следы рассыпавшихся по лику солнечных бликов. Медные косы, тяжёлые и живые, бились ниже тонкой талии в такт простодушной мелодии.

И эта улыбка – внезапная, искренняя, лишённая всякой эльфийской утончённости и скрытности – пронзила лорда, как удар стрелы. Она обожгла что-то внутри, в самом глубоком и дремлющем уголке его бессмертной души, там, где эльфы, мудрые и холодные к мимолётным страстям смертных, хранят вечный лёд. Лёд дал трещину.

Всё понимал лорд. Ум его, отточенный годами, и мудрость, что глубже корней древних дубов, безжалостно рисовали перед ним неумолимую правду. Между ним, носителем судьбы двух великих эльфийских домов, и этой девушкой из мира людей лежала пропасть, через которую не было мостов. Его долг, его союз, будущее целых государств – всё это было тяжелой, изукрашенной мантией.

Но улыбка Лиры – та самая, солнечная и безоглядная – уже проросла в его душе, как первая трава сквозь каменную плиту. Рассудок был бессилен против этого весеннего цветка.

А Лира оказалась местной душой и совестью тех мест. Она была ведьмой. Её владения простирались не дальше Вечнозелёного леса, что качал кронами неподалёку от славного города Рубежник. Её магия была просторной и доброй: она вправляла сломанные крылья птицам, знала песню, от которой заживал глубокий порез, и умела уговорить самые строптивые коренья поделиться своей силой. Молодая, задорная, с хохотком, что звенел, как ручеёк, и ростом невысокая, она казалась самой душой этого края – озорной, тёплой и живой. Её любили и стар, и млад: старики за целебные отвары, что гнали хворь из костей, дети – за весёлые истории и волшебные фокусы с лесными орехами. И эта всеобщая любовь была ей лучшей защитой и самым прочным домом.

Лорд Альтаирель противился своему чувству. Словно вырезал его из души холодным, отточенным клинком долга. Он покинул шумный Рубежник, приехал в сияющие чертоги Эльдарина – «Звёздного Корня», места, где, по преданию, упала первая звезда и проросла древом мудрости.

Город спал не так, как люди. Он пел. Тысячами голосов – переливом хрустальных ветров, что гуляли в шпилях, уходящих за облака; журчанием серебряных ручьёв, бегущих прямо по замшелым тропам между корней; звоном светлячков в резных фонарях, что вспыхивали с закатом ярче алмазов. Воздух здесь был густ и прозрачен одновременно, настоян на хвое, цветочной пыльце и древней магии, что сочилась из самой земли. Дома, будто выращенные, а не построенные, вились вокруг ствола исполинских деревьев: одни – причудливые грибы-террасы с окнами-лепестками, другие – ажурные беседки, увитые живым серебром, третьи – изящные башни, что проросли сквозь крону и купались в звёздном свете. Казалось, каждый лист здесь помнит шёпот первых светил, а корни деревьев переплетаются с жилами самого мироздания, это было сердце Вечнозелёного леса, где деревья не знают увядания, где зима обходит стороной эти пределы, а время течёт иначе, покорное древней, доброй магии.

И в этом хрустальном великолепии, на балах, утопающих в мягком свете парящих сфер, он встретил Лучиэль.

Он смотрел на неё и видел живое воплощение этого города – такую же безупречную, холодную и прекрасную. Точёные черты лица, словно вырезанные из лунного камня, волосы цвета молодого изумруда, тяжёлой волной струящиеся по обнажённым плечам, каждое движение – полное изнурительной, отточенной грации. Её смех звенел, рассыпаясь хрустальным боем, – чистый, высокий и совершенно пустой, как удар дорогого, но полого бокала. Он видел, как она, морща свой совершенный нос, брезгливо отстраняется от слуги, уронившего поднос; как ледяным, смертоносным шёпотом, способным заморозить ручей на лету, унижает кузину за неподобающий фасон платья; как её глаза, ясные и бездонные, подобные горным озёрам в безветренный день, скользят по лицам, не задерживаясь, не отражая в себе ничьей души. В них, как и во всём Эльдарине, была лишь вечная, сияющая, безучастная красота. И его собственное сердце, всё это время, тихо нывшее от одной лишь памяти о солнечной улыбке, не выдержало. Оно не разбилось – оно просто перестало биться в этой мёртвой красоте.

В ночь, когда от него ждали окончательного согласия и тостов за грядущее единство кровей, лорд Альтаирель не поехал домой готовиться к свадьбе. Вместо этого он открыл портал, туда, где темнел Вечнозелёный лес. Туда, где пахло невыдуманной радостью. Туда, где жила ведьма.

Его выбор был уже не бегством. Это был тихий, неотвратимый приговор, который он вынес всей своей прежней жизни.

Прошло не более двух суток. Вести в мире эльфов летали быстрее стрел. Лесные эльфы, униженные и взбешённые бегством жениха, воззвали к Высшему Совету с криком о поруганной чести.

Их ультиматум был доставлен Альтаирелю не свитком, а ледяными устами специального посланца в траурных одеждах, и звучал он как погребальный звон:

«Да будет известно, что кровный долг ныне требует кровавой платы. Лорд Альтаирель имеет один выбор и два пути.

Первый путь: он немедленно возвращается в чертоги Эльдарина. Смиренно приносит свои извинения перед принцессой Лучиэль, чья честь запятнана его малодушием. И сочетается с ней браком до следующего полнолуния, дабы скрепить союз, как и было предопределено мудрейшими. В этом случае тварь в чаще – ведьма – будет пощажена. Ей будет дарована жизнь, ибо гнев наш утолится восстановлением порядка.

Второй путь: если лорд отвергнет свой долг, отвернётся от крови ради прихоти, – то отныне не будет никаких уз между нашими народами. Древний договор будет предан огню. А ведьма… Ведьма умрёт. Не в бою, ибо она недостойна чести пасть от клинка, а будет стёрта с лица земли, как стирают пятно позора. Наши лучники уже знают тропу к её порогу. Их стрелы не знают промаха.

Выбирай, лорд. Твоя возлюбленная или её могила. Союз – или война. И пусть твоё решение будет окончательным.»

Гонец склонил голову, но в его глазах не было и тени уважения – лишь холодное ожидание приговора. Ультиматум был произнесён. И часы, отмеряющие жизнь Лиры, начали свой неумолимый ход.

После того как стихли последние слова гонца, и тягостная тишина заполнила лес, Альтаирель не стал медлить. Чистым, режущим реальность жестом он раскрыл в воздухе портал. Он был не похож на эльфийские врата из света и листвы – это была вспененная воронка из теней и сгущённого ветра, свистевшая тоской разлуки. В последнее мгновение он успел обнять Лиру, почувствовать биение её испуганного сердца, словно пойманную птицу.

Он не провожал её взглядом. Не мог. Его воля, сжатая в кулак, вытолкнула её в мерцающую бездну. Портал захлопнулся с глухим хлопком, оставив в воздухе запах озона и горькой полыни.

А сам лорд, опустошённый, но не сломленный, отправился в самое сердце своих родовых чертогов – в древний архив, где столетиями спала мудрость предков, укрытая пылью и паутиной. Он искал не военное решение. Он рылся в фолиантах, переплетённых кожей забытых чудовищ, в свитках, испещрённых мёртвыми языками, в поисках исключения из железного закона, лазейки в договоре, алхимии слова, способной обратить яд вражды в мёд компромисса. Он не спал. Свечи оплывали у его локтя, чернила сливались со слезами усталости на пергаменте, а родительские уговоры, полные прагматичной ярости, разбивались о глухую стену его молчания. Брак стал для него немыслим – не потому что не хотел, а потому что сердце его теперь билось в такт с другим, далёким сердцем.

И вот, в предрассветный час, когда даже звёзды начинали мигать устало, его иссохшие от бессонницы пальцы наткнулись не на страницу, а на скрытый карман внутри переплёта фолианта, сшитого из шкуры каменного тролля. Внутри лежал хрустящий лист эльфийской серебряной бересты, испещрённый письменами, которые светились лишь при лунном свете.

Это была не отмена. Это была – отсрочка казни.

Глава 27

Дополнительный протокол, забытый за шесть веков, гласил: если между Высшими и Лесными эльфами в течение полного цикла всех четырёх сезонов не будет зафиксировано ни единого акта прямой вражды – будь, то стычка на границе, магический удар или открытое оскорбление посла, – то договор считается подтверждённым и подлежит немедленному исполнению. Если же хоть одна капля яда упадет в чашу мира – договор растворяется сам собой, как утренний туман.

Шесть веков назад, когда вражда между домами достигла пика, а союз был нужен любой ценой, старейшины придумали жестокую игру. Чтобы никто не мог передумать в последний момент, они вписали в брачный контракт условие: жених и невеста вступают в брак не сразу, а ровно через год после подписания. Но год этот – не пустота. Это испытание.

Если за весь круг сезонов – от первой весенней капели до последнего зимнего снега – между их родами не случится ни одной ссоры, ни одного оскорбления, ни одного выпада, значит, небеса благословляют союз, и свадьба состоится. Но если хоть раз кто-то из родственников сорвётся, хоть одна колкость прозвучит на приёме, хоть один старый спор вспыхнет вновь – договор теряет силу. Сам собой. Без права пересмотра.

И теперь этот пожелтевший свиток, о котором все забыли, стал для него единственной лазейкой. Это была не победа, а отсрочка приговора. Год на поиск невозможного. Год, за который Лесные эльфы должны были проявлять нечеловеческое терпение, а он – найти в древних законах щель, куда можно проскользнуть вместе с любимой.

Он вышел из архива с этим листком в руке, словно с единственной свечой в кромешной тьме. Его родители, увидев не отчаяние, а ледяную, сфокусированную решимость в его глазах, отступили. В их молчании читалось понимание: они проиграли этот раунд.

Отсрочка была объявлена. И теперь лорд Альтаирель должен был сделать невозможное: обернуть тишину – против тех, кто жаждал крика; обернуть время – против веками сложившегося порядка. И всё это – пока его любовь, ведьма, жила, сама того не зная, живым залогом в этой опасной игре.

Это был не выход, а ловушка иного рода. Год. Всего год. Год на то, чтобы найти способ разорвать нерушимое. Год на то, чтобы отыскать ту, которую он в порыве слепого отчаяния выбросил куда-то и, не запомнил координат. Его разум, отточенный веками, предал его в самый важный миг – куда он отправил портал? В какой из десятков вольных городов? Он помнил лишь вспышку её испуганных глаз и свист искажённого пространства.

И начались две параллельные, изнурительные пытки. Днём он рылся в архивах, пытаясь найти в древних законах щель, куда можно было бы протащить их счастье. Ночью его ум, измученный бессилием, прочесывал воображаемые карты мира, пытаясь нащупать потерянную нить её присутствия. Месяцы текли, как тяжёлая смола. Родители давили. Совет шептался. Лучиэль слала издевательски-вежливые письма, полные ледяных намёков.

Одиннадцать месяцев. Без малого год. Законный срок истекал, а он был так же пуст и безнадёжен, как и в первый день. Ни лазейки. Ни весточки. Только всесокрушающая тишина, гудевшая в его голове.

И тогда – он услышал. Про ведьму, что вернулась из небытия в свой Вечнозелёный лес. Живёт в старой хижине. Снова лечит зверей и смеётся так, что листья на деревьях шевелятся.

Но…..он не успел.

Тишина была первой и самой жестокой ложью. В Вечнозелёном лесу повисла та самая, звенящая натянутой тетивой тишина. Альтаирель выскочил с портала, и кожа его заныла ледяными мурашками предчувствия. Он видел избушку, видел Лиру на крыльце – солнце пробивалось сквозь листву, играя в её медных волосах. И видел её – Лучиэль, замершую в двадцати шагах меж стволов, с луком в руках и стрелой, уже слившейся с тетивой в одно убийственное целое.

Он сделал шаг вперёд, рот уже открывался для крика. И увидел, как тело Лиры вздрогнуло, не от его появления, а изнутри. Словно по нему ударили огромным, невидимым колоколом.

Только тогда он осознал звук – вернее, полное его отсутствие. И увидел – тонкий, изящный древок с перьями цвета осенней падали, уже торчавший у неё ниже ключицы. Не было свиста. Не было вспышки. Стрела Лучиэль уже выполнила свою работу, пронзив пространство, листву и все его надежды.

Лира не вскрикнула. Она лишь захрипела, и её голос, слабеющий, но чёткий, поплыл над поляной, чуть нараспев, словно читала страшную колыбельную:

«Лесным лучником пущена стрела —

Не в честном бою, а исподтишка.