Ты слышишь меня?
- -
- 100%
- +
«Хотел убедиться, что девушка с гугл-поиском добралась без приключений».
Я тихо фыркаю.
«Слабовато. И вообще, ты в курсе, что в Норвегии семь утра?»
«Да, я тоже умею пользоваться гуглом»
Я закусываю улыбку — бесполезно, она всё равно расползается. Снизу Ингрид зовёт папу, день уже начался, а я в этом маленьком светящемся прямоугольнике.
Новое сообщение:
«Прости, если разбудил. Думал, прочтёшь позже. Я полторы недели выбивал твой номер у своего «лучшего» друга — и как только получил, сразу написал. Не удержался»
«Судя по кавычкам, он больше не лучший?»
«Скажем так — его ждут насыщенные выходные :-)»
«Мне уже заранее жалко Марка»
«Не стоит. Мои приколы он выдержит»
Я смеюсь, спуская ноги с кровати.
«Ладно, я пошла завтракать. Норвежские блины ждут меня!»
«Иди. А я уже на работе»
Я улыбаюсь, иду в душ — и вдруг ловлю себя на том, что напеваю любимый мотив.
***Следующие три дня мы переписываемся. Не постоянно, но как-то легко и без напряга. Утром, пока я пью кофе и щурюсь от слишком яркого неба. Вечером, перед сном, когда день уже закончился, и мысли начинают расползаться в разные стороны.
Днём мне не до телефона. Мы всё время куда-то едем, идём, смотрим.
Ингрид везёт нас в Норхеймсунд. Маленький городок, аккуратный, почти игрушечный, с населением около трех тысяч человек. В морском центре строят деревянные лодки, и я зависаю там дольше всех. Мужчина с бородой вырезает деталь из дерева, спокойно, без суеты. Я думаю о том, что у него, наверное, нет ощущения, что он куда-то опаздывает. И мне от этого немного завидно.
Пахнет деревом, смолой и морем. Очень чисто и умиротворяюще.
Нанна даёт мне молоток. Я почти попадаю себе по пальцу и смеюсь. Руки сразу становятся какие-то неуклюжие, непривычные.
На следующий день мы плывем на каяках по фьорду. Вода зелено-голубая, холодная до онемения. Я опускаю руку и сразу её вытаскиваю. Я смотрю на неё и вдруг думаю, что этой воде, наверное, больше лет, чем всему, что я знаю. И почему-то от этого становится спокойно. Мы заплываем в узкий рукав, куда нет дороги — только вода и скалы. Они стоят так близко, что, кажется, можно вытянуть руку и дотронуться. Непередаваемые ощущения — оказаться в месте, куда нельзя просто так попасть.
На следующий день мы едем на сыроварню. Маленькое место, почти домашнее. Женщина в фартуке, подруга Ингрид, даёт нам попробовать бруност, и я сначала морщусь, а потом беру ещё. Сладкий сыр — до сих пор не уверена, что это нормально.
Я думаю о том, что норвежцы вообще спокойно относятся к странным вещам. Просто живут с ними, и всё. Хотя, если посмотреть под другим углом, это для нас они странные. Для них — это обычная часть жизни.
— Ингрид, а какая русская еда для норвежцев кажется странной?
Она сначала смотрит на меня с лёгким удивлением, потом хмыкает.
— Ну… солёные огурцы и рассол, например. Я до сих пор не понимаю, как это можно любить. У нас, конечно, тоже есть ферментированные продукты, рыба, например, но овощи… — она поднимает руки, будто сдаётся. — А холодец? Как вообще можно было додуматься заставлять бульон застывать?
— А ты пробовала? — я улыбаюсь её реакции. — Я обожала бабушкин холодец. Она варила его каждый Новый год, сразу по три больших, железных лотка. И благодаря мне они исчезали очень быстро, — мы смеемся. — Я скучаю по этому вкусу.
Я на секунду замолкаю. Вспоминаю бабушку по маминой линии. Её не стало, когда мне было одиннадцать.
— Значит, у меня есть повод попробовать, — мягко говорит Ингрид.
Мы улыбаемся друг другу и идём дальше. Мы выходим в сад. Ингрид говорит, что чуть позже здесь всё расцветает так, что невозможно отвести взгляд. Я пытаюсь это представить и вдруг понимаю, что хочу увидеть это сама. Не просто услышать, а вернуться.
Вечером мы печём лефсе. Мука везде, Ингрид смеется, говорит, что у меня получается. И мне с ней удивительно легко. Настолько, что это даже немного смущает. Где-то внутри появляется странное чувство, почти вина. Будто я предаю маму. Глупо, но я всё равно его чувствую.
Потом Ингрид становится серьёзной.
— Герда, скажи честно, что у тебя на душе. Насчёт меня… насчёт всего.
Я смотрю на неё. Она волнуется, хоть и старается держаться спокойно.
— А почему я должна быть против? — пожимаю плечами я.
— Я не хочу заменить тебе маму, — говорит она осторожно. — И не смогу. Но мне бы очень хотелось теплых отношений с тобой. Я люблю твоего папу. И… тебя тоже. И если тебе когда-нибудь захочется поговорить, я буду рядом.
Я молчу. Раньше мне казалось, что это неправильно. Как будто место рядом с папой занято, и его нельзя занимать.
— Сначала я злилась, — говорю я тихо. — Мне казалось, что он предаёт маму. И меня.
Слова звучат тише, чем я ожидала. Ингрид кивает в немом понимании.
— А потом я поняла, что это эгоистично. Я хочу только одного — чтобы он был счастлив. С вами он… другой. Светится. И это главное. — Я беру её за руки.
— Спасибо тебе за то, что ты рядом с ним. Мне было страшно. Но когда я приехала сюда, я поняла, что он впервые за много лет на своём месте. — У неё на глазах появляются слезы. Она притягивает меня к себе и крепко обнимает. Мне вдруг остро не хватает этого — простого, теплого, родительского. Я обнимаю её в ответ, и глаза тоже наполняются слезами, но это уже не боль, а что-то светлое.
— Спасибо, — шепчет она мне в волосы.
Я только сильнее прижимаюсь, а потом, отстранившись, вытираю глаза тыльной стороной ладони.
— Так, давай спасать лепёшки, пока не натворили чего похуже, — говорю я, пытаясь разрядить момент.
Она смеется, и мы возвращаемся к кухонным делам.
Ближе к ночи, я выхожу на крыльцо. Здесь тихо. Темно, по-настоящему, без фонарей и чужих окон. Звёзды ярче, воздух плотнее, и мысли почему-то становятся глубже.
Я смотрю на небесную россыпь и думаю, что в таких местах легче верить, что всё сложится. Даже если ты пока не понимаешь — что и как.
Это странно и интересно одновременно. Именно родной Петербург всегда казался мне местом той самой глубокой философии. Именно там, сидя на набережных и слушая любимую музыку, я пережила самые трудные дни моих двадцати четырех лет. Именно там, я брала себя в руки и двигалась дальше. Интересно, как бы все сложилось, если бы я все-таки уехала с папой в Норвегию?
Телефон вибрирует в кармане куртки. Я ставлю чашку с горячим шоколадом на крыльцо и разблокирую телефон.
«Спишь?»
«Нет»
«Что делаешь?»
Я поднимаю взгляд и возвращаю на экран.
«Смотрю на звёзды и думаю»
«Моё любимое занятие»
Я думаю секунду.
«А что ты еще любишь?»
Пауза. Кажется, она тянется вечность. Я беру с крыльца чашку и делаю несколько неторопливых глотков. Ммм… Божественно.
Вижу, как побежали точки о наборе текста. Я в предвкушении.
«В последнее время, моим любимым занятием стало разглядывание одного онлайн-журнала моды».
От неожиданности я давлюсь напитком и заливаю себе ботинки со спортивными штанами.
— Чёрт!
Откуда он, черт возьми, узнал?Ответ приходит сразу же. Откашлявшись, пишу:
«Марк накопал?»
«В точку. Скажи, почему ты об этом не рассказала тогда, в кафе, и не упомянула ни разу в переписке?»
«Это сложно объяснить»
«Я люблю сложности. Может, расскажешь, при встрече?»
Хорошо, что я не сделала еще глоток, иначе бы история повторилась. Кажется, приезд в Питер будет весьма интересным.
«Хорошо. Когда? Я прилетаю в эту субботу днем».
«Я могу встретить тебя с самолёта?».
Вот это поворот. Я что, в сказку попала?
«А конь будет?» — Я прям вижу, по своей памяти, как он сейчас сидит и улыбается. Такой… мама дорогая. Герда, держи себя в руках, в конце концов! Надо заново учиться покерфейсу за последующие два дня.
«К сожалению нет, только я и машина».
«Ты имеешь в виду такси?»
«Нет, я имею в виду купленную мной машину».
Ещё один поворот. Чем дальше, тем интересней.
«Хорошо». — Написав все подробности о месте и времени, я поднимаюсь с крыльца, попутно дергая ногами как в каком-нибудь диснеевском мультике, пытаясь смахнуть хоть немного горячего шоколада, и топаю переодеваться.
После всех процедур и разглядываний концепции следующей съемки в Vogue beauty слышу, как стучат в дверь. По приглушенному голосу я понимаю, что это папа.
— Решил зайти к тебе. Послезавтра ты улетаешь.
Мы говорим спокойно. Я рассказываю про работу, про съёмки, про то, что иногда кажется, будто всё случайно. Как будто я просто оказалась в нужном месте.
Он слушает и потом говорит:
— Мама бы сказала, что ты говоришь глупости.
Я улыбаюсь.
— Она так и говорила, когда я размышляла при ней. На большинство моих размышлений, между прочим. — Мы оба смеемся над её особенностью все проблемы делать простыми и понятными.
— Я скучаю по ней, пап.
— Я тоже малыш. — Он обнимает меня крепко, совсем как когда-то и моё сердце и душа стали еще на унцию целей.
Когда он уходит, становится тихо. Я улыбаюсь, вспоминая все дни здесь. Это было самое лучшее путешествие в моей жизни — завораживающее и искреннее, Теплое и обволакивающее.
Завтра будет ещё один день. Потом — домой.
***— Нанна!
— Да здесь я, дайте пошушукаться с единственной сестрой на дорожку! — Орёт она, чтоб внизу все услышали. — Мы похихикали и продолжили сборы. Нанна вызвалась помочь собрать мои вещи, хотя, мне кажется, что причина была совсем иная, так как она только и делает, что лежит на моей кровати и смотрит за процессом сборов. А еще молотит языком на русско-норвежском так, что я иногда не поспеваю.
— Эх, жаль что ты уже влюбилась!
Я чуть ли не спотыкаюсь об свою же ногу.
— Ч-чего? — Запинаюсь я, натягивая съехавший носок.
— Ой, да ладно тебе! Видела я, как ты не отлипаешь от телефона и постоянно лыбишься. Кто он?
— Блин, это так очевидно? — стону я, плюхаясь на чемодан и подпирая подбородок ладонями. — Жалкое зрелище?
— Почему сразу жалкое? И вообще, жалко только у пчелки. А я их ненавижу. Давай рассказывай.
Я рассказываю ей всё, параллельно собирая вещи: начинаю с переписки с Марком и заканчиваю позавчерашними договоренностями о встрече у самолёта.
— Вот это история. Не страшно тебе из-за того, что он глухой? — Переживания проходят складками между ее бровей.
— Скажу тебе больше — я в паническом предвкушении.
— Но, Гер, ты понимаешь всю ответственность?
Настала очередь хмуриться мне.
— Я понимаю, что ситуация не совсем стандартная, но он совсем не отличается от любого другого человека, внешне. Но знаешь, за тот час, что мы сидели в кафе, я разглядела нечто иное, нечто завораживающее.
— Гер, он же не какой-то цирковой зверёк…
— Я понимаю о чем ты… — я перебиваю ее, выставив ладонь вперед и замолкаю. Не понимаю, как объяснить ей, что я чувствую. Она продолжает за меня.
— Главное, чтоб ты была счастлива и…не забывала предохраняться.
— Наннааааа!!!
— Чтоооо? Я вообще-то серьёзно! — она даже не пытается скрыть улыбку и переворачивается на бок, внимательно глядя на меня. — У тебя всё на лице написано!
— Ох и расслабилась же я тут…— Я тяжело выдыхаю и пододвигаюсь к чемодану.
— Я не влюбилась, если ты об этом, — говорю я чуть быстрее, чем нужно. — Мы почти не знакомы. Просто переписываемся.
— Герда, — она приподнимается на локтях и смотрит уже серьёзнее, — Дело же не в том, как это называется, а в том, как это ощущается. Ты сама-то понимаешь, что у тебя к нему?
Я замолкаю. Кручу в руках свитер, но не вижу его.
Понимаю ли я?
— Вот в том-то и дело, что нет, — тихо отвечаю я. — Я вообще не понимаю, что это. Он просто… он. С ним спокойно. Без этих игр, без попыток казаться кем-то другим. Парни именно так и ведут себя со мной — фальшиво, пытаясь понравится мне какими-то вычурными способами. Но они забывают, что я не просто красивая картинка. У меня тоже есть чувства и мозги. — Нанна чуть наклоняет голову.
— Паршиво. И тебя это пугает? Что он может оказаться таким же?
Я усмехаюсь.
— Нет. Я верю, что он такой, каким я его знаю. Хоть и не долго. Дело во мне. Когда есть какие-то эмоции, они сразу понятны. А тут…не важно — я пожимаю плечами. — Я даже не знаю, это просто вежливость или нет.
— В смысле?
Я поднимаю на неё взгляд.
— Он хочет встретить меня в аэропорту. И я не понимаю, это просто… ну, по-человечески помочь, довезти, или… — я запинаюсь, подбирая слово. — Или это что-то большее?
Нанна тихо хмыкает, но уже без насмешки.
— А тебе самой как хочется, чтобы это значило?
Я не отвечаю сразу.
Хочется ли мне, чтобы это было «что-то большее»? Сама не знаю.
Я вспоминаю его сообщения. Спокойные, немного с иронией. Вспоминаю его тёплый взгляд.
— Я не хочу придумывать лишнего, — наконец говорю я. — Правда. Просто… — я делаю паузу. — Мне с ним интересно. И этого пока достаточно.
Нанна смотрит на меня внимательно, будто пытается понять, где я сама себе вру.
— Слушай, — говорит она уже мягче. — Даже если он просто хочет помочь, это не делает всё остальное «ничем». Люди редко просто так хотят встречать кого-то в аэропорту. Особенно, если можно было просто сказать «возьми такси».
Я усмехаюсь.
— Логично.
— Конечно логично. — Она садится и тянется за моей кофтой, складывая её в чемодан. — И вообще, тебе не обязательно сейчас всё понимать и раскладывать по полочкам. Встретитесь, посмотришь, как он себя ведёт, как ты себя чувствуешь. Там и станет ясно. Наслаждайся жизнью.
Я киваю, но внутри всё равно остаётся лёгкое напряжение. Не тревога. Скорее ожидание.
— Ты иногда говоришь слишком разумные вещи.
— Но-но! Я вообще-то всегда их говорю.
Я смеюсь и закрываю чемодан.
— Ладно. Посмотрим.
— Вот именно. — Она встает и тянется (как будто она одна мои вещи собирала). — Сначала долети, потом посмотри на него вживую, а потом уже решай, что это было. Вежливость или что-то интереснее. Если что — пиши. Я буду ждать подробности.
Я поднимаюсь следом и беру чемодан.
Перед глазами вдруг на секунду всплывает картинка: аэропорт, его машина и он.
И почему-то от этого внутри становится чуть теплее.
— Пошли, — говорю я, обнимая Нанну за плечи.
И на этот раз я правда чувствую, что впереди что-то начинается.
Глава 5
polnalyubvi — Давай уедем в ПитерГердаСамолёт касается земли так мягко, что на секунду возникает ощущение, будто ничего не произошло, будто я всё ещё нахожусь где-то между Норвегией и Петербургом, в том самом пространстве, где можно не принимать решений и не объяснять себе собственные чувства. А может — я просто продрыхла весь полёт и не заметила, как мы приземлились.
Я не спешу вставать, позволяя этой иллюзии продлиться чуть дольше, чем нужно. Сидя в почти пустом салоне, машинально провожу пальцами по подлокотнику, словно пытаюсь зацепиться за эту тишину, которая так необходима сейчас в моей голове.
Возвращаться всегда сложнее, чем уезжать, и дело даже не в расстоянии или времени, а в том, что, возвращаясь, ты неизбежно сталкиваешься с тем, что не успел до конца пережить или принять. Именно в этот момент в голове всплывает голос Нанны перед отлетом — спокойный, уверенный, лишенный всякой драматичности, но от этого еще более точный.
«Герда, живи и наслаждайся жизнью. И не выдумывай лишнего».
Я тихо усмехаюсь, открывая глаза. Легко сказать.Но, что раздражает сильнее всего — она права, и я это прекрасно понимаю.
«Дворецкий» мини-джета катит мой чемодан и скрывается из вида. Я поднимаюсь, беру сумку, поправляю длинную кожаную юбку винного цвета и направляюсь к выходу. С каждым шагом чувствую, как внутри постепенно возвращается привычная собранность, которая всегда включается в моменты, когда нельзя позволить себе выглядеть растерянной.
В открытую дверь дует прохладный петербургский воздух, мгновенно касаясь лица — влажный, чуть тяжелый, знакомый до мельчайших деталей, и вместе с этим воздухом приходит ощущение, что я действительно вернулась. За две недели стало заметно теплей.
Я делаю шаг на трап и сразу замечаю его и вся моя собранность улетучивается в тот же миг.
Филипп стоит ближе к лестнице, чем остальные («дворецкий» переговаривает с каким-то парнем у черной машины, которая стоит чуть дальше) и смотрит. Так же, как тогда в кафе. Не скользяще, не поверхностно, не оценивающе — а внимательно, сосредоточенно, будто он не просто видит меня, а считывает, как текст, в котором важно не пропустить ни одной детали.
Выглядит от так же как тогда, в кафе. Властно, вальяжно и при всем при этом очень мило и по мальчишески. На нём спортивные брюки цвета хаки и простая серая толстовка.
Я начинаю спускаться, стараясь не сбиваться с ритма и не споткнуться об собственные нервы, но ловлю себя на том, что его взгляд ощущается слишком явно, и от этого появляется странное, непривычное чувство — как будто я вдруг становлюсь слишком заметной.
Когда до земли остается один шаг, он делает неожиданное для меня движение вперед и протягивает руку, спокойно и без всякой демонстративности, как будто это естественный жест, не требующий никаких объяснений.
Я на секунду задерживаю взгляд на его ладони, и в этой короткой паузе успеваю подумать о его длинных и красивых пальцах. Поднимаю глаза на его полуулыбку и дружеский взгляд, вкладывая руку в его крепкую ладонь.
И почти сразу чувствую, как по коже проходит короткая, предательская дрожь, слишком явная, чтобы её можно было списать на холодный воздух.
Я чуть сильнее сжимаю пальцы, будто проверяя, не показалось ли мне, но ощущение никуда не исчезает, и это раздражает меня куда сильнее, чем хотелось бы признать. Я совершенно сбита с толку своей реакцией на такую мелочь.
Он держит руку спокойно, уверенно, чуть дольше, чем требуется, и не отпускает даже тогда, когда я уже стою на земле. Я собираюсь сказать что-то нейтральное, чтобы вернуть контроль над ситуацией, но взгляд цепляется за экран его телефона, который он плавно поднимает до уровня моих глаз.
«Добро пожаловать домой, норвежская принцесса».
Я смеюсь, не успевая отфильтровать реакцию, и в этом смехе слишком много облегчения, будто он разряжает напряжение, которое появилось между нами буквально за несколько секунд.
— Серьезно? — хмыкаю я.
Он слегка пожимает плечами и опускает мою руку, разведя руки в стороны. Улыбаясь, он подносит телефон к лицу и его красивые пальца (да, у меня фетиш на красивые мужские руки, и что с того?) ловко тыкают по экрану:
«Тебе очень идет отдохнувший вид».
— Спасибо, — отвечаю я, чувствуя, как голос становится мягче, чем я планировала и смущаюсь, а потом резко подбираю все свои невидимые слюни и отвожу взгляд.
И именно в этот момент кто-то стремительно появляется рядом.
— Я надеюсь, я не вмешиваюсь в какую-то особенно важную сцену, потому что если да, то я готов сделать вид, что меня здесь не было, хотя, если честно, врать я не умею.
Я поворачиваюсь к нему, оценивающе скользя взглядом сверху вниз, и понимаю, что вижу его впервые. Кудрявые каштановые волосы до плеч, немного неряшливый вид в светлом бомбере, кеды и широкие джинсы. Парень очень похож на Джареда Лето. А самое главное — совершенно не скрываемая полуулыбка альфа-самца, которую я видела очень много раз в свой адрес.
— Зависит от того, кто ты и зачем ты здесь, — отвечаю я спокойно, не спеша делать выводы и скрещиваю руки на груди.
Он улыбается шире, будто такой ответ его только подогревает.
— Отлично, значит, начнем с простого. Марк.
Он делает короткую паузу после причудливого реверанса, явно ожидая реакции, которой не происходит. Честно говоря, я сразу поняла, что это тот самый журналист, но поиздеваться над такими я всегда любила.
— И это должно мне что-то объяснить? — уточняю я.
— Вообще-то «это» — мое имя, но, судя по твоему выражению лица, я немного переоценил свою узнаваемость.
— Немного — это мягко сказано, — отвечаю я.
Он тихо смеется и качает головой.
— Ладно, уточняю. Марк Лютеров, тот самый журналист.
Я прищуриваюсь, вспоминая, и только сейчас картинка как будто складывается.
— А, тот самый, который профилонил встречу и который раздает персональные данные налево и направо?
— Справедливо, — он кивает, взъерошив кучерявую копну. — Но можешь не благодарить. — Хитрая самодовольная улыбка. Такие орехи надо щелкать по одному месту — самолюбию.
Я на секунду возмущаюсь и перевожу взгляд на Филиппа, и в этот момент он опускает глаза в телефон.
«Прости. Я не мог его не взять. Он бывает очень убедительным».
Я едва заметно улыбаюсь.
— Ничего, — говорю я, снова глядя на Марка. — Я оценила, как ты любишь нагло занимать много пространства.
— Это называется харизма, — отвечает он.
— Это называется отсутствие тормозов.
— Я предпочитаю первую версию.
— Кто бы сомневался.
Он смотрит на меня чуть внимательнее, и в этом взгляде появляется интерес, уже без прежней легкости.
— Слушай, а ты всегда так разговариваешь или это я попал в немилость?
— Ты просто говоришь быстрее, чем думаешь, — спокойно отвечаю я. — Мне приходится компенсировать.
— Это уже звучит как вызов.
Филипп снова пишет. Я читаю:
«Он не остановится».
Я коротко улыбаюсь.
— Так, все, — Марк хлопает в ладоши, словно возвращая разговор в практическую плоскость. — Предлагаю переместиться в машину, пока мы окончательно не ушли в обсуждение характеров и знаков зодиак.
— Ты сейчас переживаешь за астрологию или за то, что разговор начал идти не по твоему сценарию? — спрашиваю я, идя рядом с Филиппом.
— Я переживаю за эффективность, — отвечает он, открывая дверь машины.
— Тогда тебе стоит начать с себя.
Он смеется, и на этот раз без попытки что-то доказать.
— Она мне определенно нравится — говорит и одновременно показывает на пальцах Филиппу.
Я сажусь на заднее сидение машины и рядом со мной опускается Филипп. Какое-то время, которое, честно говоря потеряло для меня бег, мы смотрели друг на друга молча. Неожиданно, он слегка наклонился в мою сторону, поднял руку и осторожно, почти невесомо, заправил выбившуюся светлую прядь волос за моё ухо и наклонил голову на бок.
И в этот момент я отчетливо понимаю, что проблема вовсе не в том, что я думаю слишком много. Проблема в том, что рядом с ним я начинаю думать совсем иначе. Ведь, я же никогда не влюблялась, верно? Скорей всего нет.
***Машина выезжает с территории аэропорта, и на секунду возникает странное ощущение, будто все вокруг чуть замедляется — как если бы город не спешил принимать меня обратно, а давал время привыкнуть к мысли, что я снова здесь.
Марк что-то говорит, активно жестикулируя одной рукой, второй уверенно удерживая руль. Я уверенно киваю и улыбаюсь и мой взгляд соскальзывает на Филиппа.
Он сидит рядом спокойно, почти неподвижно, и при этом создается ощущение, будто он все равно включен в происходящее глубже, чем мы оба вместе взятые.
Я чуть поворачиваюсь к нему и тыкаю в плечо.
— Скажи честно, — начинаю я, не до конца понимая, почему задаю именно этот вопрос, когда он поворачивается всем корпусом ко мне. — Ты всегда так смотришь на людей или это какая-то… выборочная история?
Он не удивляется, будто ожидал, что я к этому приду. Опускает взгляд в телефон и печатает чуть дольше обычного.
«После того как я потерял слух, мир стал… более физическим. Я не слышу, но чувствую больше. Людей — тоже».
Я читаю, и внутри что-то чуть сдвигается.
— В каком смысле «чувствуешь»? — уточняю я, уже не отводя взгляд.
Он снова печатает, теперь быстрее:
«Тактильность, движение, напряжение в теле, микромимика. Когда человек говорит, он не только произносит слова. Он выдает себя всем остальным. Я просто… не отвлекаюсь на лишнее. В моем случае на звук. А еще у меня есть вкусы и запахи».
Я невольно усмехаюсь.
— То есть ты сейчас видишь обо мне больше, чем я о тебе?
Он чуть склоняет голову, будто оценивает формулировку, и отвечает:
«Я вижу то, что ты не всегда озвучиваешь. Это не совсем одно и то же».
— Это звучит даже немного опасно, — замечаю я.
Он хмыкает. Я смотрю на него дольше, чем собиралась, и вдруг понимаю, что этот разговор уже вышел за пределы обычного знакомства. И мне не хочется его останавливать.
— И что ты сейчас видишь? — спрашиваю я, почти провокационно.
Он не отвечает сразу. Смотрит. Я смотрю в его бездонные глаза в ответ, не мигая. Герда, главное не выдай себя.
«Только то, что ты слишком сдержанная. Твоё лицо не всегда выдает то, что ты на самом деле думаешь или чувствуешь. Я не экстрасенс, Герда. Только наблюдатель. Лучший чем ты».