- -
- 100%
- +
И откликнулась мать-земля:
«Нет в моём сердце для вас уголка.
Не будет вам больше подножной травы,
Ни дуба-защитника, ни озорных ручейков.
Будете жить вы отныне
Среди тины, да плачей, да вязких оков.
Топь вам заменит и дом, и семью,
И будет она вашим зеркалом вечным.
Сгниёте, как ваша былая слава,
В болоте, что станет судьбой вашей встречной…»
С последним словом её шёпот оборвался, уступив место хрипу. Лес вокруг, будто внемля заклятью, вздохнул сырым, гнилостным дыханием. Воздух сгустился, запах хвои и цветов сменился запахом спрессованной тления и сырой глины. Сама земля под ногами Лучиэль, всего мгновение назад плотная и упругая, подалась, став зыбкой.
Альтаирель рухнул перед Лирой на колени. Его руки, ничего не понимая, обхватили её, пытаясь удержать ускользающее тепло. Она смотрела на него, и в её карих глазах, помутневших от боли, вспыхнула последняя, отчаянная ясность.
«Найди… нашу дочь. Ты… должен. Её зовут…»
Имя растворилось в кровавом пузырьке на её посиневших губах. Свет в её глазах сделал последний круг, как солнечный зайчик на дне колодца, и погас. Голова безвольно упала ему на плечо.
Тишина сомкнулась вновь, но теперь она была иной – густой, тяжёлой, живой. Её нарушали лишь два звука: ужасающий, всепоглощающий вой, рвавшийся из его собственной груди, и жуткое, мерное посвистывание, почавкивание и скрежет, уже доносившиеся с того места, где стояла Лучиэль – звук засасывающей топи, принимающей свою первую жертву.
Земля под ногами Лучиэль обмякла с тихим чавкающим вздохом. Она отступила – и трясина прильнула к её лодыжкам, как живая, как мать, узнавшая дитя после долгой разлуки. Ещё шаг – и уже по грудь. Её крик захлебнулся, превратившись в булькающий хрип. Слёзы, стекая по лицу, густели в мутные потоки, смешиваясь с тиной, стекая вниз, в темноту.
Он смотрел и не мог отвести взгляда. Эта женщина, чья красота когда-то казалась ему ледяным совершенством, чей смех звенел пустым хрусталём, чьи глаза не отражали ничьей души – сейчас она таяла. Не умирала – именно таяла, растворялась.
Волосы цвета изумруда, которыми она гордилась больше жизни, слиплись в чёрные, скользкие водоросли, тяжело поползли по плечам, впитывая гниль. Точёные черты лица, безупречные, как у статуи, оплывали, теряли форму – сквозь благородную бледность проступила синева, а затем и трещины, тонкие, как паутина, словно узоры на высохшем иле, что веками хранит память о тех, кто канул на дно. Руки, ещё миг назад порхавшие в изнурительной грации, теперь беспомощно шарили по краю трясины, вязли, уходили вглубь, и кости проступали сквозь посиневшую кожу.
Она смотрела на него. И в этом взгляде не было ни мольбы, ни ненависти, ни прежней ледяной пустоты. Там клубилось что-то первобытное, тёмное, влажное – то, чем она становилась. Её рот открылся в последнем беззвучном крике, и оттуда хлынула не кровь – чёрная жижа, смешанная с ряской.
Последний пузырь воздуха вырвался на поверхность. Лопнул. И тишина стала полной.
В глубине, под толщей воды и гнили, открылись глаза. Два тусклых омута, мерцающих зелёным болотным светом – тем самым, что заводятся в самых гиблых местах, куда не ступает нога живого. Они смотрели на него оттуда, из-под воды, и в них больше не было Лучиэль. Там была только тьма, тина и древняя, дремлющая сила, принявшая её облик.
Она шевельнула рукой – той, что ещё миг назад беспомощно тонула, – и тина послушно обняла её, стала плотью, стала продолжением воли, стала новой кожей. Она больше не тонула. Она становилась этим местом.
Глава 28
Альтаирель опоздал на одно дыхание. И это дыхание, ставшее проклятием, забрало у него всё. Но подарило ему новый, чудовищный мир – мир, где его горе и её месть навеки сплелись в единую, бездонную трясину.
Так великий лесной народ и лишился сердца своих владений. Проклятие умирающей ведьмы, вырвавшееся из её уст вместе с последним хрипом и клятвой крови, не просто прозвучало – оно впилось в самую суть земли.
То, что началось как зыбкая трясина под ногами Лучиэль, поползло. Не как вода разливается, а как живая, чёрная зараза. Оно пожирало корни вековых дубов, и те, вместо соков жизни, начинали качать в свои стволы стоячую, ядовитую сырость. Звёздный Корень – великий город Эльдарин, чьи башни были сплетены из света и живой древесины, – потемнел. Его стены, некогда тёплые на ощупь, покрылись скользким лишайником и багровыми прожилками, будто вены трупа. Воздух, всегда напоённый ароматом хвои и ночных цветов, стал тяжёлым, спёртым, пахнущим гниющими водорослями и металлической гарью.
Лес перестал шептать. Это было страшнее любой ярости. Вечный, ласковый гул понимания, что сопровождал лесных эльфов с колыбели, умолк. Деревья больше не отзывались на их прикосновения. Тропы, что сами вели путников, запутывались и обрывались у края зловещих, покрытых ряской луж. Пение птиц сменилось кваканьем жаб и утробным бульканьем болотных газов.
Они пытались бороться. Вызывали древних духов леса, пели песни очищения, лили на землю лунный эль. Но магия ведьмы была иного рода – она была проклятием, выкованным из несправедливой смерти и материнской боли. Это была не порча, которую можно снять. Это был приговор, вынесенный самой землёй. И земля принимала его.
Великий Эльдарин, город-легенда, город-звезда, погрузился. Не сразу, а как тонет уставший великан – медленно, неотвратимо, с тихим стоном ломающихся балок. Башни склонились, будто в поклоне перед новой, болотной владычицей. На их месте теперь зияли лишь чёрные, заполненные жижей провалы, увенчанные корягами, похожими на скрюченные руки.
Лесные эльфы ушли. Не с гордым видом покорителей новых земель, а как изгнанники. Они брели на север, в ещё не тронутые чащи, и спины их были согнуты не под тяжестью пожиток, а под невыносимой тяжестью потери и стыда. Они оставили позади не просто территорию. Они оставили часть своей души, свою историю.
Вечнозелёный Лес навсегда смолк по эту сторону болот. А на его месте теперь раскинулось «Топь Отвергнутых» – вечный, зыбучий памятник одной вспышки ярости, одной стрелы, одного сломанного сердца, которое утянуло на дно целый мир.
И город Рубежник, когда-то шумные врата между мирами, постепенно скукожился, как высохшая ягода. Без оживлённой торговли с эльфами, без праздников, что собирали людей со всей округи, он потерял свой стержень. Великие караваны сменились редкими телегами местных фермеров; каменные дома знати, чьи окна смотрели на лес, теперь стояли с заколоченными ставнями. Постепенно, словно отступая под натиском всё той же незримой печали, что исходила от болот, он стал просто поселком Рубежье – местом на краю, где заканчиваются дороги и начинаются тёмные легенды.
А что же лорд? Прошли века. Альтаирель, юный наследник, стал Альтаирелем Правителем, главой Высших эльфов. Его мудрость стала легендарной, а власть – абсолютной. Но трон его был вырезан из одного гигантского алмаза скорби. Он так и не женился. Никакие династические союзы, никакие уговоры Совета не могли заставить его предать тот единственный обет, данный умирающими губами.
«Найди нашу дочь».
Это стало навязчивой идеей, крестом и компасом всей его бессмертной жизни. Но как найти то, чего никогда не видел? Чей образ не знаешь? Чьё имя унесено ветром?
Его поиски были слепы и отчаянны. Он посылал соглядатаев в самые глухие уголки мира, внимая любым слухам о девушках с медными волосами или с магией болот. Он изучал древние ритуалы поиска крови, которые оставляли его ослабевшим на недели, но указывали лишь в сторону уже известного, проклятого болота – туда, где её мать отдала земле свою жизнь и свою месть. Он под видом странника обходил человеческие деревни, всматриваясь в лица, надеясь увидеть в чьих-то карих глазах отблеск того последнего, прощального солнечного зайчика.
Но находил лишь тени и миражи. Каждый намёк оборачивался тупиком, каждая надежда – горьким пеплом. Его дочь стала для него фантомом, призраком, сотканным из чувства вины, долга и неутолимой тоски. Она могла быть кем угодно и где угодно. Могла уже давно постареть и умереть по меркам короткоживущих людей. Могла жить, не зная правды о себе. А могла… могла быть ближе, чем он думал.» Вереслава замолкла.
Сумерки тихо опустились на Рубежье, как мягкий, пепельный саван. Вереслава замолкла. Долго молчала, глядя куда-то сквозь нас, сквозь сумерки, сквозь этот вечер – туда, где всё ещё стонал проклятый лес. В посёлке всё стихло, затаилось. К ребятне, околдованной словами Вереславы, давно присоединились взрослые. Присели на брёвнышки, прислонились к заборам, замерев с недопитой кружкой в руке. Слушали всем посёлком, всем родным миром, историю, что копошилась под самым их порогом.
«А в той топи, детушки, – продолжала она так тихо, что все невольно наклонились ближе, – жизнь… она ведь не ушла. Она сгустилась. И стала иной…, поэтому вам и запрет туда ходить, темное там.»
Костры, растопленные против вечерней сырости, трещали и шипели, отбрасывая на бревенчатые стены и соседские лица длинные, пляшущие тени. Они тянулись к лесу, будто пытаясь достучаться до его тайны или слиться с ней. Свет пламени играл в морщинах на лице Вереславы, делая их то глубже, то бездоннее, и зажигал искорки в её потухшем, ушедшем в прошлое взгляде.
«Ну, все, мне пора, – вздохнула я. – Дома-то уж заждались. Лилу сегодня с малышкой оставила. Кстати, Вереслава, – обернулась я, – что за кроху мне в услужение прислали? Вы все тут с ума посходили? Родители вместе с вами тоже!»
«Не ругайся, доченька, – мягко, но твердо ответила Вереслава. – Сиротка она. Звали многие – не пошла. Говорит: «Сама проживу». А тут ты… Видно, сердце ее к тебе потянулось. Не гони Ярину. И тебе помощь: хозяйство знает. Да и не одна она у тебя будет. Скоро холода – спокойнее нам будет, что ребенок не один в доме остается.»
«Мда… Озадачили, – пробормотала я, ощущая тяжесть новой ответственности. – И так двое – Бакс да Лилу… Теперь Ярина.»
Глава 29
Придя домой, я позвала Лилу. Розовая суриката, шустро перебирая лапками, примчалась на зов, и её чёрные глаза-бусинки с готовностью уставились на меня. Она уже привыкла, что после долгих отлучек хозяйка обычно ныряет в котомку за чем-нибудь нужным или чудесным.
– Лилу, нам нужно приодеть Ярину. Смотри, – я показала на девочку, которая скромно сидела на лавке. – В одном платьице пришла, да и то, видать, не новое. А туфельки скоро слёзно проситься будут на покой.
Лилу деловито кивнула, подбежала к моей неизменной спутнице – походной котомке, что висела на крюке у двери, – и без лишних церемоний юркнула внутрь, лишь розовый хвост мелькнул и скрылся в глубине.
Котомка согласно вздохнула, приоткрывая горловину пошире – она уже привыкла к внезапным визитам этой полосатой разбойницы.
Я присела рядом на корточки, ожидая.
Из котомки донеслось сосредоточенное сопение, шорох ткани, лёгкое звяканье – и вот показались передние лапки, сжимающие что-то мягкое.
Платьице.
Лилу вытянула его наружу, отряхнулась от невидимых пылинок и с гордым видом разложила обновку у моих ног. Ткань – тончайший лён, но плотный, почти невесомый, цвета топлёного молока, а по подолу и рукавам рассыпаны вышитые алым шёлком ягодки земляники с зелёными хвостиками. Пуговки – маленькие деревянные бусинки, пахнущие лесом.
– Хорошо, но на улице бывает уже свежо, – заметила я. – Нужно что-то потеплее.
Суриката снова мотнула головой – и сиганула в котомку. Хвост радостно хлестнул воздух и исчез. На этот раз возни было больше: котомка ворчливо булькнула, оттуда посыпались какие-то лоскутки, но спустя мгновение суриката вынырнула, волоча за собой пушистое серое облако.
Короткая, чуть приталенная курточка из выделанной шкурки молодого горного козлика. Мех – густой, короткий, нежно-серый с голубоватым отливом. Подклад – крапивное полотно, гладкое и тёплое. Застёжка необычная: вместо пуговиц – три костяных коготка, которые сами смыкаются, стоит только соединить полы.
Лилу, довольная собой, потёрлась щекой о мех и чихнула.
– А на ноги? – спросила я.
Суриката деловито отряхнула лапки, поправила несуществующий воротник и нырнула в третий раз. Из котомки донеслось приглушённое ворчание – кажется, Лилу с кем-то там препиралась, – и на свет появились…
Туфельки из мягкой замши нежно-серого цвета, с узорной насечкой на носке и боках. Пяточный ремешок на маленькой перламутровой пуговке.
На носах – крошечные бантики из тонкой шёлковой ленты в цвет туфелек. Бантики съёмные, пристёгиваются на маленькую булавку. Можно носить с бантиками – нарядно, можно без – повседневно.
Сапожки. Маленькие, почти кукольные, из мягкой, но прочной кожи цвета топлёного масла. Подошва – в несколько слоёв прошитой замши. Внутри – заячий пух, тёплый и невесомый. А на носах – крошечные капельки-росинки из полупрозрачного зелёного камня. Лилу ткнула лапкой в один камешек, и тот слабо замерцал в сумерках.
– По росе бегать – ноги не замочит, – усмехнулась я. – Что там ещё?
Лилу перевела дух, отряхнула усы и исчезла снова. Котомка забавно раздувалась, по бокам ходили волны, и спустя минуту розовая разбойница вынырнула с охапкой добра, которое принялась раскладывать рядком.
Сорочка. Почти невесомый батист цвета утреннего неба, с длинными рукавами и кружевом, что плелось изо льна и лунного света.
Чулочки. – мягкие, выше колена, связанные из пуха тех самых горных козликов.
Шапочка-чепец – белая, с прошитыми внутрь сухими лепестками сон-травы, чтобы дитя спало крепко и не боялось ночных шорохов. И нижние белье маечки и трусики.
И напоследок – когда Лилу уже тяжело дышала и сидела, свесив язык набок, – из котомки вывалилось последнее сокровище. Суриката вытолкала его носом и передними лапами.
Передник. Маленький, по колено, из льна, выбеленного солнцем. По краю – вышивка красными и чёрными нитками: мелкие рябиновые гроздья и листья. Карман – в виде совиного силуэта. Лилу сунула туда нос и вытащила… настоящую маленькую рябиновую бусину, просверленную и нанизанную на кожаную нить. Видимо, в подарок.
Я окинула взглядом разложенное добро. У Ярины заблестели глаза – девочка даже привстала с лавки, не смея подойти без спросу.
Лилу сидела посреди этого великолепия, взъерошенная, с выбившейся прядкой шерсти на загривке, но невероятно гордая. Она обвела взглядом свою добычу, пересчитала вещи – кажется, сошлось, – и вопросительно посмотрела на меня.
– Ну что, Ярина, вначале купаться, потом… – я поманила девочку рукой. – Примерять будем. Лилу у нас сегодня – главный кладовщик.
Суриката довольно фыркнула, подгребла лапкой забытую рябиновую бусину поближе к себе и приосанилась.
Котомка устало, но довольно затянула клапан и затихла – на сегодня её разорили, кажется, до самого донышка.