Ванька XI

Глава 7 Пациент

Садились мы на Ходынке.

Приземлились без проблем. Мягонько.

Тут уже автомобиль меня и сопровождающих ждал. Вот такой почёт мне выпал, как оперной диве какой.

За рулем авто – Степан Гиль. Ну, точно, с Самим беда случилась…

Раньше Степан Казимирович императрицу Александру Федоровну возил. Кому попало такое не доверят. После известных событий к Предсовнаркома его прикрепили. Ещё и револьвер выдали, защищать вождя в его обязанности входило.

Входило-то входило, а когда Яшка Кошелек на Владимира Ильича и сестру его напал, что-то револьвер Степан из кармана не достал и стрелять не начал. Отобрал тогда Яшка у вождя документы, бумажник и браунинг. Хорошо в заложники вождя не взял или не застрелил его. Простил его Ильич. Казимировича. Про этот случай в Москве живенько так судачили…

Чекисты, конечно, Кошелька и его подельников вычислили и уничтожили, всех их в безымянной могилке прикопали. Браунинг Ленину вернули. При Яшке ещё и его дневник нашли. Писал он, что не разобрался на месте, кого ограбил. Сожалел очень бандит, что не пристрелил Ленина.

– Добрый день, Степан Казимирович, – вежливо поздоровался я с водителем.

Гиль не соизволил мне так же ответить, только своими усами пошевелил.

– Садись. Сколько ждать уже можно…

Во как… Ну, большой человек… Что тут скажешь.

Лимузин Delaunay-Belleville 45 промчался по московским улицам – разбегайся народ. Машина – зверь. Ранее им император Николай Александрович пользовался.

До недавнего времени у вождя Turcat-Mery был, но угнали его. Тут дорогие авто частенько воровали, перегоняли в Финляндию. Там уже их умельцы разбирали по винтику и в Европу как запчасти продавали.

Машинка угнанная тоже была с историей. Прежним её почётным пассажиром являлся министр-председатель Временного правительства Александр Керенский, а до него автомобиль принадлежал Великой Княжне Татьяне, старшей дочери Николая Александровича.

Я машинами интересовался. Это у меня ещё со знакомства с князем Александром Владимировичем пошло. Ну, а после спасения императора, даже на этом Delaunay-Belleville 45 как-то меня прокатили. На награждение привезли. Эх, когда это и было… Вроде, и годочков-то с того момента не много прошло, а сколько всего в них уместилось. Вот и опять я на этом авто я еду. Уже к другому первому лицу России.

Вот и Кремль. Опять меня вели по каким-то коридорам, лестницам, переходам…

В комнате без всякого обозначения на дверях меня встретил Залманов.

– Вот результаты сквозного просвечивания…

Как же так мой пациент поломаться умудрился?

Случай не простой…

Без моего аппарата, уворованного у Гавриила Абрамовича, тут точно не обойтись…

– Сколько времени с момента перелома прошло?

Залманов ввел меня в курс дела.

– Пациент капризный, особенный…

Ну, про это я уже осведомлен.

– Не удивляйтесь, Иван Иванович. Для подобных случаев у нас все специалисты на учете. И здесь, и там… Это – давно сложившаяся практика.

– Понял…

Я само-собой про такое и не знал раньше. Не приходилось как-то на высший уровень пациентов залетать.

– Думаю, ничего Вам объяснять не надо. Операционная готова, пациент – тоже.

Эх, избави нас Господь от таких пациентов…

Зря Залманов на Самого наговаривал. У меня и похуже подопечные попадались. А, оборудование и всё прочее тут… лучше не бывает. Виден серьезный подход и вдумчивое отношение к делу.

– Пока тут жить будете. Выход из медблока запрещен. Всё необходимое Вам по первому слову будет предоставлено.

Сам Залманов медикаменты не очень любил. Путь к исцелению своим пациентам пробивал несколько другим образом. Больше на жизненные силы подопечного надеялся и активировал их. Получалось у него, надо сказать, хорошо.

Сормах меня, наверное, уже потерял. Осталась дивизия без руководителя медицинского обеспечения…

Понятное дело, ему ничему о мне не сообщили. Может, похоронил он уже меня.

Медблок прямо за рабочим кабинетом Владимира Ильича находился. А, что – удобно. Случись что, медицина рядом. Постоянно там доктор присутствовал и хорошо подготовленный средний медицинский персонал. Мне тоже место выделили. Когда я не занят со своим пациентом был, то новинки медицинской литературы штудировал. Проводил время с пользой. Сидел тихонько, как мышка. Не мешал вождю работать. Тот книгами, бумагами какими-то обложился, писал, переписывал, правил…

Когда вождь решал дела с ответственными товарищами по партии, меня за дверь выставляли. Правильно, нечего лишнего мне знать. Во многих знаниях – многие печали. Услышишь что-то неположенное, можно и головы лишиться.

Зря Залманов на Ильича грешил. Всё тот исполнял и меня слушался. Шутил, что я сейчас его главнее. Угощал меня чаем. Самым обычным. Не каким-то особенным.

Так шел день за днем. Я иногда задумывался, а что, дальше со мной будет? Куда судьба моя после такого пациента повернётся?

Глава 8 Что в газетах пишут

Моя дивизия, вернее, дивизия Сормаха, где я служил, двигалась на Париж, а я находился в Москве. Занят был важным и нужным делом, но сердце и душа рвались туда, где сейчас сражались мои товарищи.

Как там дела? Что с ними?

Владимир Ильич ежедневно получал массу газет, как российских, так и из большинства мировых столиц. Доступ к ним мне был совершенно свободен и я в первую очередь выискивал на газетных листах новости из Франции.

Про собственно боевые действия информации было мало. Победоносно вступили в тот-то населенный пункт, взвились красные флаги над таким-то городком, Армия Мировой Социалистической Революции стала ближе на столько-то верст к столице Франции…

Меня же что-то более конкретное интересовало, а не одни общие фразы.

Нет, было что-то и про частности. Скажем, про то, как шестая французская армия попыталась перейти в контрнаступление, но попала под наш мощный перекрестный огонь, понесла большие потери и вернулась на свои первоначальные позиции. Из двадцати восьми танков, что были использованы французами против нас, на поле боя осталось восемнадцать.

Как будто про наступление роты, ну, или батальона написано. Только количество поддерживающих пехоту танков велико. Вообще-то, у французов танков много, не одна тысяча. «Шнейдеры» и «Сен-Шамоны» громоздкие и неповоротливые, они – лёгкая добыча артиллерии. В последнее время у французов, правда, Renault FT-17 появились. Они уже получше.

На «Красном Сормове» такой танк наши инженеры по болтику-винтику разобрали, скопировали и теперь производят там танки для Армии Мировой Социалистической Революции. Называется русский танк «Борец за свободу товарищ Ленин».

Газеты, что наши, что иностранные всё больше сообщают о забастовках, митингах, демонстрациях французов. Данные приводят, конечно, официальные, а значит – сильно преуменьшенные. Если де, год назад, когда ещё Великая война бушевала, произошло за двенадцать месяцев девяносто восемь стачек, в которых участвовало около десяти тысяч человек, то уже в текущем году их было чуть не семьсот с участием трёх сотен тысяч подданных Франции.

Трёх дневной давности берлинская газета писала, что в бассейне Луары и в парижском промышленном районе бастуют двести тысяч металлистов. Это враз перечеркивало всю французскую статистику, показывало, как Франция занижает данные о бастующих.

Поляки, им, как оказывается, тоже было дело до Франции, похихикивали над тем, что на заводах Рено и Сальмсона в Билланкур бастует сорок тысяч рабочих. Повод – отправка на фронт против Армии Мировой Социалистической Революции работающих на этих промышленных предприятиях.

Это всё хорошо, но в Германии как-то посильнее было. Там зерна мировой пролетарской революции в момент бурно проросли, крепкие всходы дали. Германская армия на удивление слабо нам сопротивлялась, а вот во Франции – упорствуют, даже какие-то контрнаступления пытаются организовать лягушатники и любители улиток.

Не думал я, что в этой свободолюбивой стране так всё будет.

Аннамиты больше всех продвижению наших войск сопротивляются. Вот казалось бы, что им до спасения метрополии? Отправлялись бы домой и там революционный пожар разжигали. Нет, воюют с нами. Даже в усмирении бунтующих подразделений французской армии участвуют, стреляют своих хозяев почем зря.

Правительство Франции ещё свирепствует. Петэн восстановил отмененные военно-полевые суды, Пуанкаре отказался от своего права помилования…

Солдат французской армии расстреливали по суду и без суда за отказ в повиновении, оставление позиций перед неприятелем и за многое другое. Как в древние времена к стенке ставили по системе отбора каждого десятого. Гильом открыто в одной из парижских газет заявлял, что не надо бояться расстрелять десять, сто или даже тысячу человек и это единственный способ добиться результата.

Видя мой неподдельный интерес к событиям во Франции, Владимир Ильич даже как-то в нашем разговоре отметил, что дела там обстоят неважно, а всё из-за отсутствия единого руководства революционным движением и стихийности выступлений.

– Так, как у них дела обстоят, революции не делаются…

Ну, ему виднее…

Между тем, лечение вождя шло своим чередом. Результаты проведенного сегодня рентгеновского контроля заживления перелома меня порадовали.

– Даже трость, Владимир Ильич, Вам не понадобится. Нога будет как новенькая, – обнадежил я своего пациента. – Скоро я тут и не нужен буду.

Ленин на меня прищурился, покивал каким-то своим мыслям. Что-то его поведение в отношении меня мне не очень понравилось.

Отпустят меня? Тут цепями прикуют на всякий случай? Случаи-то разные бывают…

Глава 9 Ленинский мёд

– Нинеля Ивановича больше ни по какому поводу не трогать, всенепременно и всемерно помочь, если с чем обратиться… – Владимир Ильич сделал упор на словах «ни по какому».

Строгим взглядом ещё обвел всех собравшихся.

Сегодня «день выписки», так я его для себя и всех причастных к этому событию определил. Три недели назад я свой аппарат с ноги вождя снял, прошедшие дни никаких осложнений моего лечения не выявили.

Слёзно попросился я у своего пациента обратно на фронт. Тот, опять на меня с прищуром посмотрел и утвердительно кивнул. Хорошо мол, отпускаю. Приближайте, товарищ Красный, победу мировой революции.

«На выписку» чуть ли не все члены советского правительства заявились, как родственники в роддом к малютке и молодой мамочке.

Тут и Джугашвили-Сталин сейчас находился, и сын столбового дворянина Чичерин, и Ларин-Лурье, и нарком госконтроля Ландер, и председатель РВСР Бронштейн-Троцкий, нарком просвещения Луначарский, Семашко, а как без него, Урицкий из Петрограда даже приехал. Тут же перетаптывались с ноги на ногу Штейнберг, Равич, Мовшин-Свердлов. Чуть в сторонке от всех стоял Феликс Дзержинский.

Семашко даже ко мне поздороваться подошел. Кстати, не узнал он меня, хоть ранее в Наркомздраве мы неоднократно общались. Работала моя маскировка, ну и золотые зверьки тут тоже были мне в помощь. Немного, но изменяли они моё восприятие окружающими, спасибо им за это.

– Товарищ Брам, – тут я глазами захлопал – Ленин обратился к главковерху Крыленко. – С собою в Париж товарища Красного возьмете. Ему попасть в дивизию товарища Сормаха не терпится.

В Париж Армия Мировой Социалистической Революции ещё вчера вошла. Вот туда Крыленко сейчас и направлялся.

Я за время своего лечения Ленина всех руководителей страны в лицо хорошо запомнил, знал кто есть кто. Они чуть не каждый день, то за одним, то за другим в медблок заглядывали, лечебно-охранительный режим моего подопечного нарушали. Я им и время посещения отмерял, можно сказать – командовал чуть-чуть.

Такое – помнится. Пусть тебе кто-то даже один раз укажет-прикажет, а зарубочка в голове-то останется.

Вот и сейчас все собравшиеся на меня с некоторым уважением поглядывали.

– Конечно, конечно, Владимир Ильич. В самолете место товарищу Красному найдется.

Николай Васильевич ответил Ленину и приветливо махнул мне рукой.

Я стоял как дурак с банкой меда в руках. Подарок такой был мне от Владимира Ильича. Я сначала от него отнекивался, а потом всё же принял. Неудобно мне было. Ленину ходоки мёд принесли, а он мне его передарил. Мёд ему самому сейчас хорошо есть, он – одна сплошная польза. Ну, если на данный продукт аллергии не имеешь.

Быстрее мне нужно из Москвы сматываться, пока Ленин не передумал. Или, пока кто-то из правительства или членов их семей и близкого круга что-то себе из костей не поломал. Буду тут в этом случае я в роли переходящего Красного знамени.

Мёдом я Сормаха и всех наших угощу. Пусть даже каждому по маленькой ложечке достанется. Детям и внукам будут рассказывать, что ленинский мёд ели. В мемуарах напишут о его вкусе непередаваемом.

У меня всё было уже собрано. Я с Владимиром Ильичом попрощался и теперь посматривал, как Николай Васильевич к дверям двинется. Мне от главковерха отставать сейчас нельзя. Назначено мне быть его попутчиком в Париж.

Автомобиль Крыленко доставил меня и его на Ходынку. Семь с половиной часов и мы в Кёнигсберге. Пока самолёт заправляли, я и Николай Васильевич чуть ноги размяли. Он курил, а я незаметно нос морщил. Как сам курить перестал, табачный дым мне стал неприятен. Я и раньше только на вольном воздухе курил, а сейчас вообще табак начал на нюх не переносить.

– Каков пациент Владимир Ильич? – поинтересовался у меня Крыленко.

– Хороший. Дисциплинированный, – не покривил я душой. – Мёд ещё подарил.

– Мёд? – переспросил главковерх.

– Мёд, – подтвердил я.

– Дашь попробовать?

Мля… Я чуть в осадок не выпал. Этот-то зачем ленинского меда возжелал? Не раз ведь с вождём за одним столом ел-пил, чаи гонял.

– Дам…

Как я отказать могу? Хотя и мог. Мёд-то у меня для Сормаха и товарищей.

Не прошло и пяти минут, как содержимое моей банки уменьшилось на ложку. Николай Васильевич не нагличал, как сказал – чуть-чуть и попробовал.

Оказалось, наш разговор пилоты слышали. Пришлось и их немного угостить. Только на кончике ножа. Так если и дальше дело пойдёт, у меня до Парижа и пол банки не останется.

Следующая посадка у нас была в Берлине. Там мне мёдом никого угощать не пришлось.

В Париже мы должны были садиться на Елисейских Полях, улице, что берёт начало от площади Согласия и тянется до Триумфальной Арки.

Почему там?

– Так надо, – главковерх был немногословен.

Вид у Крыленко был весьма бледный. Полёт на самолете, как оказалось, на него действовал самым неблагоприятным образом. До Кёнигсберга он ещё как-то крепился, а потом его организм начал не выдерживать.

Глава 10 Париж

Париж…

Конечно, не во время войны там бы побывать, но такая уж русская традиция – в данных обстоятельствах в товарном количестве здесь появляться.

В полете мне заняться было нечем. Спать? Ну, столько спать я не могу. До Кёнигсберга я ещё подремал, а дальше сна не было ни в одном глазу.

Сидел и думал. О чем? О жизни здешней.

Совсем что-то она интересненько пошла, не как дома было. Не рассказывали нам в школе на уроках истории такое. Там говорили про белых и красных, про то, как интервенты во всех портах страны высаживались, как Финляндия и Польша отделились в самостоятельные государства. Причем, не только они.

Здесь, уже не империя, а советская республика, после событий в Петрограде тоже ко всему этому шла, на лоскутки задумали её разорвать, но большевики всячески, сколько сил было, этому противились. Полякам и финнам мозги вправили, с другими окраинами как-то вопросы худо-бедно решили…

Белые, да были. Кроме них – зелёные и всякие другие разные. Крестьянские восстания, бунты рабочих то и дело вспыхивали. В Сибири российская кровушка лилась…

Тут же, не иностранные войска в Архангельске и Одессе высадились, а на фоне гражданской войны в стране сами мы в Европу двинулись на помощь их восставшим пролетариям и примкнувшим к ним сознательным народным массам. Берлин и Париж сейчас под красными флагами, про Варшаву я и не говорю. Ну, Варшава-то и так наша была, просто в первый момент там процесс на самотек пустили, вот и огребли по полной программе. Они уж там плохое стали на деле осуществлять, но вовремя были поправлены всею мощью центра.

Что дальше тут случиться? Через Ла-Манш двинем?

Полёту моей мысли помешала посадка.

– Садимся! Крепче держитесь! – попытался перекричать шум мотора пилот.

Так, банку с медом бы не разбить, а то Сормах у меня без подарка останется…

Сели.

Главковерха встречал автомобиль. Так как сам Ленин меня к нему в попутчики определил, то и ко мне уважение проявили.

– Товарища Красного необходимо к товарищу Сормаху доставить, – таково было распоряжение Крыленко водителю транспортного средства.

Понятно, сначала его, куда требовалось автомобиль довёз, а потом уже и до меня очередь дошла. Всё как всегда, тут хоть старый режим, хоть период построения социализма и мировая революция. Каждый сверчок должен знать свой шесток и ему положенное.

Наша дивизия была расквартирована в Люксембургском саду, а самого комдива, как мне подсказали, можно найти во дворце, который в данном садово-парковом ансамбле и находился.

За что честь ему такая?

Положено. Комдив Сормах в настоящее время – военный комендант французской столицы. Где же ему ещё быть?

Для Марии Медичи данный дворец был построен по проекту Соломона Деброса, а Сормах, что – хуже?

Наполеон в Люксембургском дворце принимал должность главы государства, а сейчас вот я по нему расхаживаю, комдива своего разыскиваю. Вот до чего дожил…

– Явился не запылился, – сердито мне буркнул Сормах.

Вон как меня встречают, никакой тебе радости, распростертых объятий.

Сормах чай пил. Предпочитал он данный напиток всему другому. На столе перед ним огромное блюдо с круассанами стояло.

Понятное дело, в Париже, да без круассанов…

– Плюшками балуетесь?

Сормах данного устойчивого словосочетания из моего мира не знал. Откуда ему…

– Круассанами, – поправил он меня, даже как бы укорил озвученным невежеством.

– Ну, я и говорю… Медку не желаете? От самого Владимира Ильича?

Банка с медом при посадке мною была сохранена от разбития и сейчас я её в руках держал.

– Ленина?!

Сормах даже привстал с кресла.

Тут, всё, что с вождём связано, чуть ли не святым считается.

– Сам подарил. Угости, говорит, знатного большевика товарища Сормаха сладеньким, – начал я на ходу импровизировать самым бессовестным образом.

– Давай.

Сормах с банки в моих руках глаз не сводил. Место для неё на столе освободил, самое почетное.

Что и как со мной было, даже и не спрашивал. Ленинский мёд всё ему затмил.

Откушал он, впрочем, одну только ложечку.

– Всем дадим попробовать.

Меня он даже ни о чем не спросил, единолично вынес решение.

– Садись, чай пей. Только быстро.

Мне было указано на свободное кресло.

– Вечером всё расскажешь, сейчас дел у меня невпроворот. Откусили-то мы много, сейчас надо всё хорошо прожевать, а потом уж и глотать…

Вот в этом я с Сормахом согласен. У самих гражданская война идёт, а мы ещё и в Европе красные флаги развешиваем. Даже временами я удивлялся – ресурсы-то для этого откуда? Степень достижения цели зависит от наличия ресурсов и эффективности их использования. Сама республика чуть не с голой жопой, а мы у соседей революции на крепкие ноги ставим. Как бы не надорваться. От Великой войны ещё не оправились, сколько народу потеряли, а всё туда же…

Глава 11 Опыт императорских времен

– Сейчас наших в Париже ещё много… Первый Варшавский полк, Второй Люблинский полк, Третий Седлецкий полк, Вторая стрелковая дивизия Армии Советской Латвии, Первая Чехословацкая советская дивизия, Петроградский китайский интернациональный отряд… – начал как по писаному перечислять Сормах. – Первый и Третий интернациональный легион Красной Армии, спартакинцы, Корейский отдельный стрелковый батальон…

Как он только всё это помнит? Впрочем, Сормах никогда на память не жаловался.

– Ещё корейский отряд товарища Цоя, – влез в разговор Сабанцев.

Комдив на него хмуро глянул.

– Не дошел ещё я до него, чай пей, не лезь поперёк батьки.

Комполка кивнул, круассан взял с тарелки. Своей огромной лапищей его в рот отправил.

– Французский сводный полк, Вятский отряд интернационалистов, Второй интернациональный полк имени Либкнехта…

Сормах продолжал сыпать названиями частей и подразделений ещё минут пять. У меня уже уши в трубочку начали свёртываться.

Зачем он это всё мне и Сабанцеву рассказывает?

– Всех расквартируй, питанием и прочим обеспечь…

А, понятно. Хочет показать нам военный комендант, какой он занятый человек.

Собираемся мы такой компанией каждый вечер – Сормах, Сабанцев и я. Чаи гоняем. Ну, и не только.

Тут все свои, лишних ушей нет.

Сормах – осторожный, себя знает. Иногда у него в разговоре лишнее проскакивает. Тут же, что ни скажи – никуда не уйдет.

– Это – сейчас, а сколько было?

Комдив-комендант на нас пристально посмотрел.

– Много, Николай, много, – по свойски ответил ему Сабанцев.

– Вот, много. Даже – много-много, а завязли мы тут, в этой самой Франции…

Это уж точно. Завязли. Как я и боялся – сил на всё не хватило. Ещё и сами французы теми помощниками в деле мировой революции оказались. Толку от них, как от козла молока. За волосы их надо в светлое будущее тащить.

– Фронт встал… – раскрыл нам военную тайну комендант Парижа. – Ни туда, ни сюда. Англичане ещё куда не надо влезли.

Ну, эти всегда куда не надо без мыла лезут. Понимают – они на очереди.

– Нинель, у меня ведь к тебе дело важное. – Сормах тяжело вздохнул.

Вот, начинается… Попил с начальством чайку…

– У тебя ведь сейчас дел особых нет, раненых – мало.

Тут комендант Парижа прав. Мало. Зато больные срамными недугами в наличии. Расслабилась дивизия, на сладенькое многих потянуло. Они де кровушку на фронте лили, а теперь культурно отдохнуть желают. Культурно! Карты, водка, бабы! Ну, про водку, я загнул. Тут больше вино в ходу. Женщины же – в широчайшем ассортименте. Беленькие, черненькие, желтенькие. Наши оглоеды, глаза расшаперив, и бросились во все тяжкие, забыли о революционной дисциплине и высоком долге бойца Армии Мировой Социалистической Революции.

– Командиры расквартированных частей жалуются, что у них большие санитарные потери от этого самого…

Прямо бы уж Сормах говорил, от чего. Не тянул кота за хвост. Я-то в курсе.

Впрочем, это в том числе его недоработка получается! Не обезопасил место нахождения Армии Мировой Социалистической Революции. Боком Николаю это всё может выйти.

Сам он, вроде и ни при чем, а неизвестно, как на это в Москве посмотреть могут. Чужой блуд будет ему хуже горькой редьки.

– Солдату винтовку в руках держать надо, а они за другое место держатся и поссать без боли не могут, – с пролетарской прямотой выразился комдив.

– Да, не дело это, – поддержал его Сабанцев.

– Ты бы, Нинель, придумал чего. – постучал по столешнице ладонью Сормах.

Тут и придумывать ничего не надо. Российский позитивный опыт только нужно на французской земле внедрить. Сделать так, как при императоре у нас было.

– Врачебно-полицейские комитеты, – выдал я решение.

– Что за комитеты? – проявил неосведомленность комдив.

Он с малолетства в революционной борьбе за свержение самодержавия, ему по домам терпимости бегать было некогда.

Я объяснять начал, рассказал о надзоре за городской проституцией в Российской империи.

– А, ведь не всё при Николашке плохо было, – в который уже раз неосторожно высказался Сормах.

Водится за ним такое, водится. Доведёт его несдержанный язычок до плохого.