Дайка Бедоносова. Или приключения геофизиков

– Вылезай из кабины, – тихо сказал Ткач.

– Твою рыжую дивизию!!! – донесся из будки крик Митяни.

Рыжий понял, что защиты ему ждать не откуда. Обычно, когда он бедокурил, старик проявлял редкую для своего характера снисходительность. В последний раз нечто подобное случилось почти год назад, когда Рыжий по какому-то наваждению включил заднюю скорость и въехал будкой в витрину поселкового гастронома. Тогда Ткач тоже смотрел на Рыжего вот таким страшным взглядом, но Митяня вовремя вступился и до физической расправы дело не дошло. Теперь же все складывалось таким образом, что тяжелой командирской руки никак не избежать.

Продолжая испуганно глядеть на Ткача, Рыжий нащупал ручку на двери, нажал на нее и стал медленно сползать вниз, словно в кабине была взрывчатка.

– Командир, честное слово, я…

– Вылезай! – рявкнул Ткач и резко толкнул дверь со своей стороны.

– Мама! – вскрикнул Рыжий и бросился наутек, сбив по пути Шурика, который только что вылез из будки и потирал ушибленную лысину. Его панама потерялась где-то внутри машины во время переполоха, и без нее он выглядел совершенно беспомощным, как очкарик без очков.

– Стой, иначе хуже будет! – кричал Командир вдогонку.

Рыжий быстро лавировал между деревьями и поднимался по склону у дороги все выше и выше. Угнаться за ним Ткач не мог – и годы были уже не те, и злость его оказалась не такой ретивой, как страх Рыжего.

– Можешь и не возвращаться, – задыхаясь, произнес Командир, схватился за правый покалывающий бок и стал спускаться вниз к машине.

Оба передних колеса вахтовки уже спустили воздух.

– Твою ж дивизию, – Митяня поскреб пальцами щеку, присев возле осунувшихся шин.

– Сволочь, – согласился с ним Ткач и еще раз посмотрел на склон.

Рыжий затаился где-то наверху и не выдавал себя ни хрустом веток, ни шелестом листьев. Потревоженные его беготней птицы поначалу расщебетались наперебой в кронах деревьев, но скоро успокоились и снова расселись по местам.

«Хорошенькое начало дня», – подумал Командир.

К счастью, они всегда возили с собой две запасные шины. Одна из них была прикреплена к задней двери будки, а другая валялась где-то внутри под многочисленными ящиками, палатками, спальниками и прочим походным барахлом. Чтобы достать ее, нужно сначала всё это барахло вытащить наружу.

– Не могли сверху где-нибудь бросить? – недовольно посетовал Ткач.

– Кто ж знал, Командир, что сразу два ската уделаем. Я и не припомню такого, чтобы сразу два, – оправдывался Митяня.

– Рыжий у нас мастер, – усмехнулся Сиплый. – Если бить, то сразу всё. Чего ж мелочиться.

– А тебе лишь бы хаханьки, образина узкоглазая! – накинулся на него старик. – Тут работы на три часа, а ему бы только хаханьки. Чего встал, руки в брюки! Вытаскивай ящики! Вы с Практикантом подавайте из машины, а мы с Шуриком будем на земле принимать.

Разгружать машину, круто опущенную мордой в яму, было не просто. Особенно пришлось повозиться с ящиками из-под аппаратуры.

– Осторожнее, Практикант, не урони, – кряхтел Сиплый. – Не дрова таскаешь. Каждый прибор на вес золота.

Командир в это время искал в кабине домкрат. Ящик под водительским сиденьем был набит доверху всякими железками, но домкрат, по закону подлости, оказался в самом низу.

– Сколько раз говорил, – раздраженно бормотал он про себя, бряцая металлом, – сколько раз я ему говорил, наведи порядок в своих вещах, разложи все по местам. Пока жареный петух не клюнет…

Вторую запаску отыскали – она оказалась зажатой между стеной будки и огромной катушкой геофизического провода. Получалось так, что и эту двухсоткилограммовую дуру надо двигать с места.

Виталик уже изрядно устал. Его щеки блестели от пота.

– Ну, паршивец, – Митяня повел сердитым взглядом по кронам деревьев на склоне. – Рыжий, зараза, а ну выходи! – крикнул он. – Набедокурил, паразит, теперь иди сам исправляй!

Прошло не меньше двух часов. За это время сняли старые колеса и насадили новые на оси. Осталось только накачать шины и выдернуть вахтовку из ямы. Рыжего, стервеца, все не было.

– И попробуй после этого говорить, что водитель в нашем мире не самый первый человек, – усмехнулся Сиплый. – Такой сопляк закапризничает, а мы из-за него здесь два часа торчим.

– А ты не вякай, – тихо, но с чувством сказал ему Митяня. – Обвиняльщик нашелся. Перепугался, парень. Что ж теперь убить его, балбеса, за это. Не со зла же. Сам бы еще не так сиганул, если бы Командир рассердился.

– Ага. Пожалей его, старый, пожалей. Только про лоб свой ушибленный не забудь и про то, как мы за здорово живешь корячились, катушку с места на место перетаскивали. У тебя вечно так. То ты всех дерьмом обливаешь, то жалеть ни с того, ни с сего начинаешь.

– Тебя-то не пожалею, не беспокойся. Подыхать, мурло монгольское, будешь, воды не подам.

– Хватит лаяться, – оборвал их Ткач. – Лучше буксир поймайте. Надо машину из ямы вытаскивать.

Митяня вышел на середину шоссе и поднял козырьком ладонь ко лбу, вглядываясь то в одну сторону дороги, то в другую. Единственный транспорт, на который оставалась надежда – самосвалы. Они возили щебенку на дорожный комбинат далеко за поселок. Раньше их тут было очень много, но в последние годы этот поток постепенно иссякал. Некогда оживленное шоссе приходило в упадок, как и все вокруг.

– Рыжий, выходи! Ничего тебе не будет! – крикнул Командир.

Рыжий то ли не слышал, то ли выжидал чего-то.

Солнце уже поднялось высоко. Сиплый заголился по пояс, его волнистый хребет на загорелой спине влажно отблескивал. Шурик тоже снял панаму, засунул ее за ремень и накручивал гайки на новые колеса, блестя шоколадной лысиной. Виталик в это время сидел на валуне у обочины и разомленным взглядом смотрел на пустынную дорогу. Ему тоже хотелось скинуть брезентуху, чтобы свежая струя воздуха пощекотала подмышками, но он постеснялся своей белой городской кожи.

– Практикант, задание есть, – позвал его Ткач.

Виталик встал и нерешительным шагом приблизился к Командиру. Ничего хорошего он не ждал.

– Поднимись наверх и разыщи Рыжего, – сказал Командир. – Пусть не дурит и выходит. Ничего ему не будет, я обещаю. Только давай быстрее.

Виталик ушел. Тем временем Сиплый разжег костер, быстренько сварил картошку, вывалил в кипящую воду тушенку, приправил сушеным укропом и лавровым листом – получилась в меру наваристая похлебка. Молча пообедали.

– Надо бы ребятам оставить, – сказал Митяня, когда ложки нащупали дно котелка.

– Практиканту еще можно, а Рыжему за какие заслуги? – ответил Сиплый и выловил еще один волокнистый клок тушенки.

– Дед прав, – Ткач накрыл котелок крышкой, – остальное детям.

Сиплый с сожалением облизал ложку и улегся в тени машины на песчаную насыпь. Шурик сел рядом и принялся точить перочинный нож камнем. Митяня снова вышел на дорогу и стал прощупывать взглядом горизонт. Самосвалов до сих пор не было. Практикант тоже не возвращался.

– Скака-а-ал казак через доли-и-ину, – затянул себе под нос Сиплый.

– Морда нерусская, – проворчал старик. – Твоя песня про саксаул да верблюжий помёт, а не про казака…

– Что хочу, то и пою. А ты, дед, чем исходить на плесень на почве шовинизма, лучше за дорогой следи. Вон что-то дымит с той стороны.

Ткач был внешне спокоен. Он молча вымерял шаги между машиной и склоном, изредка поглядывал вверх. Проклинать туристов с их автобусом, дорожных рабочих с их ямой и Рыжего с его ротозейством было бессмысленно. Нужно было предпринимать какие-то решительные действия. Минуты текли. Солнце почти взошло к зениту. Уже потеряно почти три часа. Командир, конечно, сделал некоторый резервный запас времени, но тратить его на смену продырявленных шин – слишком большое расточительство. За это же время можно было сделать целый профиль на Карадоне.

Митяня наконец остановил следовавший мимо самосвал.

– Выпили? – с понимающей ухмылкой спросил шофер, взглянув на торчащий из ямы задок вахтовки.

– Если бы, – вздохнул Сиплый.

– По трезвости? – удивился самосвальщик.

– По глупости.

– И кто же у вас такой глупый? – он обвел всех оценивающим взглядом.

– Ты вытаскивать нас будешь, или вопросами сначала заморишь?! – не выдержал старик. – Кто да что, что да как. Твое какое дело?

Шофер обиделся.

– Рододендрон надо пить, папаша. Его тут много растет, – сказал он и стал прилаживать трос к машине нервными рывками.

Сиплый, заглаживая вину старика, хотел помочь самосвальщику, но тот отогнал его:

– Не лезь под руку! Делаешь им доброе дело, они же еще…

Больше он не сказал ни слова, только уже когда выдернул из ямы вахтовку и садился в кабину своего самосвала, вместо «прощайте», крикнул Митяне:

– Ро-до-ден-дрон! – и постучал себя по лбу кулаком четыре раза.

Сиплый довольно хихикнул.

– Такой же, видать, балбес, как и ты, – проворчал старик вслед уехавшей машине.

Виталика с Рыжим все не было. Ждать надоело всем, даже Шурику. Солнце пекло все сильнее.

– Ну и мальца нам подсунули, – не находил себе места старик.

Ткач молчал, но по его пасмурному лицу было видно, что думает он примерно о том же.

Рыжий вернулся незадолго после того, как уехал самосвал. Вид у него был сильно виноватый. Командир, надул желваки, нарисовал морщину на лбу, но не стал пенять ему на потерянные шины и время.

– Где Практикант? – сразу спросил он.

Рыжий поклялся, что не видел его. Выходило так, что парень заблудился. Начали кричать. Результата от этого крика не было.

Виталик тем временем забрался по склону так высоко, что уже и не слышал их. Тогда решили послать Рыжего на поиски Практиканта, но предварительно снабдили его переносной рацией «Кактус». Этими рациями геофизики обычно пользовались для связи с базовым лагерем, когда выходили на профиля. Рыжий рад был хоть как-то выслужиться. Он как заправский пехотинец повесил рацию на бедро, и помчался вверх по склону.

Прошло минут пятнадцать. Командир вышел на связь:

– Рыжий, ты где? Прием.

Приема не было.

– Рыжий, прием.

Рация молчала.

Сиплый набрался мочи и что есть сил заорал, сложив ладони рупором.

– Рыжий, прием!!!

Стая каких-то перепуганных птиц сорвалась с веток. Рация тут же отозвалась. Оказалось «Кактус» Рыжего был поставлен на передачу, а не на прием, поэтому позывных Командира он слышал.

– Дал господь ребенка матери, а ума ребенку дать забыл, – проворчал Митяня.

Наконец Рыжий бодро сообщил:

– Я нашел его, Командир. Через пять минут будем на месте.

Ткач посмотрел на часы. О том чтобы растянуть перед отбоем питающую линию, речь уже не шла. Успеть бы до темноты добраться до серпантина.

– Причальные сегодня отменяются, – сказал он хмуро.

Это известие прозвучало, как гром с ясного неба. Только Шурику было наплевать на традиционную пьянку. Он был человек почти святой, и спиртного почти не употреблял. Но Сиплый с Митяней святыми не были. Они конечно мирились с сухим законом во время полевого сезона, но на отведенные традицией часы рассчитывали. Еще не было в их геофизической практике таких случаев, чтобы когда-либо Командир отменял причальные или отходные.

– Командир, мы же готовились, – Митяня тут же изменился лицом и стал вдруг очень жалким и смешным. – Грешно нарушать традицию. Счастья не будет.

– Счастья не будет, если не успеем. У нас неделя срока, а работы на месяц. Уже половину дня мы потратили на всякую ерунду. Не маленькие же, должны понимать. Сделаем работу ко времени, тогда одним днем и приезд, и отъезд отпразднуем.

Старик укоризненно посмотрел на Сиплого, словно тот был в чем-то виноват. Сиплый развел руки – а я-то тут при чем, самому больно.

– Эх! – Митяня досадливо махнул рукой, влез в будку и лег на свой лежак.

Из зарослей появились запыхавшиеся и раскрасневшиеся Рыжий и Виталик. Командир строго посмотрел на обоих, но ничего персонального им не сказал.

– По коням, – вяло приказал он, а про себя подумал: «Отвесить бы по хорошему лещу каждому».

– С почином, Практикант, – сказал Сиплый, когда машина сорвалась с места. – В нашем полку оглоедов и паразитов прибыло. Правда, дед?

Дед молчал. Переживал.

Сиплый подвинул Виталику котелок с остатками холодной похлебки, сунул луковицу, ломтик хлеба. Виталик молча принял все это, не поднимая ни на кого глаза.

– Кушай, детка, поправляйся.

– Спасибо, – почти шепотом ответил тот.

– Видал, старик, тонкости какие? Спасибо и пожалуйста люди говорить еще не разучились. И манеры аристократические не позабыли. Может вилку дать?

– Дай парню пожрать спокойно, балаболка неуемная, – не выдержал старик.

Половину пути проехали только к четырем часам дня. Пришлось сделать еще одну вынужденную остановку – у милицейского поста, который остался на этом отрезке шоссе с более благодатных времен. Машин на трассе было мало, и гаишники развлекались, как могли. Проверили документы, изъявили желание сделать осмотр, на предмет чего-нибудь запретного. Седоусый лейтенант не поленился залезть в будку.

– Здорово, дядя, – сказал ему Сиплый.

– Здорово, родственничек, – ответил тот и кивнул на бочку. – Это у вас что?

– Самогон, – не задумываясь, ляпнул азиат.

– Не слушай ты его, – поспешил встрять старик, – он у нас вроде дурачка со справкой. В психушку сдавать жалко, вот и возим с собой…

– Я спрашиваю, что это у вас?

– Топливо для нашей машины. Про запас везем.

– А огнетушитель и ведро с песком имеется?

Огнетушителя у них отродясь не было, песка тоже.

– Не порядок, – сказал лейтенант и вылез из будки.

Хотели составить протокол и оштрафовать. Командир вступил в диспут. Слова не помогли. Пришлось откупиться десятью литрами бензина. Пока Рыжий искал шланг, пока протягивали этот шланг через окно к бочке, пока подсасывали и плевались проглоченными каплями бензина, время без зазрения совести уходило в вечность. Все реальнее вырисовывалась перспектива подъема по крутому серпантину в темноте. Рыжий чувствовал свою вину и вжимал педаль до упора, но старенький ГАЗ-66 был хоть и надежен, но не всемогущ. Быстрее он ехать не мог.

Командир тщательно изучал карту. Шоссе в этот момент как раз делало большую петлю, огибая предгорья. Эту петлю можно было срезать. Для этого нужно свернуть в ближайшее ущелье и по нему добраться до отмеченной на карте пунктиром грунтовой дороги. Что это за дорога – непонятно. Скорее всего – очень древняя. Такие сквозные дороги местное население использовало для перегона своих бараньих стад из одной долины в другую. Был риск, что проехать по ней невозможно, и тогда придется возвращаться обратно на шоссе. С этими горными дорогами может всякое случиться. Тектоника здесь неустойчивая, часто случаются обвалы или оползни. С другой стороны, если проехать по ней все же можно, то экономилось почти два часа пути…

Командир не то чтобы не любил риск, но он не любил неопределенность, которая обычно с риском связана. Хотелось найти что-нибудь понадежнее, однако ничего другого придумать уже было нельзя.

– Останови машину на обочине, поговорить надо, – приказал Командир.

Вообще-то он редко советовался с коллективом. В геологии в целом, и в геофизике в частности демократический строй не приживался. Всегда господствовала тирания различной степени жесткости. Но бывали моменты, когда Ткач позволял себе устроить некое подобие новгородского вече. Всего три раза такое бывало в его практике, и однажды на кону стояла жизнь человека. Человека тогда спасли, но как раз потому, что Ткач поступил по-своему и не стал никого слушать.

– Вот она, – Ткач медленно провел иголкой циркуля по пунктирной линии на карте.

Он сидел на камне у обочины, разложив карту на коленях, а остальные склонились над ним и следили за его рукой. Горячий июньский воздух обжигал лица. Ярко раскрашенная птица, размером побольше воробья, нагло скакала прямо по середине дороги.

– И что это такое? – недоверчиво спросил Рыжий, глядя в карту.

– По-моему, это баранья тропа, – ответил Командир.

– Хорошая задумка, Командир, – тут же согласился Митяня. – Лучше скосить угол, чем его объезжать. Тут по прямой до Карадона получается километров на сто меньше, чем по шоссе.

– На сто тридцать четыре.

– Как раз часам к шести будем. Может, и линию растянуть успеем.

– Может даже еще что-нибудь успеем, – хитро намекнул Командир, и от этого намека на сердце Митяни и Сиплого потеплело. Идея Командира сразу показалась им супергениальной, а риска окончательно застрять они теперь в упор видеть не хотели.

Сомнения были только у Рыжего. Он еще чувствовал свою вину, но все же рискнул высказаться.

– Ты уверен, что машина проедет по этой тропе? – спросил он. – Она же баранья.

– Вот же, бестия рыжемордая, – тут же накинулся на него Митяня. – Командир, наверно, лучше тебя понимает. А? Ты еще у мамки сиську ртом искал, когда он по этим тропам ездил.

– Не лезь, дед, не в свое дело. Не тебе по этой дороге ехать. Ты будешь в будке дрыхнуть, а я…

– Ах, ты шмакодявка сопливая! – старик завелся не на шутку. – Сначала машину водить научись, потом будешь рот свой разевать. Копыта бы пообрывать и перьев в задницу навтыкать, чтобы летал и кувыркался. Как только права на машину таким оглоедам выдают? То дернет, то шлёпнет, то пыхнет, то ляпнет. А мы тут, как дрова на подводе, бренчим и молчим.

Сиплый смотрел на старика с любовью в плутоватых глазах.

– Чего ты вылупился на меня, балаболка нерусская?

– Красиво говоришь. Прямо, как Пушкин.

Ткач сложил карту и убрал ее в планшет.

– Все равно другого варианта у нас нет, – сказал он. – Попытка не пытка. По коням!

Переехали небольшой каменный мост, свернули с шоссе и поехали вдоль бурливой речушки. Скоростью пока пришлось пожертвовать. Дорога в ущелье была узкая и ухабистая. После дождя по такой дороге только на танке ехать.

– Что-то мне эта идея тоже перестала нравиться, – произнес Сиплый, глядя в окно.

С обеих сторон от дороги поднимались вверх зеленые склоны. Справа, за рекой, склон был густо покрыт деревьями, слева – несколько покруче, с короткой травянистой щетиной. На нем только кое-где можно было увидеть одинокую сосенку или разлапистый дуб, раздавшийся вширь от избытка света и отсутствия конкуренции. Чем дальше уезжали они по этой дороге, тем глубже становился каньон. Река от поворота к повороту бурлила на порогах громче и злее, и все теснее прижимала дорогу к левому склону. Скалы иногда нависали так низко, что, казалось, вахтовке никак не протиснуться под ними.

– Что тебе еще не нравится? – недовольно отозвался Митяня на слова Сиплого.

– Да вот это. Как может в таких камнях образоваться какая-то тропа? Разве динамитом ее прорубить.

– А ты лучше не думай ни о чем, профессор. Твое дело солому кушать и хвостом махать. За тебя Командир думать будет.

Виталик, глядя в окно, тоже испытывал угнетающее чувство, словно бы оказался наглухо замурованным со всех сторон. Эти скалы, покрытые местами серым лишайником, эта бурлящая под колесами река, одинокие убогие деревца, растущие прямо из камня – таких пейзажей ему не приходилось видеть в своей жизни. Это ли и есть тот самый Кавказ, стихотворения о котором заставляли заучивать на память в школе. Восторгаться этим нельзя, этим можно только ужасаться. Он покосился на Шурика. Тот, закрыв глаза панамой, продолжал шевелить губами.

Прошло достаточно времени, а желанная тропа так и не появлялась. Даже такой тихоходной скоростью они уже давно должны были выехать на нее.

– Может быть, карта врет? – осторожно спросил Рыжий.

– Это серьезный документ, а не рисунок маслом, – резко ответил Ткач. – Ее еще при Сталине составили. Тогда за каждую черточку отвечали головой. Если здесь обозначена тропа, значит, она должна быть.

– Но по спидометру мы ее уже полчаса назад проехали…

– Давай, ты лучше помолчишь.

Рыжий притих. С Командиром, когда он такой, лучше не связываться. Может врезать без предупреждения. Синяка не будет, но звездочек в глазах на американский флаг хватит.

Уже во всю вечерело. Горы багровели в лучах заходящего солнца. Того и гляди, за следующим поворотом появятся заснеженные вершины первых трехтысячников. Как назло, по пути не попадалось ни одного селения и ни одной встречной машины. Хоть бы спросить, правильно едем или нет. Зачем тогда эта дорога нужна, если никто здесь не живет, и никуда она не ведет?

Ткач выругался про себя от досады. Если сейчас поворачивать обратно, то к ночи даже до устья Карадона не добраться. Двигаться вперед тоже было бессмысленно. Просто чертовщина какая-то прет весь день…

– Еще метров пятьсот проедем, тогда встанем и осмотримся, – решил он.

Они остановились на небольшой поляне в излучине реки, где росло несколько молодых березок. Здесь скалы немного отступали и давали простор для того, чтобы развернуть машину в обратном направлении.

– Куда это нас прибило? – первым делом спросил Сиплый, вылезая из будки.

– Тебе не все равно? – сквозь зубы осадил его Ткач. – Сидишь в машине и сиди. Зарплата не за выработку идет.

Сиплый переглянулся с Рыжим. Тот сделал страшное лицо. Сиплый все понял и кошачьим шагом пошел к кустам у речки. Там уже рядком стояли Митяня и Шурик, а чуть поодаль скромно расположился Виталик.

– Ты чего от коллектива отбиваешься? – крикнул ему Сиплый. – Не стесняйся, у меня все такое же и в том же количестве.

– Что говорит Командир? – спросил его Митяня.

– А ничего не говорит. Злой наш Командир. Рыжий даже пикнуть боится. Я так понимаю, мы снова вляпались. Вот до чего доводят всякие эксперименты. Ехали бы по шоссе, уже сейчас к Карадону подъезжали бы.

– Твое дело ишаков пасти, а не Командира обсуждать.

– Обсуждай, не обсуждай, а до места мы сегодня не доберемся, – Сиплый осмотрелся по сторонам, застегивая ширинку. – Лучше бы уж здесь заночевали. Места вроде бы неплохие. Тихо и вода рядом.

– Хватит болтать, пошли к машине. Командир без нас разберется.

– Ты иди, а я еще постою, пейзажами полюбуюсь. Свистнешь, если что.

– Я тебе свистну, я тебе так свистну, что оглохнешь на два уха.

Вместе с сумерками в ущелье опускалась вечерняя прохлада. От бурлящей реки подуло свежестью. Сиплый лег под деревцем, со скрипом вытянул травинку из корневища, засунул ее в рот, всосал в себя сладкий сок.

На погустевшем небе зажглась первая звезда. Когда Сиплый был маленьким, он любил лежать на стогу и смотреть в черное небо. Отец с братьями ложились под телегами, чтобы ночной дождик врасплох не застал, а он забирался на стог свежескошенной травы и подолгу смотрел на густые крапинки звезд. Какие мысли тогда были в голове, сейчас уже и не вспомнить. В памяти осталось только вот это удивление бесконечностью времени и пространства. Ему тогда казалось, что и его жизнь будет безграничной, как это звездное небо.

– Лучше бы уж здесь заночевали, – вслух сказал он.

На душу накатило вдруг лирическое настроение. В голову, как всегда в такие минуты, полезли строки из любимого «Евгения Онегина»:

Меж гор, лежащих полукругом,

Пойдем туда, где ручеек,

Виясь, бежит зеленым лугом

К реке сквозь липовый лесок…

Сиплый знал всего «Евгения Онегина» наизусть, чем не раз приводил в изумление жителей поселка. Даже в свои запойные годы, в самом безобразном состоянии он мог вдруг брякнуть цитатой из поэмы, причем очень подходящей к случаю. Из его испитого рта эти строки звучали как нежная бетховеновская соната из мусорного бака. Собутыльников это очень веселило. Декламации Сиплого они воспринимали, как фокусы циркача. Зато Митяня почему-то приходил в ярость, когда Сиплый вдруг начинал говорить пушкинским ямбом. Он считал это надругательством и над русским человеком и над самой природой. Люди, подобные Сиплому – с монголоидным лицом и арестантскими манерами, – способны разве что на похабные тюремные песни. Таково было мнение старого ворчуна.

– Монгол! – позвал Митяня через несколько минут.

Сиплый продолжал лежать, закинув ногу на ногу и мечтательно глядя на единственную звезду.

– Монгол, шайтан в твою душу! Иди дрова собирай.

Сиплый приподнял голову.

– Остаемся, что ли?

– Остаемся. Командир сказал, что рано утром поедем обратно.

– Вот это отлично. На ночь глядя, что за дорога, – он подскочил и выплюнул травинку. Поэтическое настроение тут же улетучилось.

Командир понуро сидел на походном брезентовом стульчике и мысленно подводил неутешительные итоги. Сегодняшний день они фактически потеряли, завтра потеряют еще как минимум половину. С учетом предусмотрительно отведенного резерва времени еще можно рассчитывать на то, чтобы сделать полноценных тридцать профилей, но для этого надо сильно постараться. И еще для этого нужно немного везения, с которым у них сразу что-то не заладилось. Если вдруг в оставшиеся дни зарядит дождь, а этого исключать нельзя, то мечты Зиновия Федоровича о светлом будущем поселка, останутся лишь мечтами, потому что в дождь вообще работать нельзя. Пока, конечно, паниковать рано, но надо было разработать какой-то план на случай если придется, сокращать объем работ. От количества профилей зависит качество информации. Если оруденение дайки локальное, то разреженная сеть профилей может не уловить аномалии – она просто ускользнет, как рыбка в слишком крупную ячейку невода. Следовательно, надо наметить какой-то предел, ниже которого опускаться ни в коем случае нельзя. Например, двадцать профилей. Командир расстегнул планшет, достал карту, блокнот, карандаш, сделал быстрый расчет. Получалось, что расстояние между каждым профилем составит около двухсот метров – это вполне допустимо при таком масштабе съемки. Можно даже заложиться на семнадцать профилей, пятнадцать, но никак не меньше. Еще можно пожертвовать частью крайних пикетов на профилях, которые вынесены за пределы самой дайки. Правда, при этом теряется часть очень важной приграничной информации. Можно было бы для сравнения взять трехреченскую дайку – Ткач захватил материалы по ней – но там оруденения вообще не обнаружили, поэтому сравнение не очень корректно…