- -
- 100%
- +
И много было ещё чего; за одним номером немедленно следовал другой, не менее захватывающий.
Я сам был непосредственным участником нескольких из них. Ездил на велосипеде по потолку и просто шагал по нему вдоль и поперёк или по всему верхнему периметру зала. Затем, обретя временную способность к левитации, пролетал в какой-нибудь паре метров над головами зрителей и пачками разбрасывал стодолларовые ассигнации Соединённых Штатов и тысячные – банка России.
Многие, очень многие упрятывали в карманы денежные знаки, сваливавшиеся прямо в руки, но никто не побежал в буфет покупать что-либо. Здешняя публика, в отличие от булгаковской, была более чем пресыщена жизнью, не знала счёта деньгам и ей было лень подняться из кресла и покушать на дармовщину.
После антракта дон Кристобаль непонятно зачем и совершенно не в кон с неудержимым восторгом вдруг принялся расхваливать устроенное им лицедейство, подчёркивая эффектность и необычность того или иного номера. Но и этого ему показалось мало, и он обратился ко мне за поддержкой. Я без всяких околичностей ответил, повернувшись к зрителям, что оно не несёт в себе здорового нравственного начала, что сцены, когда звери поедают друг друга, а также разбрасывание денег омерзительны и способны только ещё больше развратить присутствующих, которые в большинстве своём и так не очень хороши.
– Согласны ли вы с нашим недорослем? – громовым голосом крикнул испанец, так же обращаясь к залу.
– Нет, нет, не согласны! – донеслось из рядов. – Он негодяй, и сам не знает, что говорит!
– Значит, он лжёт?
– Конечно, конечно, лжёт!
– А что следовало бы сделать с лжецом?
– Да открутить ему голову, и дело с концом!
Дон Кристобаль приблизился ко мне – глаза его горели зловещим дьявольским огнём, – схватил за голову и на два счёта открутил её.
Признаться, я не почувствовал боли, меня только шокировало, что на такое способен человек, которого я начал было считать своим другом. Я смотрел на него широко распахнутыми немигающими глазами, и такими они оставались до конца представляемого номера.
Оторвав мне голову, он схватил её за волосы, размахнулся и швырнул в зал, далеко в промежуток между рядами стульев. Голова глухо ударилась о пол, покрытый светло-лазурным, под цвет морской волны, половиком, и покатилась дальше по проходу, оставляя многочисленные убывающие следы крови.
– О, ассистент! – возопил испанец, простирая руки. – Что вы можете сказать о моём поступке!
– Только то, – прошептал я в наступившей мёртвой тишине; шёпот опять-таки разнёсся по всему залу, – что он предательский. Вероломство – самое подлое дело, презираемое всем родом человеческим. На него способны только выродки, наихудшие отбросы общества гомо сапиенса.
– Выходит, я подлец, выродок, наихудший в этом зале! – прогремел дон Кристобаль, и его голос эхом пронёсся по каждому закоулку здания и вырвался далеко на улицу, отчего непосвящённые прохожие недоумённо останавливались на полушаге. Великий актёр прошествовал по сцене, топая по кровавым лужам, оставшимся после гибели зверей, и разбрызгивая красные капли.
Многочисленный зал привык видеть бесконечную резню и кровь на экранах телевизоров, в фильмах и разных игровых ужастиках. Но сейчас действие происходило наяву, и человека убили страшным изуверским способом. Можно было сосчитать не один десяток зрителей, которые были потрясены до глубины души и закрывали глаза, чтобы не видеть этот ужас. К сожалению, ещё больше было тех, которые предпочли досмотреть до конца, чтобы вполне насладиться фортелем, отмоченным главным организатором циркового представления.
Не ограничившись содеянным, испанец оторвал от моего туловища одну руку, затем другую и поочерёдно отправил в тот же проход. Затем, хлебнув крови, хлеставшей из зияющей шейной раны, схватил остатки тела за ноги, раскачал из стороны в сторону и пустил следом. Туловище шмякнулось рядом с головой.
Зал онемел. Никто не мог или не смел сдвинуться с места. То, что творил на сцене распоясавшийся демон, превосходило самое уродливое воображение.
– Ну-с, вы довольны? – снова возопил испанец, ощерив окровавленную огнедышащую пасть. – Теперь не жалеете, что ухнули такие деньжищи на этот презренный сеанс!?
Зрители продолжали хранить немое молчание. Несомненно, все были потрясены и напуганы. Не прозвучало ни слова критики из страха навлечь на себя ещё больший гнев непредсказуемого артиста.
Дон Кристобаль взмахнул рукой, и отдельные части моего тела вновь как бы ожили, зашевелились, поползли навстречу друг другу и соединились между собой в нужных местах в единое целое. Я встал, сделал несколько судорожных движений, избавляясь от неприятных ощущений, и как ни в чём не бывало направился к сцене.
Оказавшись рядом с великим чародеем, я повернулся к залу, послал воздушный поцелуй и чётко и громко произнёс:
– Браво! Аплодисменты, дамы и господа!
И зал взорвался бурей оваций.
После ещё нескольких сногсшибательных номеров ведущий объявил:
– А сейчас заключительная, самая эпатажная эскапада. Вы, вероятно, читали в объявлениях, что после окончания представления присутствующих в зале наградят фантастически интересными подарками. Мы с моим ассистентом, – он показал на меня, – верны своему слову.
Дон Кристобаль окинул внимающий зал продолжительным оценивающим взглядом.
– Все присутствующие здесь, все, без исключения, богатые люди, практически ни в чём материально не нуждающиеся. Но мы хотели бы предложить такое, отчего даже вы не сможете отказаться.
Он подвёл меня к краю сцены.
– Взгляните на этого молодого человека. Видите, как он одет? Совершенно очевидно, что одет он кое-как, фактически, он просто прикрыл своё тело первым подвернувшимся под руки более-менее подходящим барахлом. Многие из вас думают, мол, уж я-то одет с большим вкусом. Но так ли это на самом деле? Давайте посмотрим, что может сделать с человеком правильно подобранное платье.
Испанец проводил меня за ширму, появившуюся вдруг в глубине сцены, щёлкнул пальцами, и в одно мгновение на мне оказался прекрасный чёрный костюм. На галстуке засиял бриллиантовый зажим, обшлага белоснежной рубашки были застёгнуты бриллиантовыми запонками, а на среднем пальце правой руки вырос золотой перстень с вправленным в него продолговатым рубином.
В большом зеркале, неожиданно оказавшемся передо мной, я увидел не просто со вкусом одетого парня, а необыкновенной красоты принца из волшебной страны. Никогда, даже в самых сокровенных мечтах, не предполагал я, что могу выглядеть столь впечатляюще. Со мной произошло ещё большее превращение, чем с главным героем кинофильма «Господин 420», когда, избавив от затёртого пиджака, его облачили в то, что носили в те времена только самые великие из избранных, то есть первейшие судьи или раджи.
Дон Кристобаль еще раз подвёл меня к краю сцены, и по залу прокатился тонкий всплеск восторженных женских голосов.
– Ваши теперешние одеяния останутся при вас, – сладко проворковал чародей. – Мы аккуратно уложим их в специальные коробки, и любой желающий сможет забрать своё.
После нескольких минут нерешительности, публика по одному, по двое, затем густыми вереницами устремилась на сцену, которая мгновенно оказалась огороженной дополнительными большими ширмами – одна для женщин, другая для мужчин. Возле них уже вовсю хлопотали молодые обольстительные девицы с аккуратными полукруглыми грудками под воздушными почти прозрачными лифчиками и в мини юбках.
– Граждане ольмапольцы, что вы делаете, опомнитесь! – донёсся вдруг из кресел тонкий взволнованный голос. Я увидел одинокую напряжённую фигурку девушки. Это была Зина, дочь предпринимателя Тимошина, владельца «Мясного подворья». Предприятие это занималось изготовлением колбас, ветчины, корейки, буженины и других мясных изделий.
Мне довелось однажды видеть эту мамзель в открытом автомобиле, и один из прохожих назвал её имя.
Зинаида явилась на представление вместе со своим братом Леонидом. Сейчас он сидел рядом с сестрой – мрачный и безмолвный.
– Опомнитесь, граждане! – повторила девушка. Она привставала на цыпочки, словно из боязни, что мало кто заметит её. – Всё, что здесь происходит, одно к одному повторяет действие из «Мастера и Маргариты»! Сейчас вас оденут, а потом вы останетесь голыми. Не позорьте себя, товарищи!
– Тамбовский волк тебе товарищ! – хохотливо послышалось в ответ. – Заткнись, дура, без тебя знаем, что делаем!
Напомню, что представление во Дворце культуры снимали видеокамеры местных телеканалов. Поэтому каждый желающий, а таких, как выяснилось позже, оказалось абсолютное большинство, затаив дыхание, созерцал по телевизору всё в доскональности.
Короче, в течение непродолжительного времени вся публика, за исключением младших Тимошиных и двух-трёх десятков других участников зрелища, преимущественно среднего возраста, была переодета и блистала роскошными платьями и редкостными бриллиантами.
Наконец я объявил, что спектакль окончен, и, пожелав удачи, мы распрощались со зрителями.
Народ повалил к выходам, и когда все оказались под открытым небом, видеокамеры засняли, как одежда на золотой молодёжи вдруг растаяла и люди остались в чём мать родила. Поднялось много визгу в сопровождении улюлюканья и диких радостных воплей, преимущественно с противоположной стороны улицы, оказавшейся заполненной многочисленными прохожими.
Обнажённые девицы, дамы, юнцы и джентльмены, прикрывая детородные органы коробками со снятыми ранее облачениями, со всех ног пустились к автомобилям, чтобы спрятаться от посторонних глаз. Но не успела голая толпа приблизиться к спасительным авто, как словно из-под земли навстречу выскочила не менее многочисленная ватага каких-то молодых ухарей с хлыстами в руках. Подобно казацкой лаве, с воем и свистом, угрожая физической расправой, сие нечестивое воинство погнало бедняжек в обратную сторону.
О-о, что тут началось!.. Были и слёзы, и истеричный хохот, и мольбы о пощаде. К счастью, несколько человек из обслуги Дворца культуры догадались распахнуть все двери по периметру здания, и обезумевшие люди за считанные секунды сумели скрыться в них от немыслимого позора.
Город, прильнувший к телеэкранам, заходился в хохоте, выл и катался по полу при виде столь необычной экстравагантной картины.
Что говорить, скандал получился грандиознейший.
– Для чего был устроен этот ужас? – спросил я у дона Кристобаля, когда автомобили всё же разъехались, и мы остались одни.
– Разве это ужас? – ответил он с какой-то нездоровой интонацией. – Это не более чем небольшая лёгкая разминка перед основными действиями, которые ожидают застоявшееся пиявочное болото под названием Ольмаполь! – и продолжил: – Нагая толпа, которую мы наблюдали, это ведь, мы уже говорили об этом, цвет нации, в скором времени она должна придти на смену своим отцам, стоящим сейчас у руля власти! Вот все и увидели, что за персоны будут управлять городом уже завтра и можно ли от них ожидать чего-нибудь конструктивного. В несколько сфокусированном виде была лишь показана голая правда о порочности, духовной ущербности отпрысков власть имущих, а значит, и самой нынешней власти, только и всего.
Я не знал, что ему возразить. Сцены с участием раздетых людей были тошнотворны, и меня саднила мысль о непосредственной причастности к ним. Но и не признать справедливости слов испанца было невозможно.
– Пусть бы эта власть, – рассуждал тем временем мой амиго, – только жрала в три глотки, накручивала на себя немыслимые одеяния, покупала сверхдорогие автомобили и особняки и сходила с ума в придумывании всё новых, ещё более диковинных развлечений! Но она развращена до мозга костей, не способна грамотно руководить обществом, тормозит его развитие, и, если ничего не изменить, страна окончательно отстанет от остального мира. Вы, Аркадий, и сами это знаете.
Конечно, я знал. И не только я – все знали и кожей чуяли, что власть растлена насквозь и ни к чему путному не приведёт.
– Да одна только зияющая пропасть между богатейшими и беднейшими слоями населения – уже тормоз! Одни не способны к эффективной деятельности из-за непомерной пресыщенности и незаконности приобретений. Другие не хотят производительно работать потому, что отсутствует достаточный материальный стимул. Возразите, если я неправ!
– Мне нечего оспаривать. Под вашими словами можно только подписаться… Но скажите, откуда взялось столько молодчиков с хлыстами? Тех, которые погнали зрителей от автомобилей?
– Это мои верные сподвижники. Они нам ещё понадобятся. Не думайте пока о них; сделав своё дело, эти ребята вернулись в места, где им и надлежит находиться до времени.
– Почему для искоренения дурных нравов и прочего негатива выбран именно Ольмаполь? – спросил я у дона Кристобаля в другой раз, дня через два или три. Все эти трое суток из головы у меня не выходило это чертячье цирковое шоу. – Разве на ваше запараллелье неблагоприятно действует он один? Во многих других местах нашей страны обстановка ничуть не лучше! Где-то не просто застой, а полное разложение общественных отношений.
Физиономия типа, маячившего передо мной, исказилась прямо-таки до неузнаваемости.
– Вы не правы! – сказал он с кривой ухмылкой. – Раз есть общество, значит, существуют и внутриобщественные отношения. Под полным разложением вы имеете в виду своеобразное применение общероссийских законов в угоду местным понятиям, которое встречается сплошь и рядом и которое можно охарактеризовать несколькими словами – феодализм в его наихудших вариантах.
– Пожалуй, так.
– Наконец-то дошло. А по поводу выбора Ольмаполя… Представьте себе крупный необработанный алмаз в руках мастера-ювелира, занимающегося изготовлением бриллиантов, – сказал испанец. – Прежде чем приступить к гранению, ему надо расколоть этот драгоценный камень на несколько более мелких. При этом он не будет колотить по нему как попало. Сначала ему предстоит провести тщательные расчёты для нахождения нужной точки и ударить только по ней, а не где-нибудь в другом месте. И тогда опытный мастер получит два, три, четыре камешка достаточно правильной формы. Нечто подобное и с Ольмаполем. Это та точка, на которую следует воздействовать, чтобы получить ожидаемый результат.
– И воздействие на точку аукнется…
– Не только по стране, но и по всей планетарной человеческой сфере, в том числе и параллельной.
Кстати сказать, от продажи билетов на то цирковое шоу, за вычетом затрат на рекламу, аренду зала и налога в пользу государства на руках у нас оказалось несколько миллионов рублей. Двадцать тысяч дон Кристобаль выдал мне на повседневные расходы, сколько-то, не очень много, взял себе, большую же часть отложил про запас на «производственные» нужды.
Глава седьмая. Мандариновый рай
С особым интересом мой испанец изучал саму почву, на которой поднималась и крепла «золотая» недоросль.
У меня же давно было собственное, подкреплённое многолетними наблюдениями и достаточным количеством фактов мнение об этой плодородной непаши, мирке, государстве в государстве, эдеме на земле – названий мандариновому раю, обособленному от остальной части жителей города, можно придумывать великое множество, и все они будут достаточно точны. Ибо этот рай так же многогранен, как и определения для него.
Конечно, основатели его, я имею в виду всё тех же чиновников, сиречь крапивное семя, были изрядно пополнены наиболее зажиточными из предпринимателей, а также различными людьми в погонах с крупными звёздами и легализованными и не очень лидерами организованной преступности. Словом, всеми, кто обладал властью, сидел на хлебных местах и располагал тугой мошной.
Внешними атрибутами представителей ольмапольской высшей касты, несомненно, были роскошные особняки и дорогие иномарки – «майбахи», «мерседесы», «роллс-ройсы», ретроавтомобили и прочие штукенции на колёсах. Ну а что за данным своеобразным фасадом таилось, непросто было представить даже при самой буйной фантазии.
Впрочем, таилось так много, что очень часто не вмещалось, то и дело выпирало наружу и становилось достоянием народной молвы. Здесь и всевозможные коттеджи, и дачи, и многочисленные квартиры как в Ольмаполе, так и в самой первопрестольной, виллы в Подмосковье и на Черноморском побережье, опять же просторные квартиры, дома, замки и земельные участки в Великобритании, Австрии, Франции, Италии, Испании, Монако и других европейских странах.
Про счета в зарубежных банках и наличку в виде штабелей денежных купюр, золотых слитков и прочей «драгоценной мишуры» молва не очень распространялась потому, что до поры до времени этот пласт собственности оставался под покровом особой чрезвычайной секретности. Но только до поры.
Наши подьячие из кожи лезли, стремясь дотянуться до уровня своих московских коллег, и немалому числу это вполне удавалось.
Когда столичные функционеры приезжали комиссией для тех или иных проверок, их встречал такой радушный приём, такие роскошные изобильные застолья плюс всевозможные забавы на лоне природы или в специальных дворцах, что они только головой качали и разводили руками – с подобной пышностью им не доводилось сталкиваться ни у себя дома, ни заграницей.
Да почему бы и не встретить достойно хороших гостей, коли есть чем и на что?!
Побывал у нас как-то проездом и Демидов, в те годы главный кремлёвский начальник. Собственно, непосредственно в Ольмаполь он не заглядывал, и получилось, что напрасно местные штатгальтеры почти месяц подновляли центральные дороги и белили бордюры.
Демидов на вертолёте приземлился в посёлке Новоказачково, что в тридцати километрах от города, видимо, с целью узнать, как у нас развивается сельское хозяйство. Ко дню его приезда там тоже всё красили и скоблили и среди прочего, какой только живности не привезли! Со всего региона собирали, даже верблюдов из областного зоопарка доставили, должно статься, хотели показать, как наше животноводство в гору идёт.
– Вам тут только бегемотов не хватает, – сказал тогда наивысший эпарх.
Не пойми зачем человек приезжал! Полюбоваться очередной потёмкинской деревней? Стоило ли, однако, за этим переться за тысячи километров?
Если же действительно хотелось воочию узнать, в каком состоянии село, то достаточно было приземлиться в соседней Петровке. Там к его приезду никто не готовился, и по старым неказистым домишкам и раскуроченным бывшим колхозным фермам и машинотракторным станам сразу бы всё и увидел.
Рассказывали, что прежде чем отбыть в Москву, Демидов сколько-то времени провёл в пансионате «Ольмятичи», в том самом, который на левом берегу Ольмы. Очевидцы говорили ещё, что для него организовали ловлю огромной белуги и будто он сам участвовал в процессе поимки.
И поймали ведь! Шестидесятилетнюю самку, старушку весом восемьсот килограммов и длиной около четырёх метров. Одна только икра в ней потянула на центнер с лишним.
Ой, что тут было! Сколько криков и поздравлений прозвучало в адрес главного ловца!
А уха какая знатная получилась! Жирная, наваристая, запах-то ветерком аж до другого берега реки доносило. Да как она хорошо пошла под охлаждённую хлебную самогоночку, собственноручно выгнанную знаменитым местным артистом и режиссёром, любимцем властей Кругловым, в ту пору владельцем «Ольмятичей»!
Все наелись: и Демидов, и его свита, и пансионная обслуга. Собакам и то хватило. И в Москву ещё сколько-то сот килограммов отправили.
К нам любили приезжать. Однажды прикатил замглавы демидовской администрации, некто Бычков. Сначала они с мэром города Федотовым где-то до пяти вечера один на один застольничали, какие-то вопросы государственной важности решали.
Потом человек, отвечавший за застолье, спрашивает, мол, какое блюдо желаете на завтрак?
– А что вы можете приготовить? – спросил Бычков.
– Всё, что пожелаете, – ответили ему.
– Всё?
– Всё.
– Ну так хочу, чтобы приготовили блюдо из судака. Да не из какой-нибудь тухлятины, а из живого, чтобы я видел, как он жабрами шевелит!
– Хорошо-с, – ответил кремлёвскому гостю мемендар, – привезём судака, запустим в ванну, и всё увидите.
– А не лучше ли нам, – сказал Федотов, – отправиться на рыбалку, да самим на завтрак и наловить?
– Какая рыбалка, скоро уж ночь на дворе!
– Об этом не беспокойтесь, – ответил градоначальник, – у нас для рыбной ловли всякое время суток годится.
Короче, поехали они ночью с профессиональными рыбаками в один ольминский затон. Там-то с лодки, используя направленный свет электрической фары, заряженной от аккумулятора, и стали ловить. Бычков на носу лодки с острогой в руках сидит, остальные на подхвате.
Вышли они на очень даже крупного полупроходного сазана-горбача. Килограммов за тридцать в нём было, и длиной примерно метр двадцать. Свет ослепил рыбину. Замер горбач, только плавниками поводит.
Ударил Бычков острогой, пронзил рыбу чуть ли не насквозь. Однако сазан – животное сильное. Рванул со всей моченьки, соскочил с остроги, только и видели, как кишки из распоротого брюха потащились. Не в то место, куда следовало бы, угодил московский начальник, не в хребёт, а сбоку; не было в нём рыбацкой сноровки, и сам он чуть не упал в воду от толчка.
Расстроились все, конечно. Но ничего, отпили по глоточку-другому коньячка из плоских фляжек, покурили дорогие заморские сигаретки, успокоили расходившиеся было нервы и продолжили ловлю. Бычков в азарт вошёл, первый раз такое чудище чуть ли не голыми руками ухватил.
Скоро им ещё раз повезло. Навострил Бычков острогу сверху вниз и проткнул сазана со спины. Тоже знатная рыба оказалась. Вдоль хребта тёмная, а по бокам – чистое золото. Взвешивали потом – на шестнадцать с половиной килограммов потянула.
Каких только случаев не было. Об одном даже по центральному телевидению рассказывали. Без упоминания имён. Но мы-то знали, о ком речь.
Приехал тогда в Ольмаполь лидер проправительственной фракции Госдумы Бугаев.
Дело было в конце июня на заливных лугах, где после схода весенней ольминской воды оставались многочисленные прозрачные бочажины. Вот на этих угодьях заезжий бугай и ловил нашу рыбку.
Больно уж его подивило орудие промысла – самодельный алюминиевый бочонок без днища с ручками по бокам. Суть процесса в том, что рыбак в болотных сапогах просто переходит по затопленному лугу с места на место и резко ботает бочонком в неглубокую воду то здесь, то там, упирая его в почву и стараясь накрыть отчётливо видимую добычу. Хвать, а в бочонке уже и рыба забилась. Остаётся только или руками её ухватить или сачком поддеть.
В ту весну много рыбы на луга на нерест зашло. Бугаев всё ловил и ловил, никак остановиться не мог, такой, значит, в нём пыл появился. С центнер, наверно, набагрил. Подлещик, щучка, белый амур, крупный окунь, карась и даже сазан – такова была его добыча.
И всё-таки, рыбалка – это тихое дело, а вот охота на дикого зверя – громкое.
Кроме всего прочего, в Ольмапольском районе имелись довольно обширные заповедные леса, примыкавшие к отрогам Ольминских гор, где водилось немало живности. Вот её-то, эту живность, чернильные души и отстреливали. Валили кабанов, лосей, оленей. Случалось, добывали и медведя. Ну на последнего просто так, в открытую, не выходили, рисковое всё-таки дело. А вот с вертолёта несколько «мишек», восемь или девять, точно уж не помню сколько, только за один год оприходовали.
Больше всего ольмапольцам запомнился случай с охотой на горных архаров, водившихся на скалистых предгорьях Кош-Ольмача, в которой участвовал полпред российского президента в Госдуме Косолапкин. Горные архары эти, между прочим, занесены в международную Красную книгу и Красную книгу России как редкое животное с постоянно убывающей численностью. Охота на них была под абсолютным запретом.
Но российские законы писаны для простых смертных, а для высоких сановников они не более чем сортирная бумажка при случае.
Короче, полетел новоявленный московский гость на вертолёте охотиться на бедных архаров. В тёплой компании местных мандаринов. Не прошло и получаса, а на их счету уже было четыре или пять краснокнижных животных, крупных, килограммов по сто восемьдесят. Однако этого количества им показалось мало, и охоту было решено продолжить.
На беду или на счастье, это опять уж для кого как, вертолёт зацепился лопастью за гору при попытке захода для зависания. И потерпел крушение. Как раз в то мгновение, когда Косолапкин уже прицелился в очередную свою жертву.
Но, видимо, Бог пожалел горного барана. А браконьеров не пожалел. При крушении, кроме Косолапкина, насмерть разбились вице-премьер правительства области, председатель комитета области по охране животных, сотрудник аппарата Госдумы и несколько членов экипажа вертолёта. Лётчиков, конечно, жалко, они народ подневольный, а что касается чиновников, то туда им и дорога. От них все наши беды.
Я был вне себя от радости, что им крышка настала. На душе такая благодать разлилась – словно боженька по ней босичком пробежал! Да для всего Ольмаполя тогдашний день великим праздником выдался, радовались и стар и млад.