Вор и тьма

– Скоро прикончу тебя, – пообещал полковник, однако не нападал.

Он восстанавливает сбившееся дыхание! Возможности имперца тоже не безграничны, вот только отсчет мгновений – на стороне моего противника. Я покосился на рану – кровь не останавливается, в моем распоряжении совсем немного времени. Нужно идти вперед! Но я поддался малодушию, не смея шагнуть навстречу графской стали.

– Всё! Довольно! – прогремел бас гнома.

Зависнув над лейтенантом, Барамуд то мял кушак, то запускал лапу во взъерошенную бороду. С широких плеч свисал мокрый плащ. Гном дважды пытался вмешаться в схватку, и если в первый раз я чуть не подловил отвлекшегося имперца, то при второй гномьей попытке едва не досталось уже мне. Тогда Барамуд отстал.

– Хватит! – вновь потребовал гном.

– Черта с два! – хрипло рассмеялся имперец. Генрих указал мечом в мою сторону: – Он мой!

Полковник глянул за спину Барамуда, и мерзкая улыбка сошла с его лица. На этот берег возвращались все остальные из нашего поредевшего отряда. Эльф, толстяк, церковник и орк вновь разделись и вошли в воду. Подняв над головой лук и колчан, первым ступал Крик.

А я прыгнул к Герингену, пока еще мог дотянуться до него. Меня прикончит если не сталь, то потеря крови. Нерешительность либо, если хотите, трусость становилась слишком большой роскошью.

– Ах ты ж!.. – зашипел огсбургец.

Мой напор оказался неожиданным для противника и на редкость удачным для меня. Имперец на один краткий миг потерял равновесие и, уворачиваясь от моего выпада, взмахнул левой рукой. Бракемарт рассек ее с внутренней стороны, чуть выше запястья. Я увидел его кровь! Наши шансы почти сравнялись!

– Нравится?

Я чуть не поплатился, чудом уйдя от укола, нацеленного в сердце. Натиск полковника возрос многократно. Бег времени исчез для меня, мир сузился до пяточка на песчаном берегу, где звенело железо, и, признаться, в эти мгновения я прощался с жизнью. Я сдерживал меч Герингена из последних сил!

Полковник вдруг отступил на насколько шагов назад. Я выставил перед собой саблю; пот, стекающий со лба, застилал глаза, и я не понимал, почему имперец взял паузу.

– Да чтоб вас! – изливая поток брани, Геринген отходил назад, волоча правую ногу. Взгляд имперца стал как у загнанного зверя. В бедре Генриха торчала эльфийская стрела.

– Уймитесь! – меж мной и графом появился Барамуд с зажатым в лапищах оружием – клевцом и секирой.

Схватка окончена – полковник более не опасен. Забыв, что всего несколько секунд назад считал себя мертвецом, я боролся с искушением броситься вперед и добить Герингена. Однако Барамуд перехватил мой взгляд и махнул клевцом в сторону реки.

Эльф здесь, на берегу. Он в одной набедренной повязке, и новая стрела уже лежит на тетиве.

– Следующий выстрел – для тебя, Гард, – произнес Барамуд, и он не шутил.

– Дьявол с ним! – вогнав бракемарт в ножны, я уселся прямо на песок. Жадно хватал ртом холодный воздух. Жив!

– Лови! – Барамуд бросил мне невесть откуда взявшийся моток бинта.

Я не стал разматывать белые тканевые полоски и просто приложил их к разрезу на плече. Поморщился от боли – рана дала о себе знать.

– Спасибо, – пробормотал я, однако гном меня не услышал. Бородач осыпал проклятьями имперца, который пообещал проткнуть любого, кто приблизится к нему хоть на шаг.

– Сиди смирно, – вывалив пуд брани и успокоившись, гном велел имперцу не дергаться, – не то Крик вскроет тебе горло. Уж поверь, он делает это не хуже, чем стреляет. Бросай меч!

Генрих затравленно смотрел на приблизившегося к нему эльфа. Перворожденный улыбался, и от его улыбки веяло смертью. В руках покачивались два охотничьих ножа. Крик любит убивать людей, нашу расу он явно не жалует. Эльф ждал только повода, чтобы пустить ножи в дело; лик перворожденного потерял бесстрастность. Я видел его таким лишь единожды, когда Крик добивал раненных крысоловов на дороге в аббатство Маунт.

– Ну! – рявкнул гном.

Генрих фон Геринген бросил оружие. Барамуд начал сноровисто бинтовать его руку, а после велел лечь на спину.

– Давай, Крик! – гном вдруг навалился на устроившегося на земле графа, прижав того к песку.

– А-а! – завопил полковник.

Эльф выдрал из его ноги стрелу. Вместе с мясом! И это не преувеличение!

– Проклятье! – вырвалось у меня. Боль Герингена должна быть адской!

Перворожденный обратил взор в мою сторону и снова улыбнулся. Чтоб тебе провалиться! Не испытывая никаких теплых чувств к имперцу, я вовсе не желал ему пыток, а способ, каким извлекли стрелу, иначе не назовешь.

– Всё-всё… – бубнил гном, занявшись ногой графа, – не скули.

К чести полковника, он сцепил зубы и замолчал.

Глядя на гнома в мокрых одеждах и эльфа, разоблаченного практически полностью, я невольно поежился. Как они не мерзнут? Однако и Барамуд, и его раб не обращали никакого внимания на холод.

– Гард!

Ко мне спешил отец Томас. На церковнике снова привычный наряд – темно-коричневая ряса поверх шерстяного камзола; над сердцем – красный крест инквизиции.

– Держи, – монах протянул гостию.

– Зачем? Собираетесь литургию устроить?

Сказанное прозвучало довольно неуважительно к слуге Матери Церкви и ее таинствам. Но, право слово, совершенно невдомек, зачем мне этот плоский белый кружочек из пресного теста, который священники кладут в рот прихожанам во время богослужения. Посиневшие от холода губы Томаса Велдона сжались, церковник смерил меня презрительным взглядом, который мог бы сразить верного раба Божьего. Только я вор, всего лишь вор.

– Не юродствуй!

– Но… – Я потерял много крови и сил, внутренне опустошен и не собираюсь демонстрировать лживую любезность.

– Это не гостия. Клади под язык и помалкивай, пока я не передумал. Я хочу тебе помочь!

– Лучше Ричарду!

– Ему ничем не помочь!

– Нет уж, святой отец, – сказанное инквизитором обозлило меня. Томас Велдон – сильнейший маг-врачеватель, и он попытается спасти лейтенанта, либо я неблагодарный ублюдок. Я не забыл, как Ричард встал за меня против людей Пола Губошлепа.

– Даже если я залечу его раны, – заговорил холодным тоном инквизитор, – он обречен. После укусов упырей Тейвилу жить и быть человеком – от силы три или четыре дня.

– Так дайте Ричарду эти дни! – огрызнулся я. – Хотя бы один день! И исповедуйте его!

Церковник молчал, не находя, что ответить. Томас Велдон не мог отказать в праве на отпущение грехов перед смертью.

– Хорошо, – сказал он, соглашаясь, и, отведя взор, негромко добавил: – только лучше бы он был уже мертв.

– Святой отец, – мне крайне не понравилось произнесенное инквизитором, – что это значит?

– Мы не в аббатстве Маунт… – священник осекся.

– Мы в Запустении!

– Хватит разговоров! – к отцу Томаса вернулась привычная непреклонность. – Чем дольше мы спорим, тем больше ты ослабеваешь. Тем больше моих сил уйдет на твою рану, а, значит, Тейвилу может не хватить моих скромных возможностей. Но первым я буду исцелять тебя, Гард, и это мое последнее слово!

– Подчиняюсь вам, святой отец. Только прежде ответьте про Ричарда!

Я даже отступил от монаха.

– Хочешь знать? – инквизитор побагровел от негодования; мое упрямство вывело его из равновесия. – Он будет умирать, и когда умрет, обратится в нежить. Боюсь даже представить, каким будет новый облик лейтенанта, когда он преставится в этих оставленных промыслом Божьим землях.

– А если он умрет сейчас? Тоже обратится?

– Если он умрет сегодня и до захода солнца, то преставится еще человеком, и у меня будет время упокоить его душу. Но завтра его смерть будет означать обращение! Еще раз говорю тебе, Николас Гард: мы не в монастыре Маунт. Там бы мы могли… – инквизитор снова оборвал сам себя. – Впрочем, мы не в аббатстве. Снова спрашиваю у тебя! Когда ему умереть? Сегодня или завтра?

– Завтра! И вы упокоите его душу!

– Хорошо, – сдался Томас Велдон. – Я помогу ему. Он будет жить еще несколько дней. Ты это хотел от меня услышать?

Я кивнул. Надеялся, что церковник ошибается, и Тейвил выкарабкается, если дать ему шанс.

– Теперь – на колени!

Я подчинился, на сей раз не на словах, а на деле. Засунул под язык белую плоскую таблетку. Ожидал горечи во рту, однако она была лишена вкуса.

Монах возложил обе ладони на мои растрепанные волосы, зазвучала молитва. Я закрыл глаза; вернее они прикрылись сами собой, веки вдруг отяжелели. Голос Велдона доносился как будто издалека, приглушенно. Я потерялся во времени и, кажется, вот-вот лишусь сознания. Я поплыл…

Неожиданно белый кругляш под языком напомнил о себе. Рот наполнился необыкновенно резким кислым привкусом. Я заморгал, мозги прочистились, окатило волной бодрости.

– Аминь, – закончив с молитвой, отец Томас убрал руки с моей головы. – Можешь подниматься.

Вставая, я осторожно пощупал здоровой рукой левое плечо. Рана полностью исчезла, через прорезь в одежде не нащупывалось даже шрама, и только залитые кровью рубаха, камзол и плащ указывали, что я был серьезно ранен.

– Я бы мог достать частицу святого Креста и потребовать поцеловать реликвию, – инквизитор смерил меня суровым взглядом, – мог бы просить молиться во время каждой стоянки, но ты, Гард, ведь не будешь искренним.

– Не буду, святой отец. Хотя сейчас я благодарен вам за исцеление.

– Благодари не меня. Ты знаешь, кого благодарить, – церковник направился к Тейвилу, добавив: – Скоро появится слабость, к утру она пройдет. За ужином много ешь. Тем более что ртов у нас поубавилось.

Да уж, мы второй день как идем посуху, а уже потеряли четверых, и это не считая Тейвила. Подобрав шляпу и пистоли, я заковылял к Ричарду. Рой и Манрок сняли с него упыря и перенесли Тейвила на пятачок пожухлой травы. Инквизитор осенял израненного лейтенанта золотым Распятием с частицей святого Креста внутри. Ричард был без чувств и едва дышал, но его грудь все еще вздымается.

– Плохо дело, – мрачно изрек толстяк, когда я подошел к нему.

Что сказать в ответ? Я лишь вздохнул. До замка рыцарей Грааля или, как их назвала Алиса, сиятельных – три недели пути вдоль Тарты. Однако… Я оглядел место побоища. Теперь появились серьезные сомнения, что мы туда доберемся.

В пяти шагах от нас церковник опустился пред Тейвилом, положил ладони на голову лейтенанта и взялся за молитву. Бледный, как снег, Морок встал на одно колено перед мертвым Ивуром. Вождь оказывал павшему воину высшую честь – свободный орк никогда не падает на колени, даже перед своими богами. Губы Манрока что-то беззвучно шептали.

Я смотрел на инквизитора и орка. Они олицетворяли два мира – новый, коленопреклоненный свет рабов Божьих; и старый, где смертные были детьми или братьями богов.

Эльф и гном приволокли сильно хромающего имперца: обезоруженного, с кляпом во рту и связанными за спиной руками, перебинтованного. Волосатая лапища Барамуда надавила на плечо полковника, заставляя того усесться перед горцем.

– Пригляди за ним, Акан, – обронил гном, – а мы с Криком притащим сюда Нарвага и тех двоих…

– Мугаша и Шоргота, – толстяк назвал имена обратившихся в упырей.

– Я с вами.

Ух, как не хочется лезть в воду, но не прохлаждаться же на берегу…

– Сами справимся, – отмахнулся гном, – все одно мокрые. А ты и тростинку скоро не поднимешь.

Барамуд словно знал. Только он смолк, навалилась невероятная усталость. Я даже покачнулся, ноги подкосились, и рухнул рядом с имперцем. Он таращился на меня полубезумным взглядом, мне же было совершенно наплевать на него. Таким выжатым, бессильным я никогда ранее не был.

– Вот она, Крик, новая лечебная магия, – многозначительно сказал эльфу Барамуд, и они направились к реке.

– Лопай давай, – Рой принес мне сушеного мяса, ломоть подсохшего хлеба и флягу с водой.

Я с жадностью накинулся на еду. С каждым проглоченным куском понемногу возвращались силы.

Томас Велдон молился, его голос стихал только чтобы перевести дыхание. Он молился долго: уже, наверное, с час; скоро смеркаться будет. Вспомнились слова Роя, что ночевка в эльфийском городе смертельна. Я с беспокойством огляделся.

Имперец лежал с закрытыми глазами и почти не шевелился. Толстяк задумчиво дымил трубкой. Гном и эльф натягивают на себя сухую одежду; они вытащили из воды мертвых и перенесли с того берега тело последнего упыря и оставшиеся мешки нашего отряда. Гном еще срубил на той стороне пять осиновых веток по дюйму в диаметре.

Три обезглавленных человекообразных тела лежат рядом с павшими сегодня Нарвагом и Ивуром. Все пятеро – из одного клана. Их вождь негромко пел песнь об очищении от эльфийского проклятья душ и тел храбрых воинов – орочий обряд упокоения. Шестого следопыта унес водопад. Жаль, но Болга не найти.

– Аминь, – инквизитор поднялся. – Ричард Тейвил будет жить… Какое-то время. Возблагодарите Господа, что частица святого Креста с нами. Без реликвии ему бы не помочь.

– Он очнулся?

– Нет, – ответил мне церковник,– он просто спит, и проснется с рассветом. Перенесите Тейвила к мертвым и сложите рядом все наши припасы.

Инвизитор мял себе шею. Он вымотан, но держится, не позволяя усталости взять верх.

– Мы не уходим? – встревоженно спросил Рой.

– Нет. Мы должны упокоить всех пятерых, – заявил инквизитор, – и я буду молиться над их телами всю ночь.

Я ожидал возражений орка, как вчера, когда он не подпустил монаха к Гурдуну, да вот ныне Морок не проронил ни звука. Вождь очень подавлен.

– Но мы все еще в Аннон Гвендаре! – попытался возразить горец.

– Располагайтесь рядом с мертвыми, – продолжал отец Томас, – я очерчу вокруг нас круг.

– Здесь нельзя оставаться! – не сдавался толстяк.

– Поэтому молитесь с наступлением темноты и до восхода солнца. Каким угодно богам, но молитесь!

– Но!..

– Я не оставлю их души Дьяволу! – в голосе Велдона зазвенела сталь.

Рой растерянно оглядывался. Он смотрел то на меня, то на Манрока, то на подошедшего Барамуда.

– Мы остаемся, – сказал гном.

– Мы остаемся, – осунувшийся орк кивнул.

А я? Что мне сказать?

– Мы остаемся, Акан, – произнес я. Внутри похолодело.

Очень-очень нехорошее предчувствие вонзило в сердце когти.