Дитя двух лун

Глава 38

С сельскими — на общей телеге, с мешками, корзинами и бабойСтепанидой, которая уже полчаса инструктировала меня, как отличить хорошуюкорову от проблемной («ты, Хозяюшка, по глазам смотри, по глазам, у скотиныглаза — зеркало души, не то что у иных людей»). Я молча кивала.

Ярине из котомки досталось платье — такое солнечное, что нанего даже жмуриться хотелось. Тонкий лён, цвета топлёного молока с примесьюмеда, а по подолу — рассыпанные одуванчики. Не вышитые даже, а будторассыпанные небрежной рукой: жёлтые головки, пушистые шарики, тонкие стебельки.Ярина погладила один пальцем, и мне показалось — или пушинки на вышивкедействительно дрогнули?

— Лея, — шепнула она, — я в нём теперь как полянка.

— Как солнечная полянка, — поправила я.

Лилу довольно фыркнула с подоконника. Мне же досталось постарой дружбе.

Лилу долго копалась в котомке, вытаскивала то одно, тодругое, примерялась взглядом и снова прятала. Я терпеливо ждала, сидя натабурете. Бакс у печи делал вид, что его это всё совершенно не касается, ноодним глазом поглядывал.

Наконец Лилу извлекла на свет божий тунику стального цвета —мягкая, тяжёлая, с едва заметным серебристым отливом. Ни вышивки, ни лишнихдеталей — только строгие, сильные линии. На груди — мелкая сборка, переходящаяв ровные складки, и длинный ряд крошечных перламутровых пуговок. Разрезы побокам до самого пояса, а длина — чуть выше колена.

— Серьёзно? — спросила я у Лилу.

Лилу посмотрела на меня с выражением «а ты думала, я пущутебя на ярмарку в чём попало?».

Я вздохнула и полезла в шкаф за штанами.

Те самыми. Кожаными, мягкими, с тёплой замшевой подкладкой.Мама Даррга подарила их мне.

Штаны сели как влитые. Туника застегнулась на все пуговки —ровно, без единой натяжки.

— Платок.

Я потянулась к котомке. Из неё, уже без всякой команды,выскользнул платок — серо-голубой, цвета утреннего неба в туман. По всему краю— вышитые листья кедра, тёмно-зелёные, с золотистыми прожилками. Я повязала егоповерх волос, собранных в тугой узел, и заправила выбившуюся прядь.

Из тёмного зеркала на меня смотрела девушка в стали и коже,с кедровыми листьями у висков и одуванчиками за спиной.

— Красиво, — сказала Ярина.

— Сойдёт, — сказала я.

Лилу довольно зажмурилась.

Бакс наконец позволил себе зевнуть и отвернуться.

За окном уже ждала телега, баба Степанида и обещаниебольшого, шумного, пыльного праздника под названием «ярмарка».

Я поправила платок, проверила, не выбивается ли хоть однасеребряная прядь, и взяла Ярину за руку.

— Идём, солнечная полянка.

— Идём.

И мы пошли.

Ярмарка разворачивалась каждые выходные на широком поле увосточной околицы у города Эхо-град. День пути до него от нас.

Народу — как сельдей в бочке. Люди толкались локтями уприлавков, орки с важным видом торговали шкурами и диковинными травами, эльфыпроплывали сквозь толпу, и только острые уши выдавали, что они тут вообще-то неза покупками, а так — посмотреть на суету. Гномы, насупленные и деловитые,перебирали металл, тыкали пальцами в наковальни и сбивали цену с таким азартом,будто это и было главное развлечение.

Мы с Яриной замерли у входа и смотрели во все глаза.

Ярина, дёргнула меня за рукав, — а у той тётки утки жареные!Можно?

— Можно.

— А вон там — свистульки! А там — платки! А там — ножи! Атам… а это что?

— Понятия не имею, — честно призналась я. — Давай потомвыясним.

Она кивнула и продолжила вращать головой, как сова, укоторой шея на шарнирах.

Мы ещё дома, перед выходом, устроили совет. Уселись в кружок— я, Ярина, Лилу на подоконнике и Бакс, который всем своим видом показывал, чтоему плевать, но хвост подёргивался.

— Котомка, — сказала я, — штука удобная. Но мы не знаем,сколько из неё можно брать.

— И когда силы закончатся, — добавила Ярина очень серьёзно.

— И когда силы закончатся. Поэтому…Поэтому мы будем покупатькак все, — закончила я. — А в котомку заглядывать только временами.

Лилу одобрительно фыркнула. Бакс согласно замурчал.

И вот теперь мы стояли посреди этого шумного, пёстрого,пахнущего жареным тестом и дымом великолепия и пытались не растерять все деньгив первые же десять минут.

— Смотри, — я показала на прилавок, — там ленточки. Синие,под твои глаза.

— И красные — сказала Ярина. — Под твою прядь.

— …и красные, — согласилась я.

Мы купили ленточек. Потом утку. Потом свистульку — онасвистела не по-человечески, и продавец клялся, что это свисток для подзываниялесных духов, но я подозревала, что он просто шутит.

Потом мы наткнулись на гнома, который продавал крошечныефигурки зверей, вырезанные из камня.

Ярина замерла у прилавка и дышать перестала.

—Смотри, выдохнула она, — это… это же Тень! И Лилу! И… — онаподняла на меня огромные глаза, — и это ты!

Гном хитро прищурился: «Само вырезалось, хозяюшка. Каменьтакие вещи помнит, которых мы и не видели.

Я посмотрела на фигурку. Крошечная женщина в платке, сволком у ног и маленьким свернувшимся клубочком зверьком на плече.

— Берём, — сказала я.

Гном довольно крякнул и завернул покупку в холстину.

А впереди ещё были ряды с тканями, мёдом и диковиннымисладостями, которые Ярина непременно должна была попробовать.

И мы пошли дальше.

Набрали съестных запасов с лихвой — телега наша потихонькутяжелела, оседала, и лошадь косилась на нас с философским укором. Мы то и деловозвращались к ней, как две хлопотливые белки, приносили узелки, свёртки,холстины и берестяные короба.

Купили сластей — тягучих, в медовой глазури, от которых уЯрина глаза становились круглыми, как плошки. Купили рыбу свежую, серебристую,ещё пахнущую рекой, завёрнутую в широкие лопухи — продавец клялся, что довечера доживёт, если в тень положить. Купили рыбу сушёную, прозрачную на просвет,янтарную — такую хорошо грызть долгими зимними вечерами. Купили мясо,присыпанное солью, и сыр, тугой, с палец толщиной, источающий запах молока ипогреба.

Телега вздыхала. Лошадь молчала, но осуждающе. А я всёоглядывалась.

Он не отпускал. Этот взгляд — тяжёлый, настойчивый, липнущийк спине, как репей к подолу. Я оборачивалась раз, другой, третий —всматривалась в толпу, в лица, в тени между рядами. Люди, орки, эльфы, гномы —все были заняты своими делами, никто не смотрел в нашу сторону.

Но ощущение не проходило.

Ярина дёрнула меня за рукав. — Ты чего?

— Ничего, — ответила я. — Кажется, показалось.

Она с сомнением посмотрела на меня, но спорить не стала —отвлеклась на прилавок с расписными пряниками.

Никого. Только тень метнулась за углом — или показалось? Номурашки по спине бегали.

Глава 39

Решили всё-таки с Яриной попробовать испечь хлеб. Сами. Снуля. Открыли гримуар, долистали до той самой страницы, где записывали всё,чему учила нас Дарья в Рубежье. Подготовили ингредиенты — и приступили, тихо,по-домашнему, без спешки.

Бакс, устроившийся на лавке, приоткрыл один глаз и ленивопоинтересовался:

— Это вы чего затеяли? Опять кулинарный эксперимент снепредсказуемыми последствиями?

— Хлеб, — гордо ответила Ярина, отмеривая муку. — Настоящий,домашний.

— А-а, ну-ну, — Бакс зевнул и снова прикрыл глаза. — Вытолько потише там. От грохота у меня усы вянут.

В глиняной чашке смешали просеянную муку — восемьсот граммов.Соль — чайная ложка. Сахар — столовая. И дрожжи, ложку с горкой, чтоб тестодышало.

Помешивая, вливали воду тонкой струйкой — пол-литра, небольше. Ярина следила за каждым моим движением, чуть приоткрыв рот, будтоприсутствовала при рождении чуда. А может, так оно и было.

— Смотри, у тебя уже нос в муке, — захихикала она.

— У тебя тоже, — ответила я и мазнула её по щеке мучнымпальцем.

Из угла донеслось тяжёлое:

— Если вы сейчас начнёте кидаться мукой, я уйду в своюпечаль и не вернусь.

Вымешивали долго. Аккуратно, не торопясь, пока тесто неперестало липнуть к стенкам и не собралось в тугой, тёплый ком. Он лежал наладонях живой, чуть подрагивающий — и от этого было как-то особенно уютно.

— Ему надо подышать — сказала Ярина серьёзно, как заправскаяпекарка. — Баба Дарья говорила: тесто любит тишину.

Накрыли чашку холстиной и убрали в тепло. Два часа ононабиралось сил, поднималось, потрескивало — а мы то и дело заглядывали, немогли удержаться, Лилу так вообще уселась рядом я сторожила.

— Если вы будете каждые пять минут поднимать холстину, —раздался голос с лавки, — тесто решит, что вы в него не верите, и обидится. Унего, между прочим, тоже есть чувства.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Ярина.

— Я кот, — многозначительно ответил Бакс. — Я всё знаю проеду. И про чувства тоже.

Потом смазали глубокую сковороду маслом, выложили тесто, поставилив печь. И сели ждать.

Запах поплыл по дому такой, что Бакс не выдержал — спрыгнулс лавки и приземлился у печи с максимально независимым видом.

— Я просто греюсь, — предупредил он. — А то, что пахнет так,будто сюда зашла сама съедобная нежность, — это случайное совпадение.

Ярина прижалась ко мне плечом и вздохнула:

— Кажется, у нас получается…

— Кажется, да, — ответила я.

А Бакс, не открывая глаз, добавил:

— За корочку с вас отдельное спасибо. В разумных пределах,конечно.

Запах хлеба, казалось, дотянулся даже до орков, потому чтоудары топора вдруг стихли — будто они тоже прислушивались. Я вышла – и ахнула.Во дворе, как по волшебству, стояла крепкая, ладная беседка. За домом высилсяаккуратный сарай для дров и всякой утвари. Под окнами красовались две добротныелавочки со спинками. И даже уютный домик для Мрака – так я назвала волчонка,который теперь неотрывно следовал за Баксом, видимо, признав в коте вожака.

Несмотря на всю эту красоту, я вздохнула с облегчением:тишина наконец вернулась.

Мало говорливые орки, закончив работу, стали собираться. Ониподошли прощаться. Я искренне поблагодарила каждого, стараясь смотреть прямо вглаза Их ответные кивки были скупы.

Они неторопливо собрали свой нехитрый скарб. Могучие фигурыдвинулись к опушке, ведя за узды нетерпеливо переступающих лошадей. Я стояла накрыльце, наблюдая, как они, один за другим, растворяются в сумраке леса – также неожиданно, как и появились. Бакс мурлыкал у ног, а Мрак, прижавшись к нему,провожал новых знакомых настороженным взглядом. Воцарилась долгожданная,глубокая тишина. Я вдохнула полной грудью, чувствуя, как плечи опускаются, какуходит напряжение, которого я даже не замечала последние два дня.

Глава 40

Мрак неотвязно тянул нас всех – меня и домочадцев – всторону болот. Продираясь сквозь колючие заросли кустарника, мы с Баксом и Лилувыбрались на самую окраину леса. У самой топкой кромки топи, едва слышнопопискивая, из последних сил ползал один волчий щенок, истощенный.

«О, еще один!» – невольно вырвалось у меня от удивления.

Мрак мгновенно метнулся к крохе и принялся нежно облизывать.Слабый волчонок с серой шерсткой, будто найдя спасение, уткнулся мордочкой вбок и затих, дрожа. Я осторожно подняла малышку (это была девочка!). Она былажива, но страшно истощена. «Срочно домой, кормить...» – мелькнула мысль. Ямягко погладила теплый комочек шерсти: «Ну что, малышка? Будешь новым членомнашей семьи».

Солнце уже касалось горизонта, заливая мир багрянцем. Надзыбкой гладью болота стлался холодный, цепкий туман. И вдруг... донессяледенящий душу скрежет, а следом – протяжный, тоскливый вой.

Где-то я это уже слышала... — прошептала я. В тот раз, когдатащила мальчишек из трясины и рубила руку топника. Этот вой… как скрежет ножапо кости в забытом кошмаре. «Надо уходить! Сейчас же!» – мысль пронзиласознание.

Но было уже поздно.

Болото задышало. Зловонный туман сгустился, заклубился, и изсамой сердцевины топи, с мерзким, чавкающим всхлипом, начали всплывать фигуры.Не просто тела – пародии на жизнь, слепленные из ила, гниющего тростника иобглоданных костей. Их руки, облепленные черной, живой тиной, тянулись к нам снемой, неутолимой жаждой. На месте лиц – лишь искаженные маски, где застыливечные гримасы агонии, а в пустых глазницах мерцал болотный огонек – холодный ибездушный. Воздух наполнился леденящим душу воем – не просто звуком, афизическим давлением, сковавшим кости.

«Тааак...» – мой собственный голос прозвучал глухо. «Друзьямои...» – я прижала к груди дрожащие, теплые комочки – волчат.

Обжигающей молнией пронзила мысль: Хорошо, Ярины здесьнет... Бакс и Лилу прижались к моим ногам, их шерсть стояла дыбом от древнего,звериного ужаса. Они не шипели – из их пересохших глоток вырывался хриплый,прерывистый стон, похожий на последний выдох. В их глазах, широких от паники, отражалисьмерцающие огоньки в трясине – и нечто большее, незримое, что двигалось вглубине.

Инстинктивно рванувшись к дому, я замерла. Из чащи леса, гдеуже крался сизый туман, вырисовывалось нечто темное, бесформенно-мерзкое.Солнце скрылось, погрузив мир в сумеречный мрак. Нас окружали. И тогда – изсамой глубины души – опять поднялась дикая, всепоглощающая ярость. Она сожгластрах дотла.

«А НУ, ПОШЛИ ВСЕ ВОН!» – прошипела я сквозь стиснутые зубы,чувствуя, как раскаленная ярость пульсирует в висках. – «В ПРОШЛЫЙ РАЗ ВАМПЛОХО СКАЗАЛА, ЧТО ЛИ?!»

И тут – взрыв меха и ярости. Бакс, будто тень, сорвавшаяся сцепи, метнулся вперед. Его изумрудные глаза, обычно лукавые, вспыхнули ледянымадским пламенем в полумраке. Маленькое тело припало к иссохшей грязи, спинавыгнулась смертоносной дугой, шерсть встала дыбом, превратив его в колючий шаргнева. И тогда раздалось оно: низкое, вибрирующее, исходящее из самой глубинымаленькой груди – рычание. Не котячье мурлыканье, а грозный рев миниатюрногодракона, от которого кровь стынет в жилах.

Когти – острые, как отравленные стилеты ассасина, –выстрелили наружу. Он не размахивал лапами – он рубил воздух с бешеной,смертоносной скоростью. Каждый взмах был молниеносным ударом, рассекающимпространство. Это был не котенок. Это был сгусток чистой боевой ярости, готовыйразорвать все на пути. Он не ждал. Он врезался в первую же фигуру, и та лопнулапод его когтями, как гнилой стручок, разбрызгивая чёрную слизь. Вой нечистиусилился. Он обрушился на нас физической волной, ледяным ножом. Мерзкиесоздания с мерзким чавканьем и скрипом костей, поползли к нам быстрее. Воздухнасытился не просто вонью тления, а сладковатым, дурманящим наркотиком распада,который обещал вечный покой в гниющем объятии болота.

«КАК ХОТИТЕ! САМИ НАПРОСИЛИСЬ!»

Прижимая к груди теплые, перепуганные комочки щенков, язашептала, слова сами рвались из моего горла:

Шш-шуршало, скри-скрежетало,

Из трясины зло вставало!

Слизь туманов, гниль болот,

Ваш назначен ныне чред!

Песнь низкая, вырвалась наружу. Нога отбивала ритм по вязкойземле – твердый, неумолимый, как удар сердца перед битвой.

Не топить, не пугать, не вести кривой тропой!

Не скрываться под ряской мутно-гнильной водой!

Не шептаться с тварями ночи в корнях у коряг!

Не тянуть живых в трясину, лживый расточая маг!

Болото же... Оно заговорило. Бульканье превратилось вхриплый, пузырящийся шепот, словно десятки утопленников нашептывали нампроклятия прямо из гниющей утробы топи. И этот смрад... он был уже не простозапахом смерти, а ее физическим воплощением. Черные, вязкие волны тленасгущались в воздухе, обвиваясь вокруг горла ледяными удавками, пытаясь непросто задушить, а высосать последние искры жизни, тепла и памяти, превращаядушу в пустую скорлупу, готовую для заполнения болотной скверной.

Слово крепко, воля — сталь!

Слышишь, зло? Моя печать!

Ветром с Севера гоним,

И Ветер проснулся. Не просто завыл – взревел яростьюдревнего стража, чей сон потревожили. Он ввинчивался в пространство, вырывая скорнями кусты и кружа иссохшую листву в бешеном, неистовом танце смерти. Воздухне рвался – он трескался, как тонкое стекло,

Вернись, тварь, в мир иной,

Где не светит луч дневной!

Где Страж Вечный стережет границу,

Чтоб назад не воротиться!

В черный ил, в бездонный ров.

Сгинь! Исчезни! Запечатан твой предел!

Солнцу — путь, Земле — покой!

Твари лопались, словно гнилые мыльные пузыри, – противное,мокрое «чавк» разрывало воздух. С каждой лопнувшей тварью извергались фонтанылипкой слизи и крошащейся плоти. И с каждым таким отвратительным взрывом топь...не просто сжималась. Она корчилась, втягиваясь в саму себя с глухим стоном,будто гигантская, пробудившаяся на миг губка вдруг вспомнила, что должна бытьлишь прахом. Густая, шепчущая проклятиями жижа стремительно отступала, словноотдергиваемая незримой рукой, обнажая дно. Поверхность была усеяна белесымикостями, останками, хранившими неестественные формы – свидетельства древнегопиршества или жертвоприношения. Среди них лежали омерзительные клочья того, чтоеще мгновение назад жаждало нашей плоти, теперь превращенные в безмолвные,тлеющие угли скверны.

Воздух, еще секунду назад густой, прорезал резкий запахпыли. Воцарилась глухая, звонкая тишина, настолько полная, что в ушах начиналзвучать натянутый нерв – тишина после свершившегося ритуала, после уходачего-то нездешнего.

«Ё-моё и двенадцать поганок… — выдохнула я, глядя на своируки, которые всё ещё помнили ту дикую, всепоглощающую силу. — Лея, кто тыВоин?..»

Мысли кружились в голове бешеным хороводом, цеплялись одназа другую, не давали продохнуть.

На что я ещё способна? Сфера, твою ж…. медуницу… Ты чего мнеподкинула? Я не просила! Я вообще не знала, что так умею… В ушах всё ещёгудело, пальцы покалывало, будто по ним пропустили ток. И этот вкус — железа игрозы — не уходил с губ.

Я перевела взгляд на Бакса — он всё ещё стоял в боевойстойке, шерсть дыбом, глаза горят. На Лилу — та замерла у моей ноги, готоваярвать и метать. На волчат — они тыкались мокрыми носами мне в ладони, дрожали,но уже не скулили.

— Так, — сказала я твёрже, чем чувствовала. — Быстренько вседомой. Нас тут не было, это не мы, ничего не видели, ничего не слышали,понятно?

Бакс моргнул.

— Я серьёзно. — Я подхватила волчат на руки, прижала кгруди. — Бегом за мной.

И мы рванули прочь от этого места — туда, где пахнет домом,где нет болотной гнили и где можно наконец выдохнуть.

Глава 41

Утром, позавтракав осмотрев нового члена семьи и назвав ееТень, я с головой окунулась в дело, которое мне стало по душе: были настойки –янтарные, изумрудные; густые мази с запахом хвои; нежные крема для рук, мази отожогов, порезов, синяков. Когда ко мне заглянула Вереслава, я с гордостьюпоказала обновленное хозяйство – беседку, сарай, лавочки. А потом передала ейцелую корзину с сокровищами для деревенских женщин: «Раздай, пожалуйста, вселе. И скажи, пусть принесут воску».

Вереслава внимательно, как знахарка, оглядела каждуюсклянку, каждую баночку. Потом ее взгляд упал на Мрака и Тень, неотступноследовавших за Баксом к крыльцу.

Э-э, Лея, – протянула Вереслава, прищурив глаза, в которыхзаплясали искорки древнего знания. – Да это ж у тебя не просто волчата...Погляди-ка.

Она опустилась на корточки, стараясь не нарушить зыбкоеравновесие доверия. Осторожно, ладонью вверх, она протянула руку. Мрак, черныйкак смоль новолунной ночи, лишь глубже прижался к теплому боку Бакса, издавнизкое, вибрирующее ворчание, больше похожее на отдаленный гром, чем на щенячийрык. Его сестра, Тень, серая и невесомая, как дым над углями, вдруг мелкодрогнула – и на мгновение ее очертания поплыли, будто пытаясь слиться с длиннойтенью от стропил.

– Морда шире, кость тяжелее... – Вереслава водила взглядом,словно взвешивая невидимую мощь. Ее палец осторожно проследил линию мощного,еще детского, но уже несущего отпечаток будущей силы лба Мрака. – Шерсть-то...гуще, плотнее. Чувствуешь? Как будто панцирь из ночи. И растут они не по дням,а по часам. Вымахают, Лея, побольше самого крупного лесного волка, раза вполтора-два как минимум. Гляди, тень-то от них уж сейчас не по размеруложится... да и не только от солнца, чай, – добавила она многозначительно,кивнув в сторону Тени, чьи контуры снова стали четкими, но в глазах Вереславычиталось понимание увиденного.

Она покачала посеребренной сединой головой, и в жесте этомбыла тяжесть веков и горьковатая мудрость.

– Редко кому, – выдохнула она, и голос ее стал тише, почтишепотом тайны, – редко кому удается удержать рядом такую животину. Дикая кровьв них сильна, Лея. Горит, пылает – не укротить, не усмирить. Это не псы, что нацепи спят. Они – сама первозданная воля, закованная пока в неуклюжие лапы... ите, кто с молоком матери впитывает Тропу Теней. – Вереслава пристальнопосмотрела на меня. – Видела? Мелькнула, поплыла... Это не игра света. Ониучатся. Учатся ступать туда, где другие лишь видят темноту, растворяться в нейи выходить из нее, где пожелают. Пока – неуправляемые вспышки. – Ее взглядвновь скользнул к волчатам и задержался на их глазах. – ...Но если выбрали...если сердцем признали хозяина... – Вереслава встретилась со мной взглядом, – топреданней, яростней и мудрей защитника ты не сыщешь во всех землях. Они стануттвоей незримой стражей. Тенью, что обернется клыками у горла врага. Той, чтопридет по тропам, недоступным взгляду, и уйдет в шепот ночи. Сама плоть отплоти дикой силы – и вся она, без остатка, на твоей стороне.

Я отвела взгляд от знахарки и утонула в глазах Мрака и Тени.В этих глазах, стальных, не было ничего щенячьего – лишь глубокая, не повозрасту серьезная осознанность. Они смотрели сквозь, видя больше, чем простомою фигуру. Видели ли они уже те самые тропы? Их неуклюжие пока лапы, огромныена фоне пока еще компактных тел, топтали траву, но в каждом движенииугадывалась будущая мощь, способная сбить с ног оленя. А еще – та легкость, скоторой Тень только что чуть не слилась с темнотой. Я чувствовала, как под ихтяжелым, доверчивым взглядом что-то сжимается внутри – страх? Ответственность?Предвкушение этих недетских способностей?

– Ну что ж, – пожала я плечи, пытаясь сбросить внезапнуютяжесть пророчества Вереславы и странную игру теней. Голос прозвучал ровнее, чемя ожидала. – Пусть растут. Вырастут – захотят уйти, не держать же. – Моя рукасама потянулась, коснулась теплой, как бархатная ночь, шерсти Мрака. Он неотстранился. – Силу не удержишь, Вереслава. Особенно ту, что ходит меж мирамисвета и тьмы. Да и не должно. Река течет, ветер дует... а они... они пойдутсвоей дорогой. Своей тропой… если захотят.

Сумерки сгущались, окрашивая верхушки деревьев в лиловый.Мрак вдруг замер, глухо зарычав, и спрятался за Бакса, не сводя настороженноговзгляда с опушки леса. Шерсть на его загривке встала дыбом. Бакс, обычноневозмутимый, тоже насторожился, повернув уши в ту же сторону, но стоял твердо,как щит перед волчонком. Он не обернулся, не шикнул на волчонка — только чутьшире расставил лапы, принимая его вес.