- -
- 100%
- +
На рассвете Господин, уже одетый в дорожный черный плащ, вышел из дома, а мне велел собираться, готовить лошадей и потихоньку трогаться. Я упаковывал вещи, складывал их в мешки, отдельно – провиант на дорогу, и выносил к крыльцу. Запрягая лошадей, услышал знакомый голос. Где это моего Господина с утра носит, интересно? Я осторожно выглянул из-за лошади и затаился.
Господин стоял у калитки той доброй женщины, которая приласкала, выручила меня, и беседовал с ней. А женщина… Ей-богу, я бы ее не узнал! Светлое платье, расшитое тончайшими кружевами и жемчугом, соболья накидка, на руках перстни. А на голове алый плат, спускавшийся на спину и схваченный на лбу парчовой повязкой. Красавица! Да сколько ж ей годков-то? Сейчас она выглядела гораздо моложе, чем раньше.
– Ой, гляди, Инквизитор, не шали там в заморских странах, – певучим голосом говорила она, – береги себя от наветов, ибо…
Слово «инквизитор» она произносила как-то особенно, с нажимом, будто оно было его именем.
– О, бесценная роза моего сердца, да кто посмеет донести на меня? – рассмеялся Господин.
Женщина, улыбнувшись, стукнула его кулачком в грудь. Господин, дурачась, схватился за ушибленное место и взмолился:
– Да потише, бабуля, больно же!
Бабуля, он посмел сказать ей «бабуля»?! Нет, наверное, мне послышалось, он никогда бы не позволил себе подобного обращения к такой сеньоре.
– Инквизитор, ты мне комедию не ломай, – сурово сказала она. – Лучше скажи, зачем ко мне мальчишку-то присылал?
– Я? Присылал?! – мой Господин был несказанно удивлен. – Я не присылал его к тебе, Хозяйка, клянусь Всевышним.
– Почему же он пришел ко мне дважды? – она сурово смотрела на инквизитора.
– Пришел? Дважды?.. – Господин осекся и, помолчав, добавил, – ты хочешь сказать, что он услышал Зов?.. Нет, этого просто не может быть!
– Когда ты, Инквизитор, впервые услышал Зов?
Мой Господин поморщился, потер рукой подбородок, нахмурился:
– После конфирмации, как обычно это бывает…
– Он слишком молод, он не готов, ты понимаешь это? Ты куда торопишься, Инквизитор?!
– …Mea culpa – моя вина, Хозяйка, mea maxima culpa, – ответил, помолчав, Господин и посмотрел в небо, где Пако кружил над селищем. – Я не думал, что это случится так скоро, но мальчишка, действительно…
Пако уселся на плечо Господину, смешно наклонил голову к его уху. Я едва не расхохотался: казалось, что Пако что-то шепчет ему. И тут Господин быстро заговорил на незнакомом мне языке. За все время службы я никогда больше не слышал такого. Кажется, они спорят из-за меня? Ну и ладно, меня это не касается. У меня своих дел полно.
Прикрепив футляр компаса к седлу коня Господина, я аккуратно разместил мешки с грузом, чтобы они не набили круп нашим лошадкам. Еще раз оглянулся на наш домик и тихонько прошептал: «Прощай, Озерный край! Я буду помнить тебя».
Схватив лошадей под уздцы, я повел их со двора по дороге навстречу Инквизитору. Он оглянулся, помахал мне рукой, мол, я сейчас. Встав на колено, он поцеловал руку Хозяйке. Она перекрестила его:
– С Богом, скатертью дорога!
Вскочив в седло, Господин крикнул:
– Прощай, Хозяйка, благодарю за урок! Может, еще и свидимся когда, – и поскакал прочь.
– Прощай, Инквизитор, – тихо, одними губами, прошептала Хозяйка. – Свидимся, да не скоро, столько воды утечет…
Прилично отъехав от нашего селища… Я сказал нашего? Оговорился, извините. В общем, отъехав, я оглянулся назад. Селище медленно скрывалось за плотными облаками пыли. Или тумана? Бог ведает.
– Санчо!
Услышав окрик, я машинально пригнулся к гриве лошади. Бац! – низко нависшая над дорогой ветка сбила с головы шапку. Я еле успел подхватить ее, перегнувшись в сторону из седла, и снова напялил на голову. И почувствовал, что Господин улыбается.
– Да, Господин?
– Санчо, ну ты красавчик! Сколько раз я говорил, что смотреть нужно перед собой, но взглядом охватывать весь горизонт? – обернувшись, Господин пытливо смотрит на меня, ни капельки не улыбаясь.
– Виноват, – гаркнул я, совсем как местные мальчишки Озерного края, – молод еще, исправлюсь!
Скрывая улыбку, Господин отворачивается. Мог бы и не отворачиваться, ворчу я про себя, я же все равно почувствую.
Прощай, Озерный край!..
…Так уж заведено на белом свете: один родится за сохою ходить, другой – меха раздувать и молотом махать, остальные – горшки лепить, хворост таскать, мечом рубить. А ваш покорный слуга, Санчес Роберто Нортон Рохас, он же Красавчик, родился, чтобы стать декадником. Вы спрашиваете, что это такое – декадник? Здесь нет никакой тайны, сеньоры, и я охотно поведаю об этом.
Выехав из Озерного края, Господин стал как-то странно выбирать дороги, которыми нам надлежало следовать. Проехав отрезок пути до какого-то городка или деревни, он вдруг возвращался назад и, сделав большую петлю, выезжал к другому поселению. И так до бесконечности. Я терялся в догадках, пытаясь угадать, почему он так поступает, даже как-то осмелился спросить:
– Господин, а за каким дьяволом мы петляем, как зайцы?
Он, сердито сдвинув брови к переносице, потер рукой подбородок, да так сурово как рыкнет:
– Ну, ты крррасавчег! Так надо!
Надо – так надо, чего ж сразу рычать на любопытного мальчишку? Я ж, испугавшись, чего доброго, могу вообще замолчать…
Да-да, почтеннейшие сеньоры, я прекрасно помню, что обещал рассказать о декаднике. И как раз подбираюсь к этому моменту, слушайте внимательно, коль это вам так интересно.
В каждом поселении на десять дней – декаду – меня продавали в рабство (извините, сеньоры, но при всем моем уважении к хозяину, по-другому это назвать трудно), передавая затем из рук в руки. Передо мной Господин поставил новую задачу: научиться смирению и любви к ближнему, а заодно «воссоединить тело, душу и разум со всеми стихиями». Вы не поняли смысл задания, сеньоры? Уж не думаете ли вы, что малолетний мальчишка мог осознать величие задумки инквизитора? Вы проницательны, снимаю шляпу. Разумеется, я тогда ничегошеньки не понял, кроме одного: в течение декады я буду жить у чужих людей. Я отнесся к этому со свойственным мне легкомыслием и энтузиазмом, думая, хоть немного отдохну от привычных хлопот. Как же я жестоко ошибался, сеньоры!
Только сейчас, по прошествии многих лет, я понял, насколько мудро поступил тогда мой Господин. Он не случайно колесил по городам и весям, не случайно подбирал людей, коим доверял своего слугу. Это были истинные мастера своего дела, влюбленные в свое ремесло и знающие его до мельчайших подробностей, – настоящие философы. Кроме того, я, постоянно находясь подле инквизитора, мало общался с другими людьми, не знал, чем они живут, о чем с ними говорить, как подобает себя вести. Да еще и начинал гордиться своим положением в обществе, ведь я был не просто мальчиком на побегушках, а слугой инквизитора, хотя тогда ничего собою не представлял: мальчишка, как мальчишка. Ну, может быть, чуть более смышленый и подвижный, чем другие…
Добравшись по раскисшим от осенних дождей дорогам до нужного поселения, мы переночевали на постоялом дворе, а на рассвете Господин отвел меня к водоносу, и, передав с рук на руки, сказал:
– Передаю тебе душу и тело слуги моего, Санчеса Роберто. Учи его, как считаешь нужным, – слегка поклонившись, Господин передал водоносу небольшой позвякивавший мешочек и какую-то бумагу со своей печатью.
Мне ли не знать его печатей! На левой руке Господин носил перстень-печатку с малым гербом своего рода: на белом фоне щита – так называемый мельничный багровый крест, а за щитом три скрещенных меча. На простых записках он оставлял вместо подписи удостоверяющий оттиск узора перстня, а на важных бумагах – личную печать инквизитора на воске.
Обернувшись ко мне, Господин пожелал:
– Постарайся не посрамить звания слуги инквизитора. Удачи тебе, Санчес!
Так я стал учеником водоноса – пожилого мужчины, который своей молитвенной строгостью, коротко остриженными волосами, усами и бородкой вокруг рта напоминал мне странствующего монаха.
Первый день со мной возился старший подмастерье, показывая, где стоят кувшины, где находятся источники, как осторожно нужно ступать по горным тропинкам, чтобы не грохнуться самому и не разбить кувшины. Вот еще, какая премудрость: поднялся в горы к источнику, набрал воды и назад! Но когда мы раз двадцать поднялись в горы, да спустились вниз с тяжелыми мокрыми кувшинами, стало не до смеха. Вода иногда выплескивалась на тропинку, ноги скользили по мокрым камням, руки ломило от тяжести. А старший шагал, посвистывая, иногда с интересом и ехидной усмешкой посматривал в мою сторону. Он думал, что я так просто сдамся и заною? Не на того напал!
Во все последующие дни со мной работал сам водонос. У меня уже язык на плече от усталости, а он идет и рассказывает мне, почему они именно тут берут воду, чем она хороша, как узнать, не опасно ли пить воду из незнакомого источника и прочее. Особенно меня впечатлили его байки о водичке. Например, про старый треснутый кувшин, который водонос ни за что не хотел менять на новый. Вода, стекая сквозь трещину на обочину тропы, поливала цветы, которые потом радовали старого водоноса ароматом.
Много интересного я узнал, признаюсь. Недалеко от деревни, у подножия горы, бил ключ горячей воды с резким запахом. Оказалось, что водой – этой простой водой можно лечить кое-какие болячки. Если больного омывать ею, то кожа станет чистой, могут даже рубцы и шрамы разгладиться.
Многие люди считают, что рябина – бесполезное растение, которое привлекает взгляд лишь резными зелеными листьями и яркими кистями ягод. Глупцы, право слово, они просто не знают, какое это сокровище! Часто бывает, что в походах рыцарям негде взять чистую воду и жажда становится большой проблемой. Если рядом растет рябина, то проблема, считай, решена. Достаточно набрать в сосуд воды хоть из болота, хоть из лужи у дороги, бросить туда несколько веточек рябины – вуаля! – через пару часов воду можно пить без опаски.
– А почему ваш подмастерье говорил, что нельзя ходить по воду с дурными мыслями или в плохом настроении? – как-то поинтересовался я.
– О, Санчес Роберто, вода запоминает все! Она помнит сотворение мира, всемирный потоп и нашего Создателя! Ты загрустишь – вода станет скучной. Ты разозлишься – вода впитает твой гнев. Мои ученики первым делом учатся выкидывать из головы неприятности и улыбаться. А когда набирают воду из источника…
– …Они читают «Отче наш», – закончил его мысль я.
– И не забудь поблагодарить наш источник! Тогда наша водица становится еще лучше, ведь она слышит славословие, обращенное к Создателю. Вода – бесценный дар Божий, – подвел итог водонос. – Полное спокойствие разума, улыбка и молитва – так учил меня отец, а его – его отец, а его – мои прадеды. Потому нашу воду покупает и простой люд, и знать. Все знают: наша вода лучшая в округе. А если в жаркий день в воду положить инжир, то ее охотнее купят: вкус ее станет мягким и свежим.
Есть и еще один секрет, Санчес Роберто, о котором знают не все. Ты видел большие бочонки с водой, что стоят в гроте неподалеку от моей усадьбы?
– Видеть-то видел, но издали. Подмастерье запретил мне подходить туда близко.
Водонос довольно улыбнулся, мол, молодец, блюдет наказ хозяина. Засунув руку в карман, он вытащил несколько невзрачных камней сероватого или бурого цвета с острыми краями:
– Дно тех бочек устилает слой вот таких камней. Водица, настаиваясь в темноте, приобретает особую мягкость и приятный вкус от трех стихий – воды, земли и воздуха (бочки-то прикрыты только тонким полотном). Это поистине живая вода, Санчес!
– А как понять, какая вода живая, мастер? – заинтересовала меня эта живая вода. – Если есть живая, то, наверное, должна быть и мертвая вода? А можно ли определить, какая сейчас вода в кувшине?
– Видишь ли, Санчес, словами-то я того, не очень, – водонос похмыкал, озадаченно почесал затылок…
Внезапно выхватив из-под плаща нож, он полоснул меня по руке. Я в ужасе завопил, увидев, как из раны рубиновыми каплями проступает кровь. Водонос ловко перевернул мою руку раной вверх и щедро оросил ее водой из фляги, что висела у него на поясе. Вы не поверите, сеньоры, но через некоторое время кровь перестала сочиться, и рана стала покрываться струпом.
– Видишь, Санчес Роберто, в твоем кувшине – живая вода. И ты на себе сейчас почувствовал ее воздействие.
Вскоре от пореза осталась лишь тонкая светлая полоска в том месте, где прошелся острый нож водоноса. Так, через рану и кровь, я познакомился со стихией Воды. Нужно ли говорить, что по окончании декады я уезжал с большой флягой этой чудесной живительной влаги?..
Меня перевезли в другое место и все повторилось:
– Передаю тебе душу и тело слуги инквизитора, Санчеса Роберто. Учи его, как считаешь нужным, – с этими словами мастер-водонос передал меня вместе с деньгами и письмом Господина мельнику.
Мельник был здоровым, толстым мужчиной в белом одеянии. Его уважали в поселении больше, чем старосту, его слово последним решало все споры. За всю декаду я не слышал дурного слова о нем. Говорили о нем, как о хорошем хозяине и справедливом человеке, который и очередь блюдет, и зерно чувствует, и муку хорошо мелет, и мельницы у него всегда ухожены, и плату за помол берет по-божески, и своих работников зря никогда не обидит.
Мельниц у него было несколько: одна водяная у реки, и несколько ветряных с прямоугольными лопастями-парусами – на высокой горке. Теперь я многое знал об устройстве мельниц: о жерновах, эстакадах, башнях, лебедках, коньках, шестернях. Пожалуй, если бы мне поручили построить мельницу, я бы это сделал. Я весь был покрыт мукой с головы до ног. Казалось, встряхни меня, повалят клубы мучной пыли. Несмотря на это, мне нравилось у моего нового хозяина, даже к постоянному шуму мельниц я быстро привык.
– Что такое мельница? – вопрошал мастер-мельник. – Это вода или воздух. А что мы мелем на мельнице? Зерно. Ты никогда не задумывался, Санчес, что каждое зернышко – это наша жизнь? Мы, как Божьи творения, рождаемся, растем и умираем. Вот растет семечко в земле, греется на солнышке, дождиком его поливает и родится колосок с зернами. И каждое зернышко должно умереть, чтобы потом возродиться, как птица Феникс.
– Умереть? – удивляюсь я. – Что-то тут не вяжется, мастер. Разве из мертвого зерна что-то путное вырастет?
– Вырастет, вырастет, – мельник хитро улыбается, зачерпнув горсть зерна из мешка, любуется им, перебирает зернышки и аккуратно, струйкой из кулака, высыпает обратно в мешок. – Вообще-то, в чем-то ты прав: дурное семя – дурное племя. Но в дурном семени часто есть вина земледельца. Проглядел тернии и сорняки, не ухаживал за посевами как должно, плохо высушил собранный урожай, хранил не так. Не о том сейчас речь. В каждом зернышке спит жизнь. Если семечко не похоронить, посеяв в землю, оно не вырастет, не возродится новая душа зернышка. Каждое семя несет в себе искру Божьего творения – зарождающуюся жизнь. Всю жизнь не перестаю удивляться, до чего же мудро все устроил Господь! Потому и существует у всех людей священное отношение к любому зернышку и хлебу.
А сколько занимательных баек, связанных с мельницами, рассказали мне! Весь день я старательно работал, подметая пол, таская мешки с зерном или мукой, смазывая дегтем шестеренки, и с нетерпением ждал вечера, чтобы снова услышать что-то необычное. Водяные, которые являются в виде щуки, ундины – утопленницы, которые моют и чешут волосы у омута на заброшенных мельницах. Караконджулы – демоны в виде получеловека-полуконя с горящими глазами, которые появляются перед Рождеством, душат людей, протыкают их гребнем для льна, сводят с ума и выпивают кровь. Черти, которые бесплатно мелют крестьянам муку, а потом подсыпают в нее песок. Чудо-мельницы, которые могут намолоть человеку все, что угодно, даже молодость и красоту, ей-богу, в жизни не слышал ничего подобного! Наслушавшись удивительных историй, я отправлялся ночевать в амбар и мгновенно засыпал.
Однажды сквозь сон я услышал чье-то медленное сопение, будто рядом кто-то шумно дышит. Я приоткрыл глаза – никого, но дыхание слышалось совсем рядом. Медленно повернувшись на тюфяке, я обомлел от страха: посреди амбара сидел огромный дракон. Вот чьи тяжелые вздохи разбудили меня!
Коричневый рогатый дракон, покрытый чешуей с зеленоватым оттенком, сидел на мощных когтистых лапах и неотрывно смотрел на меня немигающими изумрудными глазами с вертикальным зрачком. Я почувствовал неописуемый ужас и понял, что нельзя смотреть ему в глаза, околдует! Вспомнив, что под тюфяком лежит мой меч, медленно, стараясь быть совсем незаметным (это при отличном-то зрении дракона!), я вытащил меч и вскочил на ноги. Дракон воинственно взъерошил свой гребень – он был опасен, сеньоры, очень опасен и я чувствовал это. Какое-то время мы стояли, внимательно наблюдая друг за другом. Первой моей мыслью было – бежать! Я посмотрел на дверь амбара и попытался обойти дракона, но он всегда угадывал мои передвижения и перекрывал путь. Мысли о спасении все больше захватывали меня, когда чей-то голос в голове произнес: «Бегство, Санчо, это твоя готовность умереть». Карамба, сколько же мне придется тут торчать, как мышь перед котом? Слуга я инквизитора или кто?! Я сделал выпад и атаковал чудовище, попытавшись хотя бы разок ткнуть его в блестящую чешую шеи, да где там! Дракон мгновенно свернулся клубком и взмыл ввысь, под крышу амбара, превратившись в гигантскую летучую змею. Я едва успел отскочить в сторону и прикрыть голову локтем от яда, капающего из раскрытой пасти паршивой змеюки. Преследуя, змея коброй раздула капюшон и, зависнув надо мной, страшно зашипела. Изловчившись, хватаю ее хвост и наматываю на кулак. Змеюке это не нравится, она начинает дергаться, пытаясь освободиться. И вот передо мной ее голова с драконьими глазами. Взмах мечом – бац! – голова змеюки падает к моим ногам, сочась черной пузырящейся жидкостью. Победа! Победа? Как бы не так, сеньоры! Содрогаясь в предсмертных судорогах, обрубок продолжает шипеть: «Думаешь, ты меня победил, Санчес Роберто Нортон Рохас? Ничего, мы еще с тобой встретимся…».
У меня пробежал мороз по коже, когда отрубленная голова змеи (или дракона, не поймешь) на моих глазах превратилась в маленького черного вороненка… Просыпаюсь от кошмарного сна весь в поту и с трудом пытаюсь сообразить: что это было? В амбаре мне становится очень уж не по себе. Во дворе вижу сидящего на нижней ветке дерева черного вороненка, который косится на меня своими голубовато-черными бусинками глаз.
– Пако?! Откуда ты здесь?
Вороненок перелетел на мешок, поклевал зерна, пару раз каркнул: «Крух, крух!» – взмахнул крыльями и улетел.
Из двери дома вышел, зевая, мельник. Перепуганный, я опрометью кинулся к нему:
– Наставник, сеньор мельник, выслушайте меня, умоляю! Мне больше не к кому обратиться за советом, мой Господин далеко. Я увидел сейчас дракона и моего вороненка Пако…
Мельник присел на замшелый валун и поставил меня между ног:
– Спокойно, Санчо, спокойно и все по порядку, чтобы я понял, в чем дело.
Выслушав меня, он похмыкал, задал пару уточняющих вопросов, и произнес:
– Похоже, тебе показали предысторию… – увидев, что я ничего не понял, он не стал больше ничего говорить и приказал, – трактуй свой сон, как ты его понял?
– Сеньор, я в затруднении… но попытаюсь. Очевидно, мне предстоит встреча с драконом, он ведь пообещал вернуться? И я… убил Пако, – на глаза навернулись слезы, до того мне было жаль моего ворона!
– Ну-ну, – мельник потрепал меня по голове. – Дурной сон, как ночной морок… А Пако ты не убил. Ты его освободил от змеи. А освободив, Санчо, ты породнился с ним. Вороны и драконы – родственные души. Все в порядке, вот так трактуется твой сон…
Когда декада подошла к концу, мастер дал мне мешочек муки:
– Это особая мука, Санчес, с девятого зерна. Бери, пригодится!
– А для чего она мне, мастер? Пироги печь, что ли? – полюбопытствовал я.
– Разве твой Господин ничего не говорил о муке? – удивился мельник.
– Вроде, ничего такого не припомню.
Мельник оглянулся по сторонам, наклонился ко мне и тихонько проговорил:
– Ведьмы, Санчес… Иногда они следят за твоим Господином и всегда готовы, если не вступить в открытый бой, то хотя бы сильно досадить ему. Знаешь ли, Санчес, души ведьм могут покидать их тела и носиться по миру. И когда это случается, ведьмовские души могут в незримом виде напасть и на тебя, слугу инквизитора, и даже на твоего Господина.
– А что же нам делать? Их можно как-то увидеть, этих ведьм?
Мельник выпрямился, поднял кверху палец, привлекая мое внимание:
– Для этого я тебе и даю мешочек моей муки. Отдай ее своему хозяину, он знает, что делать дальше.
Ну, как всегда, на самом интересном месте – к Господину! Нет уж, теперь я вцепился в мельника мертвой хваткой: не отстану, пока не узнаю все! Мельник, хитрюга такой, был польщен моей настырностью. Поломавшись немного, он пояснил, для чего нужна мука девятого зерна:
– Бывают случаи, когда инквизитор чует, что где-то рядом незримая ведьмовская душа, а черную ее сущность не всегда видит. Вот в таких случаях священники могут рассыпать муку вокруг себя тонким слоем. Как только сущность захочет добраться до него, следы ее ступней на муке и отпечатаются. Тогда вы будете точно знать, откуда ждать нападения, ясно?
Воистину, как говорил мой Господин, ex minimis seminibus nascuntur ingenia – великое рождается из малых семян. Низко поклонившись, я от всей души поблагодарил мельника за науку…
Меня перевезли в другое место и все повторилось:
– Передаю тебе душу и тело слуги инквизитора, Санчеса Роберто. Учи его, как считаешь нужным, – с этими словами передал мельник меня горшечнику…
Знаете, сеньоры, каждый мастер-ремесленник, к которому меня определяли на декаду, утверждал, что именно его ремесло – самое главное, важное и нужное. И каждый раз, несмотря на некоторую недоверчивость и строптивость моего характера, я был вынужден признать их правоту. Самыми главными, важными и нужными, как я убедился, стали ремесла водоноса и мельника. Что ждало меня у горшечника? Уж там-то, точно, никаких особых секретов и сакральных знаний быть не должно. Чего там, взял глины, слепил миску или горшок – вот и все дела. И я опять ошибся в своих рассуждениях, сеньоры.
Горшечник был лохматым мужчиной с кудрявой короткой бородой и усами. Меня поразили его мускулистые сильные руки с длинными, как паучьи лапы, пальцами. Иногда мне казалось, что его пальцы живут своей жизнью и, даже находясь в покое, шевелятся, будто вылепливая из воздуха удивительно красивые вещицы. Наверное, даже черепица или обычный кирпич, изготовленный им, были бы прекрасны. Меня весьма удивило, что одним из подмастерьев горшечника была его дочь. Ей поручали самую тонкую работу: витые ручки кружек, роспись и украшение супниц, ваз, игрушек, она же следила за горном, где обжигали изделия.
Первый день моим обучением, как обычно, занялся старший подмастерье. Веселый такой парень оказался, скажу я вам! В тот день моросил скучный серый дождик, а небо было сплошь затянуто темно-серыми тучами. Пронизывающий ветер сметал с деревьев последние увядшие листья и гнал их прочь, завывая на все лады. Поплотнее завернувшись в плащи и надвинув поглубже на глаза капюшоны, мы с подмастерьем отправились в поле, толкая впереди себя тачку с лопатами и мешками.
Пока мы шли, он, веселясь неизвестно чему, рассказывал мне о сортах глины – красной, белой, бурой и даже голубой. Говорил, что и Адам был сотворен Господом из глины, правда, не удержавшись, я его тут поправил: «Не из глины, а из праха земного». Он на миг перестал улыбаться, сказав, что это неважно. И, наверное, чтобы попугать меня, начал рассказывать байки о каком-то Пражском големе – человеке из глины, в которого чародеи вдохнули жизнь. Мне было интересно его слушать, но когда подмастерье рассказал о древнем царе, которому приснился колосс с золотой головой на глиняных ногах, предвещавший своим разрушением гибель того царства, я насторожился. Мне это показалось дурным знаком, поэтому я решил быть осторожнее.
Да, веселым был подмастерье. Приведет меня к оврагу, скажет, что здесь самая лучшая глина и, сунув мне в руки лопату, командует: найди глину, накопай пригоршней десять, а я посмотрю. И сидит на пне или толстой ветке дерева, наблюдая, как я тычусь во все стороны, тщетно пытаясь угадать, где тут вообще глина и какая из них лучшая. Да еще отвлекает меня от дела своими разговорами. Говорил, как правильно выбрать глину для изготовления разных вещей: белую – для чашек и тарелок, красную, желтую или бурую – для кирпича, черепицы, больших горшков и кувшинов. Замешивая тесто из глины, важно было добавить нужное количество мелкого песка и воды. А еще он поведал о своей мечте: поехать в дальние страны, найти там особую, голубую глину, в которой спрятаны драгоценные камни. Откуда он это узнал, не знаю, но почему-то я ему поверил, подумав: такой, точно, найдет!