Пепел на губах

Глава 3. Условие, которое ей невыгодно

Тетрадь лежала на коленях, и Аглая писала в неё то, что помнила, пока помнила.

Марфа ушла на ряды за зольником и, уходя, два раза оглянулась. Аглая писала мелко, в две колонки: слева — имя, справа — чем она заплатила. Слева стояло: Нюрка, Гущина, Красный ряд, десять лет. Справа она писала долго, потому что искала, что именно ушло, и не находила.

Потом нашла. Ушло имя: первой хозяйки, до Марфы. Домна. Аглая вывела его в правой колонке и посмотрела, и имя оказалось чужим — правильным, но ничем не подкреплённым. Она помнила, что Домна была добрая, и не помнила, чем именно.

За окном прошёл человек и не остановился. Второй прошёл тоже. Третий встал у крыльца, и Аглая узнала его ещё до стука — по тому, как перестали гудеть половицы: он встал так, что пол под ним замолчал.

Стук был один, ровный.

— Открыто, — сказала она.

Он вошёл боком, плечом вперёд, как входят в низкую дверь. Проём не занял. Аглая видела его впервые и знала тринадцать лет: с того дня, когда он вынес её из огня. Хромота та же, левая нога. Рука в кармане. Смотрел не на неё, а по ней — как по полке.

— Доброе утро, — сказал он.

— Доброе.

— Ты Аглая?

— Я.

— Марфа здесь?

— На рядах.

Он кивнул, как будто это было важно, подошёл к прилавку и положил монету.

— Мне от кашля, — сказал он. — И от бессонницы.

— От кашля есть, — сказала она. — От бессонницы нет. Я её не лечу.

— Жаль.

Он не улыбнулся. Стоял и смотрел ей в переносицу — так, как Марфа смотрит, когда говорит правду, — и Аглая поняла: он всё уже знает и спрашивает только для того, чтобы посмотреть, как она будет врать.

— Вчера днём ты ходила на Красный ряд.

— Ходила.

— Зачем?

— Девку смотрела. У неё выморозка.

— И что ты сделала?

— Травы дала. Полынь, мята, девясил. Велела греть.

— И она встала.

— Встала.

— Ты видела, как встала?

— Нет. Я ушла.

Он вынул правую руку из кармана и положил на прилавок щепоть пепла — серую, сухую, ровную.

— Это с руки мертвеца, — сказал он. — Третьего, у церкви. Видишь, какой?

— Чистый.

— Чистый, — подтвердил он. — А знаешь, отчего?

— Нет.

— Оттого, что человек брал много раз и научился брать ровно столько, сколько нужно. У первого раза пепел мутный. У десятого — чистый. Это не новичок, Аглая. Это тот, кто тянет давно и аккуратно, и ни разу не взял лишнего. Таких на учёте Двора шестеро, и все под печатью.

Он положил рядом вторую вещь — кусочек серой тряпки с липким налётом. Аглая узнала её по краю, по тому, как разошлись нити у угла.

— Это с лавки у мясных, — сказал он. — Там, где лежала девка. Ты хорошо стёрла ей ладонь. Но не до конца: ты стёрла руку, а не то, что осталось под рукой.

Аглая смотрела на тряпку.

— Липкий пепел, — сказал Коршун. — Пахнет полынью. Он бывает у одного: у того, кто отдаёт. У тянущего — сухой, как у меня на ладони. А тот, кто вернул девке тепло, оставляет липкий.

Она молчала, и молчание было единственным, что её не выдавало; он не торопил, и это ожидание оказалось хуже допроса.

— Покажи руки, — сказал он.

— Зачем?

— Покажи.

Она положила на прилавок правую ладонь — чистая, в трещинках от воды и трав, с белой полосой от ножа. Он посмотрел. Потом перевёл взгляд на её левую руку, которая не выходила из кармана.

— А другая?

— Другая занята.

— Я не трону, — сказал он. — Мне посмотреть.

— Аглая, — сказал он, когда она не двинулась. — Я не спрашиваю, тлеющая ли ты. Я знаю, что тлеющая. Я спрашиваю, какая.

Она глядела на него, и в голове шло: Домна, Домна, Домна — как будто имя могло её закрыть.

— Вот что я тебе скажу, — сказал он. — За две недели в городе четверо вымороженных. Трое — нищие, те, кого хватятся не сразу. Четвёртая — ребёнок с рынка, которую хватятся сразу и громко. Разницу видишь?

Она молчала.

— Первых трёх выбирали по удобству, — сказал он. — Четвёртую — по тому, что на неё придут смотреть. И пришли. Не я, я приехал позже. Пришла ты. Ты вышла на ребёнка, вытянула её и назвала себя. Не мне — мне ты была нужна и до этого. Ему.

Аглая подняла глаза.

— Зачем я ему?

— Я надеюсь, ты скажешь. Ты с ним работала?

— Я ни с кем не работала. Я девку вытянула. Всё.

— Ты её вытянула при пятерых.

— При пятерых.

— И знала, что они увидят.

— Я знала, что она не встанет, если я не вытяну. — Аглая сама услышала, как это вышло: не оправданием, а яростью. — Что мне было делать? Стоять?

— Нет, — сказал он. — Тебе было делать то, что ты сделала. Я не обвиняю. Я считаю.

— Что считаешь?

— Шаги. Первый: трое нищих, чтобы город привык. Второй: ребёнок, чтобы город закричал. Третий: он знал, что ты придёшь, потому что ты единственная в Зольнице, кто возвращает тепло. И четвёртый.

Он положил на прилавок вторую руку. Теперь обе лежали открыто, и это значило: он не достанет ничего.

— Левка Гущин, — сказал Коршун. — Ночью к нему приходил человек в плаще. Сказал: как принесут девку, не подходи, пока не кончится. Сказал: на третий день сама встанет. Она бы не встала на третий день, Аглая. Она бы не встала вообще. Этот человек знал, что ты придёшь, — раньше, чем ты сама.

Аглая села на краешек стула.

— Значит, он меня искал.

— Значит, он тебя нашёл, — сказал Коршун. — И теперь ты у меня на примете, и он это знает, и я это знаю, и ты это знаешь. Осталось понять, зачем.

Она сидела, глядя на свои руки: правая на тетради, левая в кармане, на железе. И тут сообразила, что он ни разу не потребовал снять браслет, не тянулся к ней, не угрожал, — и от этого ей стало хуже, чем если бы тянулся: торопить будет не он.

— Что ты хочешь?

Он собрал с прилавка монету, тряпку, пепел, убрал в карман и оставил между ними чистую доску.

— Два варианта, — сказал он. — Первый: я ставлю на тебя печать и веду в Двор. Ты под учётом, живёшь и работаешь, где скажут. Это законно, и это то, что я должен сделать.

— А второй?

— Второй: я не ставлю ничего, а ты идёшь со мной и помогаешь найти того, кто тянет.

— И что мне за это?

— Пять дней без печати. На шестой — как решит Двор.

— А если я не соглашусь?

— Тогда я сделаю то, что должен. Сегодня.

Она подняла голову.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, — сказал он. — Я говорю, что будет. Угроза — это когда выбираю я, чего хочу. А я не выбираю: у меня служба, и служба говорит, что тлеющий без печати — беда, которая ждёт часа. Я тринадцать лет видел, чем этот час кончается.

Аглая сидела и считала — так, как считала всю жизнь: сколько у неё есть и сколько она отдаст. Домну отдала. За девку отдала. За старика с Гончарной, за мальчика с ожогом, за Марфину сестру и ещё за двадцать, чьи имена стояли в тетради слева.

— Третий вариант, — сказала она.

— Я пойду с тобой, — сказала Аглая. — Но ты дашь слово: до конца розыска на меня не наденешь ничего — ни обруча, ни печати. И Марфу не тронешь. Она меня не выдала, потому что я просила, — значит, вина моя.

— Это второй вариант с условием, — сказал он.

— Это условие мне невыгодно, — сказала она. — Если я пойду с тобой, я тебе понадоблюсь, а если понадоблюсь, ты меня не отдашь. И платить придётся не печатью, а собой.

Он смотрел долго. Потом сказал:

— Верно.

— И?

— Я согласен.

Она ждала, что он добавит что-нибудь про Двор, про срок, про то, что его слово ничего не стоит. Он не добавил. Только вынул щепоть пепла, подержал на ладони и ссыпал обратно, и Аглая увидела, что пепел у него в руке не остывает: он тёплый всегда, и он чувствует её так же, как она чувствует вымороженного. Вся её одиннадцатилетняя осторожность держалась на железе, а железо не греется. Он — греется.

— Тогда покажи, — сказал он.

— Что?

— Запястье. Пять дней без печати. Но я должен знать, что ты её не снимешь там, где я не увижу.

Она вынула левую руку из кармана и положила на прилавок. Рукав съехал. Браслет вышел наружу — узкий, тёмный, некрасивый, с застёжкой, которую она одиннадцать лет застёгивала на ощупь.

Коршун смотрел на браслет, а не на руку, и смотрел так, как смотрят на вещь, которую узнали.

— Одиннадцать лет, — сказала Аглая. — Не снимала. Кроме вчера.

— Я знаю, — сказал он. — Я нашёл след.

Он поднял глаза — впервые посмотрел ей в лицо, а не в переносицу, — и она увидела, что глаза у него светлые, светлее, чем она ждала, и что он сейчас делает то же, что она: считает, сколько стоит вопрос, который он собирается задать.

— Один вопрос, — сказал он. — Можешь не отвечать. Но если ответишь — правду.

Она ждала.

— Когда ты её вытягивала, ты почувствовала того, кто вытянул до тебя?

Аглая открыла рот и закрыла.

— Да.

— Что ты почувствовала?

— Что он не умеет, — сказала она. — Что он брал и не знал, куда девать. Что он испугался.

Коршун замер — ненадолго, но она успела увидеть: он не ожидал, что она ответит.

— Ты уверена?

— Я чувствую, когда берут, — сказала она. — И чувствую, кто брал. Он брал, как берут воду горстью: много, мимо, сам облился. Чистый пепел у него не от умения.

— А от чего?

— Оттого, что брал много раз и каждый раз одинаково. Умеющий берёт по-разному: у каждого своё тепло. А этот — как по списку.

Коршун молчал. С протоки донёсся скрип: шла баржа, и пол под ней гудел, и гул шёл вверх через сваи и половицы, и Аглая чувствовала его коленями.

— Вот, — сказал он наконец. — Вот зачем ты мне нужна.

Он встал, прошёл к двери, посмотрел на улицу и вернулся.

— Собирайся. Выходим сегодня.

— Куда?

— В Пепельный Выселок.

Она встала.

— Зачем?

— Затем, что если он берёт по списку, список где-то есть. А кто знает, тот или ведёт список, или его видел. В Выселке сто сорок человек под учётом. Один из них что-нибудь видел.

Он открыл дверь, и в щёлку вошёл холод, и Аглая впервые за одиннадцать лет поняла, что ей действительно холодно: не в лавке дело, а в том, что сейчас она выйдет из неё и пойдёт рядом с человеком, который чувствует её так же, как она чувствует вымороженного.

— Я возьму тетрадь.

— Бери.

— И травы.

— Бери.

Она пошла за прилавок, подняла тетрадь, сунула в короб — и рука задержалась на крышке: тетрадь была единственным, что у неё было вместо памяти, и она впервые за одиннадцать лет выносила её из дома.

— Аглая, — сказал он от двери.

Она обернулась.

— Ты сказала: он не умеет, он брал как по списку. Ты это по девке поняла?

— По девке.

— А по трём первым?

Она не ответила. Трёх первых она не видела — только девку. Он это знал, и она знала, что он знает, и молчала, потому что ответить значило признать: она почувствовала не того, кто брал, а то, что осталось.

Коршун кивнул, как будто она ответила.

— Слушай, — сказал он. — Тот, кто тянет, выбрал ребёнка не потому, что ребёнка легче тянуть. Ему нужно было, чтобы пришли смотреть. А чтобы пришли смотреть, нужно, чтобы кто-то пришёл лечить.

Он помолчал.

— Он выманивал не её, — сказал Коршун. — Он выманивал тебя. И ты вышла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.