О том, Кто Есть. Часть 4. Откровение и христианство
- -
- 100%
- +
Сходный вопрос возникает при анализе рассказов об Моаве и Эдоме. Здесь особенно интересно, что археология последних десятилетий значительно усложнила старую картину, согласно которой южная Трансиордания долгое время оставалась практически без развитых политических структур.
Исследования медеплавильных центров Вади-Файнан показывают интенсивное производство меди уже в раннем железном веке, примерно в XII-X веках до н. э. Работы Томаса Леви и его коллег связывают это производство с местными племенными группами и допускают связь с формированием раннего Эдома.
Это не доказывает существование именно того централизованного Эдомского царства, которое описывает более поздняя библейская литература. Но это существенно ослабляет слишком простую картину, согласно которой в X-IX веках южная Трансиордания была лишь пустой периферией без сложной социальной организации.
Сам Финкельштейн в исследованиях южной степи Леванта признаёт существование в раннем железном веке местных политических образований в районе Моава и северного Негева. Он реконструирует довольно сложную политическую динамику этого региона уже в X-IX веках до н. э.
Следовательно, наличие Моава или Эдома в древних преданиях само по себе не является анахронизмом. Другое дело - вопрос о том, какую именно политическую структуру подразумевает конкретный текст и когда возникла его нынешняя литературная форма.
Кедариты, Кадеш-Барнеа и дальняя Аравия
Некоторые аргументы от анахронизмов особенно хорошо показывают необходимость осторожности. Например, в Бытии 25 упоминаются различные арабские племенные группы. Если конкретное название действительно становится внешне засвидетельствованным лишь в VIII веке до н. э., это может быть аргументом против датировки данного фрагмента вторым тысячелетием. Но это не обязательно аргумент против существования гораздо более древней традиции, в которую позднее было внесено актуальное для автора название.
Ещё более показателен Кадеш-Барнеа. Здесь современная археология прямо показывает, насколько опасно пользоваться слишком поздней датировкой без учёта стратиграфии. В собственной статье Финкельштейн пересматривает археологию Телль-эль-Кудейрата и признаёт наличие раннего поселения, относящегося к железному веку I, с датировками XII-X веков до н. э.; последующая фаза относится к железному веку IIA, начиная с конца X века. Крупная прямоугольная крепость действительно появляется позднее, во второй половине VIII века.
Поэтому корректно говорить не "Кадеш-Барнеа появился только в VIII-VII веках", а различать несколько археологических фаз: раннее поселение, затем более развитые сооружения и, наконец, позднюю крепость. Сам Финкельштейн в современной археологической работе это различие признаёт.
То же относится к южной Аравии. Саба и Мариб действительно демонстрируют развитие сложных политических и экономических структур, но точная датировка раннего Сабейского царства и отдельных сооружений остаётся предметом исследований. Например, ЮНЕСКО относит расцвет Сабейского царства в Марибском регионе преимущественно к периоду начиная с VIII века до н. э., тогда как более раннее развитие оазиса и ирригационных систем имеет более глубокую историю.
Следовательно, аргументы такого рода нужно проверять не по принципу "первое письменное упоминание = начало существования", а по всей совокупности археологических данных.
Из всего этого можно сделать более осторожный, но и более содержательный вывод. Сегодня мы не располагаем археологическим свидетельством, которое позволило бы сказать: "Вот Авраам, вот Исаак, вот Иаков". Поэтому утверждать прямую историческую доказанность патриархов нельзя.
Но столь же неоправданно утверждать, что патриархальные повествования целиком являются поздней литературной конструкцией VII-VI веков.Исследования Хенделя показывают, что некоторые элементы патриархальных традиций могут отражать весьма древние культурные воспоминания: древние представления о культе Эла, память о северной Месопотамии и аморейской среде, древние топонимы и некоторые особенности родовой структуры. При этом другие элементы явно относятся к более поздним периодам - например, память о конфликтах с арамеями, некоторые этнические названия и поздние географические ассоциации. Это хорошо соответствует модели постепенного формирования текста.
И здесь становится важной та модель, которую мы обсуждали в предыдущей главе. Если текст Пятикнижия действительно формировался из различных традиций и редакционных слоёв, наличие позднего элемента вовсе не означает, что вся традиция поздняя. Напротив, сама возможность различать слои позволяет объяснить, почему в одном повествовании могут соседствовать очень древние мотивы и элементы, отражающие политическую ситуацию железного века.
Именно поэтому документарная гипотеза и её современные варианты представляют интерес для нашей темы. Однако их нельзя превращать в догму. Классическая модель J-E-P-D, связанная с последовательностью Яхвиста, Элохиста, Жреческого кодекса и Девтерономиста, представляет собой одну из моделей реконструкции происхождения Пятикнижия. Современная библеистика предлагает и другие модели, а датировки отдельных источников продолжают обсуждаться.
В частности, сам Финкельштейн не принимает простую картину, согласно которой всё библейское повествование было создано одним автором в VII веке. Его исследования предполагают длительное развитие традиций. В статье о патриархальных повествованиях Финкельштейн и Рёмер реконструируют несколько стадий развития материала об Аврааме, включая ранние южные традиции, последующее объединение северных и южных преданий и более поздние редакционные слои.
Поэтому противопоставление "Финкельштейн утверждает позднее происхождение - Фридман утверждает древнее происхождение" несколько упрощает реальную дискуссию. Существеннее другой вопрос: насколько древними являются отдельные традиции, лежащие за окончательным текстом?
Именно здесь аргументы от анахронизмов имеют ограниченную силу. Они способны показать, что определённый фрагмент в его нынешней форме не может быть непосредственно современником описываемых событий. Но они гораздо слабее как аргумент против существования более ранней традиции.
Что можно заключить на данном этапе?
На сегодняшний день наиболее осторожная реконструкция выглядит следующим образом. К концу XIII века до н. э. в Ханаане уже существовала группа, известная египтянам как Израиль. Археологическая картина XII-XI веков показывает масштабное увеличение числа поселений в горных районах. Значительная часть населения, из которого позднее сформировался Израиль, вероятно, происходила из местной хананейской среды, хотя вопрос о смешении различных групп остаётся открытым.
Из этого местного населения постепенно формируется новая социальная и этническая идентичность. Она не возникает одномоментно и не может быть сведена к одному военному завоеванию. Израиль становится отдельным народом постепенно.
Патриархальные рассказы значительно труднее поддаются исторической проверке. Мы не можем археологически доказать существование Авраама, Исаака, Иакова или Иосифа. Однако это не означает, что все предания о них были созданы поздними авторами из ничего. Есть основания рассматривать патриархальные повествования как сложный сплав древних традиций, исторической памяти, фольклора, этнического самосознания и более поздней литературной переработки.
Таким образом, археология пока не даёт нам основания сказать: "Бытие доказано". Но она также не позволяет свести Бытие к простой поздней фикции.
И это различие будет принципиально важным для дальнейшего исследования. Историческая ценность библейского текста не является бинарной величиной. Один его элемент может отражать древнюю память, другой - железновековую политическую реальность, третий - редакцию эпохи изгнания, а четвёртый - богословское осмысление уже известных событий.
Поэтому следующими вопросами должны стать Исход, Моисей и формирование израильской религии. Именно здесь мы столкнёмся с ещё более сложным материалом: египетскими источниками, археологией Синая и Негева, Рамсесом, Питомом и Пер-Рамсесом, Кадеш-Барнеа, ранним культом Яхве и вопросом о том, каким образом из хананейского религиозного мира возник специфический израильский монотеизм.
Глава 5. Израиль и Ветхий Завет: Исход и Моисей.
Если возникновение Израиля в Ханаане можно достаточно уверенно проследить археологически начиная с конца XIII века до н. э., то следующий вопрос значительно сложнее: существовала ли за библейским рассказом об Исходе реальная историческая миграция из Египта? Именно здесь археологическая дискуссия становится особенно острой. С одной стороны, в Египте действительно существовали многочисленные группы населения западносемитского происхождения. Некоторые из них жили там поколениями, работали на египетских предприятиях или находились в зависимости от египетской администрации. Египетский контроль над Ханааном и постоянное перемещение людей между Ханааном и Египтом хорошо засвидетельствованы. С другой стороны, мы не располагаем египетским текстом, который сообщал бы о массовом выходе из Египта народа Израиля во главе с Моисеем.
Поэтому вопрос следует поставить точнее. Не "доказан ли Исход в том виде, в каком он описан в книге Исход?", а: существовало ли историческое основание предполагать, что за позднейшим библейским повествованием стояла реальная группа людей, связанная с Египтом и принесшая в Израиль память об освобождении и поклонении Яхве? Такой вопрос позволяет избежать как фундаменталистского требования буквального подтверждения каждой детали повествования, так и противоположной крайности, согласно которой отсутствие археологических свидетельств массового Исхода автоматически означает отсутствие какого-либо исторического ядра.
Связи между Египтом и Ханааном существовали задолго до появления Израиля. Египет был одним из главных политических и экономических центров Восточного Средиземноморья, а северо-восточная часть Дельты Нила постоянно взаимодействовала с населением Леванта. Особенно важным для библейского рассказа является период после изгнания гиксосов. Гиксосские правители XV династии происходили из западносемитской среды и контролировали значительную часть Египта во Втором переходном периоде. Около середины XVI века до н. э. Ахмос I захватил Аварис и ликвидировал власть гиксосов.
После этого египетская власть стала значительно внимательнее относиться к передвижениям населения между Египтом и Ханааном. В Новом царстве на северо-восточной границе Египта существовала система крепостей и пограничных пунктов, через которые проходили торговцы, военные, пастухи, рабы и различные группы кочевого населения. Поэтому сама идея людей, пытающихся пересечь египетскую границу в направлении Синая или Ханаана, совершенно не противоречит известной исторической обстановке.
Это, однако, ещё не подтверждает Исход. Оно лишь показывает, что географические и политические предпосылки такого события существовали.
Первое серьёзное затруднение для ранней датировки Исхода возникает уже в книге Исход. В Исх. 1:11 говорится, что израильтяне строили для фараона города Питом и Рамсес. Последний обычно связывается с египетским Pi-Ramesses - "Домом Рамсеса", царской резиденцией Рамсеса II в восточной Дельте. Город был создан и превратился в крупный политический центр именно в XIII веке до н. э., во время XIX династии.
Это создаёт очевидную проблему для традиционной ранней датировки Исхода примерно XV веком до н. э. Если название действительно отражает историческое название города, то рассказ значительно естественнее помещается в эпоху Рамсеса II, чем за несколько столетий до него. Египетские документы действительно свидетельствуют о существовании Pi-Ramesses в XIX династии.
Этот аргумент следует признать серьёзным. Однако из него необходимо сделать более ограниченный вывод, чем иногда делается. Он показывает, что нынешняя форма рассказа использует название, соответствующее эпохе Рамсеса II. Но это ещё не означает, что сама традиция об Исходе возникла в XIII веке, а тем более что она была целиком создана в VII веке. Древний рассказ мог передаваться в течение длительного времени, а позднейший редактор мог заменить устаревший топоним названием, известным его современникам.
Более того, возникает интересная обратная проблема. Если окончательная форма повествования была создана в VII веке, почему в ней используется название города, который к этому времени уже давно утратил своё прежнее политическое значение после переноса царской резиденции? Конечно, старые названия могли сохраняться в литературной традиции, поэтому это не опровергает позднейшую редакцию. Но тогда необходимо объяснить механизм сохранения древнего топонима. В любом случае аргумент от Pi-Ramesses гораздо надёжнее устанавливает исторический контекст, отражённый в нынешней форме текста, чем точную дату возникновения всей традиции об Исходе.
Финкельштейн обращает внимание и на египетскую пограничную систему. После изгнания гиксосов Египет поддерживал сеть крепостей и административных пунктов на северо-восточной границе. Египетские документы рассказывают о передвижении групп шасу - пасторального населения южного Леванта. В одном из документов XIII века чиновник сообщает о прохождении шасу через пограничную систему.
На этом фоне особенно заметно отсутствие упоминания Израиля до стелы Мернептаха. Египтяне достаточно подробно фиксировали происходившее на границе, и если бы огромный народ действительно покинул Египет и в течение десятилетий странствовал по Синаю, естественно было бы ожидать большего количества свидетельств.
Это действительно серьёзное возражение против буквального представления об Исходе как о массовом переселении огромного населения. Но оно не имеет такой же силы против небольшой группы. Если из Египта вышли несколько сотен или даже несколько тысяч человек, а затем присоединились к уже существовавшему населению Ханаана, археологический след такого события мог оказаться практически неуловимым.
В книге The Exodus: How It Happened and Why It Matters Ричард Эллиот Фридман предлагает отказаться от предположения, что из Египта должен был выйти весь Израиль. Согласно его реконструкции, из Египта могла выйти сравнительно небольшая группа левитов, которая позднее присоединилась к уже существовавшему населению Израиля. Вместе с этой группой в Израиль пришла память об египетском рабстве и освобождении, а также культ Яхве.
Это позволяет объяснить сразу несколько особенностей исторической картины. Во-первых, Израиль уже существовал в Ханаане к концу XIII века до н. э., как показывает стела Мернептаха. Поэтому нет необходимости представлять весь Израиль как народ, который только после Исхода появился в Ханаане. Во-вторых, археология действительно не обнаруживает следов многомиллионной миграции. Но небольшая миграция практически не обязана оставлять заметный археологический след. В-третьих, сама библейская традиция выделяет левитов в особую группу внутри Израиля.
Фридман обращает внимание прежде всего на египетские имена. Моисей имеет имя египетского происхождения, а некоторые другие важные персонажи, связанные с левитами, также носят египетские имена. Само по себе египетское имя ничего не доказывает: египетские имена могли использоваться людьми, которые никогда не покидали Ханаан. Однако концентрация подобных имён именно в левитской традиции представляет собой интересный вопрос, особенно если рассматривать её вместе с другими свидетельствами.
Гипотеза Фридмана поэтому не заключается в утверждении, будто археологи нашли следы всего библейского Исхода. Его утверждение гораздо скромнее: возможно, историческим ядром традиции был выход небольшой группы из Египта, после чего её опыт стал частью общей памяти Израиля.
Имя Моисей является одним из наиболее интересных элементов этой гипотезы. Его форма хорошо сопоставляется с египетским элементом ms или mose, связанным с идеей рождения. Аналогичный элемент присутствует в таких египетских именах, как Тутмос и Рамсес. Библейское объяснение имени через еврейский глагол "извлекать" может рассматриваться как народная этимология, возникшая уже внутри еврейской традиции.
Это, конечно, не доказывает существование самого Моисея. Однако в исторической реконструкции происхождение имени имеет определённое значение. Если традиция была создана полностью внутри железновековой Иудеи, возникает вопрос, почему центральному герою повествования было дано египетское имя.
Этот факт гораздо естественнее объясняется, если хотя бы часть традиции действительно связана с египетским прошлым.
Фридман соединяет этот аргумент с египетскими именами других левитов и предполагает, что именно левитская группа могла иметь египетское происхождение. Это остаётся гипотезой, но гипотезой, способной объяснить сразу несколько особенностей текста.
Особенно интересный материал дают папирусы Анастаси. Они не являются свидетельствами Исхода, но позволяют увидеть реальный мир египетско-ханаанейской границы XIII века до н. э.
Папирус Анастаси V содержит сообщение египетского чиновника, связанное с поиском двух беглых рабов. В тексте упоминаются пограничные пункты, включая Теку и Мигдол. Чиновник пытается выяснить, куда направились беглецы после пересечения пограничной системы. Документ показывает, что побег людей из Египта через восточную границу был вполне реальным событием, которое египетская администрация действительно отслеживала.
Ещё интереснее папирус Анастаси VI. В нём египетский чиновник сообщает о шасу из земли Эдом, которым разрешили пересечь пограничную систему и провести свои стада к водоёмам в районе Теку. Этот текст особенно важен для реконструкции исторической среды Исхода: египетская администрация действительно сталкивалась с группами из района Эдома, которые переходили границу вместе со стадами.
Но следует сохранять строгое различие между контекстом и свидетельством. В папирусе Анастаси VI нет Израиля и нет Моисея. Он не подтверждает Исход. Его значение состоит в том, что он демонстрирует существование именно той географической и политической ситуации, которая необходима для такого рассказа: египетской восточной границы, кочевых групп южного Леванта, передвижения людей и животных и постоянного контроля за пересечением границы.
Иными словами, египетские документы делают Исход исторически возможным, но не устанавливают его фактическое совершение.
Здесь гипотеза Фридмана становится ещё интереснее. Египетские источники Нового царства используют термин Shasu для различных пасторальных групп южного Леванта. В одном из египетских топографических списков встречается выражение, которое многие исследователи читают как "земля шасу Яхве".
Интерпретация этого текста остаётся дискуссионной, и поэтому использовать его как установленное доказательство нельзя. Но если чтение имени Яхве правильно, оно имеет огромное значение: имя Яхве оказывается связанным с южным регионом ещё до того, как Израиль становится хорошо засвидетельствованным государством.
Эта возможность хорошо сочетается с древнейшими израильскими поэтическими текстами, в которых Яхве изображается приходящим с юга - из Сеира, Эдома, Парана или района Мадиана. Уже в библейской традиции существует своеобразная память о южном происхождении Яхве.
Фридман соединяет эти данные с гипотезой о левитах. В его реконструкции первоначально существовало южное почитание Яхве, связанное с группами вроде шасу или мадианитян. Затем группа левитов, имевшая египетский опыт и связанная с Моисеем, принесла культ Яхве в Ханаан. Со временем Яхве был отождествлён с Элом, верховным богом западносемитского пантеона, и стал Богом Израиля.
Это уже не установленный исторический факт, а реконструкция. Однако она представляет интерес потому, что пытается объяснить одновременно египетские элементы Моисеевой традиции, южную географию раннего Яхве и особое положение левитов.
Особое место в аргументации Финкельштейна занимает география Исхода. Здесь необходимо разбирать каждый топоним отдельно, поскольку аргумент "город возник позднее - следовательно, весь рассказ поздний" далеко не всегда работает.
Питом обычно связывают с египетским Pi-Atum, "Домом Атума". Название имеет египетское происхождение, а археологическая проблема состоит прежде всего в идентификации конкретного города. Телль-эль-Масхута долгое время считалась одним из главных кандидатов, однако её основные археологические слои относятся к более позднему периоду. Другим кандидатом является Телль-эр-Ретаба в Вади-Тумилате, где обнаружены памятники эпохи Рамсеса II.Поэтому корректнее говорить, что одна из наиболее распространённых идентификаций Питома плохо соответствует XIII веку, а не что сам библейский Питом был доказанно создан только в VII веке. Археологическая идентификация древних топонимов редко бывает настолько простой.
С Мигдолом ситуация ещё интереснее. Египетское слово migdol означает укреплённый пункт или крепость. Подобные объекты существовали на восточной границе Египта уже в Новом царстве. Более того, папирус Анастаси V показывает существование Мигдола в пограничном контексте XIII века до н. э. Поэтому само название не может быть аргументом в пользу происхождения рассказа исключительно из VII века. Спорным остаётся лишь вопрос, какой именно Мигдол имеется в виду в конкретном библейском тексте.
Гесем также нельзя автоматически связывать с известным из более поздних источников именем Гешема. Необходимо различать название региона, личное имя и политическое образование. Без самостоятельного лингвистического аргумента нельзя просто утверждать, что библейское название возникло из-за кедаритского правителя VII века.
Таким образом, здесь особенно хорошо видна общая проблема аргументации от топонимов. Позднее письменное свидетельство названия не обязательно означает позднее существование самого места, а поздняя форма топонима не обязательно означает позднее происхождение всей традиции.
В Числах упоминается Эцион-Гавер - один из пунктов маршрута странствования Израиля. Археологическая идентификация этого места традиционно связывается с Телль-эль-Хулейфи в районе северной Акабской бухты. История этого поселения сложна, а датировки его различных археологических фаз неоднократно пересматривались.
В железном веке здесь действительно существовал важный центр, связанный с металлургией меди и торговыми путями. Но это не означает автоматически, что археологический объект железного века является именно той стоянкой, которую перечисляет Числа 33. Здесь опять приходится различать археологическую идентификацию и историческую интерпретацию текста.
Кроме того, сам список стоянок в Числах представляет собой отдельную литературную проблему. Его окончательная редакция могла быть поздней, но это не исключает сохранения более древнего географического материала. В документарных и редакционных моделях Пятикнижия подобное сочетание древней традиции и поздней обработки вполне ожидаемо.
Проблема Арада строится примерно по той же схеме. Археологические данные не позволяют обнаружить на Тель-Араде крупный город позднего бронзового века, который безоговорочно соответствовал бы образу ханаанского царя Арада в рассказе об Исходе. Это действительно создаёт трудность для буквального прочтения.
Но из этого не следует, что южная традиция об Араде была создана только в VII веке. В X веке регион уже находился в системе политических и торговых связей, что подтверждается археологическими и эпиграфическими данными. Позднейший автор мог переносить на более древнюю эпоху политическую географию, известную ему самому, но столь же возможно, что за названием стояла более древняя память о южных группах.
С Хешбоном возникает аналогичная проблема. Отсутствие крупного города именно в предполагаемую эпоху Исхода плохо согласуется с буквальным изображением могущественного царства Сигона. Однако оно не доказывает, что сама традиция о Сигоне возникла в VII веке. Позднейшая литература могла реконструировать древнюю историю через политическую карту, известную её авторам.
Поэтому археологический аргумент здесь должен формулироваться как аргумент против конкретной реконструкции событий, а не как автоматическое доказательство позднего происхождения всей традиции.
Главное возражение против массового Исхода остаётся очень сильным: археология Синая не показывает следов огромной популяции, которая должна была десятилетиями перемещаться по полуострову.