- -
- 100%
- +
– С одной стороны, ты нормальный пацан, – сказал смотрящий Татаринов при одной нашей как бы случайной встрече ещё в первые дни моего существования в «Полярном медведе». – А с другой стороны – дурак.
– Дурак?! Почему?
– Потому, что своими действиями ты лишь добавлял себе срок.
– А как надо было поступать? Пройти мимо той девчонки, которую распинали трое молодчиков? Или позволить полицейским мордовать себя в СИЗО? Полицейским, каждый из которых, если брать их по отдельности, против меня был всего лишь шут гороховый!
– Тебе сказали, а ты думай. Пора бы и научиться держать себя в руках.
– Гм, научиться!
– Именно так. Тебя ведь всё равно там, в ольмапольском СИЗО отмутузили, но уже с пулями в груди. А поддайся ты изначально, глядишь, никаких ранений не было бы, и не пятнадцать лет получил бы, а только двенадцать, может, даже и меньше.
Вот таким образом мне читал мораль смотрящий по лагерю.
Я же, слушая его, усмехался про себя и думал, что «чья бы корова мычала…» Сам-то Филипп Татаринов за пригоршню шоколадок по этапу пошёл! А дальше у него, как в песне, закрутилось-поехало: «Не жди меня, мама, хорошего сына, а жди мошенника-вора». Однако был всё же в его словах и резон, был – в том смысле, что в любой ситуации надо проявлять больше осмотрительности и в определённый момент лучше жертвовать малым, дабы потом не потерять большее.
Лагерная кастовая принадлежность далеко разделяла нас с Татариновым, и если мы когда и пересекались, то лишь на короткие минуты или походя. Но расположение наше друг к другу из-за этого не умалялось.
Петька Сипай – по фамилии Вешин – появился в «Полярном медведе» через год после меня. И он тоже был из Ольмаполя. Мало того, его приговорила всё та же хорошо запомнившаяся мне вездесущая судья Митюкова. Одно это сильно способствовало нашему сближению. Ну и характерами мы сошлись и стали настоящими дружбанами, насколько позволяло лагерное бытие.
К тому времени я уже вполне освоился в зэковской среде и помогал прижиться и Сипаю, в меру полученного опыта и своего статуса крепкого чела оберегая его от наездов старожилов. И наставлял, как вести себя: стараться быть невозмутимым, следить за каждым сказанным словом, выглядеть мужественно, не мямлить, главное же – всегда действовать по складывающейся обстановке и стремиться к благоприятному выходу из любой острой ситуации.
Митюкова припаяла Сипаю тринадцать лет строгого режима. За посягательство на жизнь полицейского при исполнении им служебного долга.
Тринадцать! А ему в ту пору только что исполнилось двадцать шесть. При благоприятном исходе он вышел бы на свободу в тридцать девять. Без малого, половина самой активной полноценной жизни – долой, вычёркивалась без остатка!
Шерше ля фам! По сути, Вешин попал под раздачу из-за врождённого стремления быть джентльменом по отношению к женщине, оказавшейся в беде или нескладных обстоятельствах. Как и в моём случае.
В тот последний ноябрьский день на площади Свободы проходил несанкционированный митинг против строительства в окрестностях города хранилища токсичных отходов. С требованиями проведения референдума по возникшей проблеме и отставке мэра, являвшегося сторонником планируемого вредного сооружения. Полиция приступила к жёсткому разгону собравшихся – преимущественно молодых людей – и задержанию наиболее активных участников.
Пётр Вешин, мелкий банковский служащий, человек в общем-то тихий, далёкий от экологического движения и прочей общественной деятельности, шёл мимо, вдоль края площади, занятый мыслями о хорошенькой Алёне, с которой познакомился три месяца назад. Шёл сделать ей предложение. И лишь замедлил шаг, привлечённый шумом, криками и суматохой в толпе, распадавшейся на разновеликие потоки и отдельно бегущих людей.
Неожиданно с ним поравнялась девушка, за которой гнался полицейский с погонами младшего сержанта. Блюститель порядка взмахнул дубинкой, чтобы ударить преследуемую, Пётр же машинально, не думая о последствиях, с криком: «Что ты делаешь, негодяй, не смей!» – сделал резкое движение рукой, как бы собираясь остановить человека в форме.
В это самое мгновение младший сержант наступил на ледок, образовавшийся после вчерашнего дождя, и, поскользнувшись, сверзился на асфальт и вывихнул мизинец на левой руке.
Девушка спаслась от побоев. Вешина же арестовали, обвинив в нападении на полицейского при исполнении. Началось судебное расследование, в ходе которого полицай заявил, что почувствовал сильный толчок и нестерпимую боль, потому и упал.
Все доводы адвоката о невиновности подзащитного, судьёй были не только отклонены, но и высмеяны. Видеосъёмка, отчётливо показывавшая, что Пётр даже не прикоснулся к полицейскому, не была принята во внимание.
При оглашении приговора на физиономии блюстительницы закона отражалось нескрываемое душевное торжество. Сверкавшие, словно от наркотиков, глаза её привлекали внимание.
Митюкова наслаждалась ролью, которую играла в мире людей, – она вытворяла с ними, как ей приспичивалось, делая их игрушками в своих руках, и это чрезвычайно подогревало её женское честолюбие; всё скотское быдло, вся многочисленная презираемая чернь были во власти судьи.
Особенно жестокие приговоры она выносила подсудимым мужского пола.
Поговаривали, что в ранней молодости, ещё в студенческие годы, у неё был роман с одним из преподавателей юридического факультета, на котором она училась, мужчиной женатым, обременённым семейными заботами и одновременно любившего ходить налево.
Митюкова имела на него серьёзные виды, но затем парочка рассталась по причине новой пассии у преподавателя. Студентке же пришлось сделать довольно поздний аборт. Операция прошла неудачно, и вследствие этого она уже не могла иметь детей. Отмщение мужчинам за своё прежнее опрометчивое поведение стало одной из её приметных наклонностей.
Вечером, когда осуждённого доставили из «храма Фемиды» в следственный изолятор, местные полицейские выволокли его из общей камеры в коридор, зверски избили до потери сознания и при этом повредили ему горло. Это была месть за вывихнутый сержантский палец. На зону Вешин прибыл хрипатым, и к нему сразу пристала кличка Сипай.
Уже в «Полярном медведе» моему земляку добавили ещё два года. По суду. За якобы «ложный донос в прокуратуру на сотрудников колонии».
Случилось, что лагерные вертухаи – пятеро – насмерть забили нашего соседа по бараку; в процессе молотильни сильно ударили его в область сердца, и человек скончался. Несколько заключённых слышали, как избивавшие вскрикивали: «По сердцу бей его, по сердцу!» Из пыточной камеры, где это происходило, кроме голосов доносились ещё звуки, похожие на битьё ногами по футбольному мячу.
В отчётах «Полярного медведя» летальный исход сей был открыжен как следствие пневмонии. Сипай же по наивности своей пытался раскрыть злодеяние.
В итоге вышла ему пятнашка. Как и мне. Так что в этом смысле мы получились два сапога пара.
Конечно, если разобраться по существу, Вешин получил свой первоначальный срок ни за что ни про что, а только по своеволию Митюковой; дальше, в лагере, было лишь продолжение беззакония.
Судебная система под началом этой мадам фактически стала кузницей кадров для криминального мира, потому как отправляла она людей на зону пачками, в том числе неповинных или за малые проступки, и уже в заключении многие из них становились настоящими преступниками.
С другой стороны, здесь была косвенная выгода людям в судейских мантиях, особенно верхним, обеспечение их бесперебойной гарантированной работой и, как следствие, нескончаемыми денежными потоками, очень даже не маленькими. В нормальном, цивилизованном обществе значительное число их вообще остались бы невостребованными и они трудились бы в других сферах, принося реальную пользу обществу – материальную и духовную или, по крайней мере, не вредили бы ему.
Однажды мне довелось разговаривать на эту тему с Татариновым, и он рассказал немало случаев осуждения людей за какой-нибудь пустяк, когда можно было решить вопрос штрафом или предупреждением. За кражу, например, пары бутылок водки из магазина или доски со стройки или за хищение яблок из чьего-нибудь сада. Причём сроки давались немалые – по два, по три года и больше.
Самое печальное, что нередко жертвами судебного произвола становились люди совсем молодые, ещё не сформировавшиеся психологически. Что в итоге происходило с ними при тесном общении с уголовниками, хорошо видно на примере моего рассказчика, ставшего матёрым преступником-рецидивистом.
С Петром мы располагались на соседних нарах, голова к голове, и много чего поведали о себе. Несколько раз я тихонько напевал ему кое-что из своего ещё подросткового репертуара.
А он слушал и всё удивлялся, почему, дескать, я не добился певческой карьеры.
– Эх, Карузо, что же ты так не по-людски распорядился своей судьбою! – прямо сказал он мне однажды с укором, словно не зная о моей судебной истории. – С твоим голосом не в лагере бы сидеть, а выступать на столичных сценах да гастролировать по всему миру. И жизнь твоя была бы в довольстве и изобилии, а вот взамен благополучия – тюремные нары! Ты хоть здесь спел бы разок в полный голос, чтобы все увидели и поняли, какой среди них талантливейший человек находится.
– Погоди, может, и спою ещё, – ответил я, приятельски трогая его рукой и усмехаясь одной стороной лица.
Глава седьмая
Карузо
И спел, как только представился случай.
Это было спустя несколько месяцев после появления Вешина, летом, в начале августа, когда по приглашению лагерного начальства к нам на зону приехали артисты краевого центра – музыканты и певичка Елизавета Амвросиева с довольно-таки неплохим меццо-сопрано. Не для повышения культурного уровня заключённых пригласили, как мне думается, а с целью лишний раз показать, чего мы лишились, оказавшись в неволе, и этим дополнительно пригнобить наше моральное состояние.
Выступали они в лагерном дворе на тесовой сцене, сколоченной на скорую руку. Аккордеонист, гитарист и сама вокалистка. Напротив же них – мы, восемьсот зэков, рассевшихся прямо на земле.
Было разрешено курить, и над территорией поднялась туча сизого дыма. Ладно, тянуло от сценки, иначе артисты, наверное, задохнулись бы в ядовитом смраде.
Хорошо пела гостья, душевно. А в заключение концерта она обратилась к лагерю с предложением спеть со сцены кому-нибудь из заключённых. Никто, однако, не поднялся и не вышел.
– Неужели среди вас нет ни одного с певческим голосом? – разочарованно спросила Амвросиева, обводя глазами скопище узников. – Ну хоть один!
Ответом было молчание и ещё большее попыхивание куревом.
Я посмотрел в сторону, где сидел Татаринов. Мы встретились взглядами. Он понял меня и едва заметно повёл головой сверху вниз.
Тогда я встал и подошёл к артистам.
– Ну вот, наконец-то! – воскликнула Амвросиева; лицо её оживилось. – Что будете петь?
– «На крылечке твоём», – ответил я, любуясь приятным личиком и фигуристым видом артистки и вдыхая нежный запах её духов. – Только мне аккордеон нужен.
– А, так вы ещё и играете!
– Умею немножко.
Приладив музыкальный инструмент на груди, я недолго подумал, нажал на клавиши и потянул меха. Полилась мелодия, и я, как и сказал, запел «На крылечке твоём» голосом немца Брендона Стоуна. Того самого, который участвовал в концертах умнейшего, неповторимого Михаила Задорнова. И тоже с едва уловимым западноевропейским акцентом. Это моя особенность такая – умение в точности подражать другим исполнителям.
Не буду скрывать – лагерь не был ошеломлён. Если не большинство, то многие слышали эту песенку на воле перед телевизором в семейном кругу, например. И на них должно было повеять домашним теплом, а в сознании зазвучать приветные слова родных и близких. Но, вероятно, ничего подобного не происходило; в основной массе своей народ этот был грубый, зачерствелый, морально искалеченный, и их душевные сущности не то что голосом – из пушки невозможно было прошибить, как мне в те минуты казалось; я пел для себя, вызывая далёкие личные переживания, благо появилась возможность.
Когда стихла последняя нота, лагерный двор так и остался в безмолвии, вроде никак не реагируя.
А я начал «Постой, паровоз». Голосом Ильи Вьюжного, хорошо известного и уважаемого в режимных лагерях, хотя блатным он никогда не являлся.
Постой, паровоз, не стучите, колёса,Кондуктор, нажми на тормоза.Я к маменьке родной с последним поклономСпешу показаться на глаза.Ну, дальше по тексту говорится, чтобы маменька не ждала хорошего сына, а ждала мошенника-вора, голодного и больного, дни которого сочтены. Словом, душещипательная песенка, особенно трогающая людей сентиментального склада, немало испытавших на своём веку. Пел с намеренным слегка металлическим оттенком, как бы разделявшим меня и слушателей.
И снова никаких оваций. Только некоторые зэки – а может, и немалое число, я не слишком-то наблюдал – забыли о курении, и сизое табачное облако как бы стало уплывать со двора и растворяться в небесной синеве. Впрочем, последнее скорее всего происходило из-за поднявшегося ветерка.
Сам Вьюжный отсидел в режимном лагере четырнадцать лет за убийство – столько, сколько было назначено судьёй, то есть от звонка до звонка.
История его – весьма поучительная, наводящая на мысли о необходимости в обязательном порядке просчитывать результаты своих действий, прежде чем ввязываться в какую-либо острую заворотню. Об этом же самом меня наставлял и смотрящий Татаринов.
Находясь в увольнительной, рядовой мотострелкового полка девятнадцатилетний Вьюжный вступился за одного парня, которого трое мажоров били смертным боем.
Всё начиналось на его глазах.
Сначала мажоры подрезали на «Гелендвагене» машину этого незадачливого, а когда он не сумел избежать столкновения – пустячного, едва заметная царапина на заднем номерном знаке «Гелика», – вытащили его на асфальт и принялись отчуживать ногами по корпусу и голове; «виновник» аварии уже сознание потерял, а они продолжали избиение и не собирались останавливаться.
Вьюжный крикнул: «Прекратите, что вы делаете!» – и этим моментально переключил агрессию на себя, причём в ход пошли монтажки и травматический пистолет. Солдат же вооружился поясным кожаным ремнём.
Драка была скоротечной, не больше десяти-двенадцати секунд.
Сумев уйти от выстрела, Илья замахнулся, и… удар ременной бляхой пришёлся по виску одного из представителей «золотой молодёжи», того, который стрелял из травмата; врачи, приехавшие на «скорой», лишь констатировали смерть на месте происшествия. В определении срока Илье Вьжному немалую роль сыграли высокое положение в обществе и деньги отца погибшего; толику их получил и избитый парень, вследствие чего он дал показания против солдата, выставив его в чёрном свете.
В лагере Илье доводилось петь на сцене Дома культуры – глуховато и в какой-то степени похоже на исполнение Леонида Утёсова, чем и снискал расположение местной братвы и остальных заключённых; позже, когда он вышел на свободу, его особенный зэковский шансон стал популярен среди миллионов, в то время как большинство других вокалистов словно терялись в общем хоре.
Блатные песни даже перед обычной аудиторией бывший лагерник нередко предварял словами: «Жизнь ворам, братве удачи»; можно сказать, что зона оставила на его психологии неизгладимые шрамы, впрочем, как и на всех нас.
Но о Вьюжном я лишь к слову.
Третьим был старинный романс «То не ветер ветку клонит», многим известная поэтическая история о добром молодце, потерявшем любимую – видимо, умершую, – а с ней и смысл существования на белом свете.
Расступись, земля сырая.Дай мне, молодцу, покой,Приюти меня, родная,В темной келье гробовой.Это слова предпоследнего куплета, но обычно исполняемого последним.
В юношестве я не слишком-то задумывался о содержании упомянутого песенного шедевра и в значительной мере пропускал его мимо ушей. Лишь спустя годы меня поразила глубина душевной раны, излитой в стихотворной форме.
Автор сего произведения – поэт Семён Стромилов. О судьбе его мне поначалу ничего не было известно, и я полагал, что такую скорбность мог испытывать только человек, переживший личную трагедию, и именно ему могильный уют казался великим благом.
Ещё я думал, что Стромилов не так уж долго протянул на этом свете, ушёл в мир иной вслед за милой, иначе бы он со своим талантом был широко известен. Хотя, может, она, милая его, и не умерла вовсе, а была отдана за другого.
Много позже, уже после побега из зоны, я вычитал в Интернете, что Стромилов был чиновником и прожил пятьдесят два года, и тогда мне стали приходить мысли, что в своём стихотворении поэт рассказал историю кого-то из близко знакомых или человека крепостного сословия.
Однако я опять отвлёкся.
Романс этот я исполнил своим природным голосом – бархатистым, с верхними переливами.
Лагерь никак не отреагировал и на эту лирику и продолжал хранить молчание. Я бросил случайный взгляд в сторону Татаринова. Он сидел, опустив голову.
И наконец, «Ты едешь бледная». Её опять своим голосом.
Ты едешь бледная, ты едешь пьянаяПо тихим улочкам совсем одна.Это песенка о замужней особе, жизнь которой прошла напрасно, впустую, ничего не оставив после себя, кроме не слишком ярких воспоминаний о любовнике и алых диванных подушках в его жилище, – так мною лично воспринималась судьба несчастной.
В общем, получился как бы отдельный сольный концерт – первый и последний за все годы моего пребывания на зоне.
– А вы талант! – с восхищением воскликнула Амвросиева по окончании моего выступления. – Голос тембра… как у Карузо. И какая виртуозная игра на аккордеоне! Сразу видно, что вы не просто занимались пением и музыкой – за плечами у вас серьёзная подготовительная школа. Вам на столичных сценах вполне можно… Знаете, уважаемый, я могла бы замолвить за вас словечко кому надо по поводу вашего певческого дара. Когда заканчивается срок вашего заключения?
– Через тринадцать лет.
– Через… О ужас!
Вокалистка не ошиблась. В былые времена я занимался музыкой у хороших, сильных преподавателей. И пением тоже. С малых лет. А начинал на гитаре в детской музыкальной школе.
Несколькими годами позже, когда я уже вполне освоился в музыкальной сфере, мне посчастливилось услышать песни Татьяны Кавановой и увидеть её саму в роликах Интернета; чудная певица, женщина необыкновенной красоты, она сразу покорила меня своим талантом. И сама она, и аккомпанемент – гитара и аккордеон, – сопровождавший её вокал, были просто ошеломительны. Аккордеонист заколдовывал виртуозностью игры.
Мне захотелось овладеть и этой ручной гармоникой, о чём я и поведал своей матери.
– Валюша, у нас нет денег на дополнительное музыкальное образование для тебя, – смущённо ответила она. – Иначе с радостью выделила бы. И на покупку аккордеона, разумеется.
Моя мать была учительницей русского языка и литературы в средней школе, и её более чем скромной зарплаты хватало только на оплату коммунальных услуг и довольно ограниченное, а временами просто скудное пропитание. И на дешёвую одежду, в которой только что не стыдно было находиться в школьном коллективе и вообще среди людей. Дабы выйти из затруднительных денежных обстоятельств, мать круглый год занималась репетиторством.
Ладно, нет так нет. В ту пору я уже был четырнадцатилетним подростком, и с наступлением лета устроился по объявлению на сезонную работу в «Ольминские кущи» – поместье Вениамина Шабалина, одного из самых известных фермеров района, в его плодовом саду.
Одних только грушевых и яблоневых деревьев у Шабалина было шесть тысяч, так что пахать нанятым людям приходилось через край. И мне тоже. Нередко от рассвета до вечерних сумерек. Без каких-либо скидок на возраст.
Зато при окончательном расчёте я получил столько, что хватило на приобретение бэушного аккордеона и годовой курс обучения. И ещё осталось на непредвиденные расходы. А они тут как тут.
В начале сентября, когда я возвращался домой после занятий в музыкальной школе, меня избили двое парней. Встретили на безлюдной парковой аллейке и отвалтузили.
Но сначала они потребовали денег. Я только успел сказать: «Ещё чего!» – как тут же был свален ударом кулака. После чего началась обработка ногами. В заключение парни обшарили мои карманы, изъяли всё ценное, что в них имелось, и с тем удалились.
Побои были настолько серьёзны, что я не сразу смог подняться. Домой явился с разбитым в кровь лицом, с многочисленными синяками и в грязной и порванной одежде.
– Валя, что случилось? – спросила испуганная мать. – Кто тебя так? Кто-то из ребят? Скажи мне, я поговорю с их родителями!
– Не знаю, мам, – ответил я, еле шевеля распухшими пораненными губами. – Раньше я их не видел, они не из нашего квартала.
Через два дня я пришёл в секцию рукопашного боя. Тренер Сергей Александрович Аринин спросил, каким видом спорта я занимался до этого.
– Никаким, – ответил я со стыдом, – только музыкой.
– Музыка и рукопашный бой – плохо совместимые вещи, – участливо сказал Аринин. – Ну да ладно. Пройди медкомиссию и пожалуйста, занимайся. Только занятия у нас платные.
– Хорошо, – с радостью сказал я, ободрённый его доброжелательностью. – Деньги у меня есть. Летом заработал.
– Что же заставило тебя прийти к нам? И откуда такой фингал под глазом?
Я всё рассказал. И добавил:
– Не хочу дрожать от страха перед шпаной. И снова быть избитым.
– Это правильно, – сказал Аринин, одобрительно потрепав меня по голове. – Настоящий мужчина должен уметь постоять за себя и своих близких.
В его секции я провёл четыре года, неплохо овладев навыками единоборства и развившись физически. Трижды становился победителем на областных соревнованиях. Но победы эти были много позже.
До того меня снова повстречали те двое. Чтобы избить и ограбить. Только они не знали, что я несколько месяцев отзанимался у Аринина и вполне был готов к уличной драке и в боевом отношении, и психологически. В общем, дал я им обоим как следует, полностью расквитавшись за прошлое своё унижение. Под конец я просто катал их ногами, поочерёдно нанося удары и тому и другому и не позволяя подняться с асфальта. Оба харкали кровью и ползали передо мной на коленях, умоляя о пощаде.
– Как звать-то хоть вас? – спросил я их уже по окончании воспитательной процедуры.
– Я Слава Ерманков, – сказал более рослый и крепкий парень. – А он, – кивок на подельника, – Антон Савкин.
– Так вот, запомните, Антон и Слава, теперь я буду бить вас всякий раз, как вы попадётесь мне навстречу. Ясно вам?
– Ясно! – понуро ответили они в унисон, кивая головой и избегая моего взгляда.
После оба всегда обходили меня далеко стороной, не считая одного случая годом позже. Этот Ерманков всё никак не мог угомониться, непременно ему хотелось учинить надо мной расправу и восстановить своё прежнее авторитетное положение среди пацанов.
В общем, встретил он меня уже с четырьмя своими дружками. Только Савкина среди них не было; как я понял, не хотелось ему заново испытывать судьбу. А я к моменту предстоявшей разборки ещё больше поднаторел в рукопашном бое и даже приз получил в городском юношеском турнире.
Ерманков со товарищи хотели меня окружить, но я отступил к стенке гаража, за которым мы сошлись, и со спины мне никто не угрожал. На секции мы выступали и в поединках, и против нескольких противников, навык у меня был, и я довольно уверенно раскидал всех пятерых, а зачинщику вывихнул левую руку, и он с воем упал на землю.
– Запомни, – сказал я, помогая ему встать на ноги, – в следующий раз сломаю обе руки, поверь на слово – не пожалею, – и обратившись к его корефанам, добавил: – А вы кыш отсюда, пока я ещё вам не навалял!
На этом наше подростковое противостояние закончилось.
Игре же на аккордеоне я учился вплоть до окончания средней школы. Кроме того, я умел и любил петь. Часто аккомпанируя себе. В шестнадцать лет у меня закончилась ломка голоса, и он стал как у…
– Честное слово, ты поёшь не хуже Карузо, – говорил Василий Иванович, прокуренный старичок лет шестидесяти, мой учитель по аккордеону. – И неповторимый тембр, и приятное баритональное звучание с переливными теноровыми верхами – всё чуть ли не одно к одному! Тебе обязательно надо учиться вокальному искусству.
С той поры ко мне и пристало прозвище Карузо.
Мало того, я мог не только шансонировать своим, данным природой голосом, но и подражать известным певцам, как баритонам, так и тенорам.
Сию особенность моего разноголосья моя мать заметила, ещё когда мне было всего четыре года. В тот базарный день мы с ней были на рынке, я услышал крик козлёнка, выставленного на продажу, и сразу в точности повторил его тонкое пронзительное меканье.
Мать сильно удивилась, а по возвращении с рынка попросила исполнить чириканье воробьёв и пение соловья, раздававшиеся в зелёных кронах деревьев за тыльным окном нашего дома. Я безошибочно воспроизвёл все птичьи голоса, и мать прямо-таки была поражена моей переимчивостью.