Беги к океану

Глава первая. Энтропия взгляда

1.

В общежитии педагогического университета на улице Вернадского батареи отопления гремели так, будто внутри стен умирала цивилизация. Аня знала этот звук с сентября: расширение металла, трение материалов, неумолимая термодинамика старой московской инфраструктуры. Ей казалось, что точно так же расширяется и трескается её внутренний мир.

Каждое утро она просыпалась за час до будильника. Не от шума — шум стал частью её дыхания. От чувства, что что-то не так. Как будто гравитация слегка изменила вектор. Как будто Земля чуть сдвинулась с орбиты, и теперь все предметы, все люди, все взгляды падают под другим углом.

Она стояла перед зеркалом в коридоре на четвертом этаже. Зеркало было мутным, в разводах, и кто-то фломастером нарисовал ему глаза — грустные и немного кривые. Аня смотрела в эти нарисованные глаза и вспоминала бабушкин голос.

«Не пугайся напрасно, — сказала бабушка в последний их разговор. — Оно умеет обманывать».

Аня не боялась зеркала. Она боялась другого.

Она боялась своих глаз после того, как десять дней назад Дима впервые отвёл взгляд.

Десять дней. Она считала не дни, а промежутки между его уходами взглядом. Это были не секунды. Это были геологические эпохи. В каждой такой эпохе её внутренний мир успевал выгореть дотла и снова загореться надеждой — только для того, чтобы снова погаснуть.

Это случилось в столовой. Он сидел напротив, ел гречку с котлетой, и вдруг его глаза перестали быть зеркалом. Они стали стеной. Он смотрел в окно на снег, который валил уже четвертые сутки подряд, и Аня вдруг поняла с пугающей физической ясностью: он больше не хочет в неё смотреть. Не потому, что она стала другой. Не потому, что она плохо выглядела или сказала что-то не то. А потому, что его интерес к её внутренней вселенной иссяк, как газ в холодной туманности.

Он развернулся, ушёл в другую орбиту. И не позвал за собой.

«Главное зеркало — это его глаза, — шептала бабушка по видеосвязи из своего домика в подмосковной деревне. Бабушке было семьдесят восемь, она помнила войну, помнила, как хоронила двух мужей, помнила голод, помнила, как отключали свет на три недели в девяносто третьем — и всё равно говорила о любви так, будто речь шла о вымирающем виде. О последнем виде. — В них — вся правда. Они не обманывают. Если он начинает отводить их в сторону — беги».

— Куда бежать, ба? — спросила Аня, комкая край свитера. За окном общежития падал снег, и кусочек неба между панельными девятиэтажками был серым, как старая простыня.

«Беги к океану, — ответила бабушка совершенно серьёзно. В её голосе не было ни капли театральности. Только опыт. Только знание, которое не купишь ни в каком университете. — И может быть, ты там встретишь глаза, от которых и утонуть не страшно».

Аня не побежала. Она застыла. Как частица в квантовом парадоксе, она одновременно любила и знала, что любовь уже умерла. Парадокс Шрёдингера в действии: любовь была жива, пока она в неё смотрела. Но стоило закрыть глаза — и кошка оказывалась мертва.

Она не закрывала глаза. Она смотрела на Димин затылок на лекциях по педагогической психологии и думала: какая страшная ирония. Мы учимся понимать детей, учимся понимать чужую психику, но мы совершенно не умеем понимать того, кто сидит рядом. Кто ещё вчера шептал: «Ты — это всё».

2.

Лена, её соседка по комнате, щёлкала семечки и читала лекции по когнитивной психологии. Лена была из тех людей, для которых душа — это эпифеномен, побочный продукт нейронной активности. Для которых любовь — это дофамин, окситоцин, серотонин, и всё это можно измерить в пробирке.

Лена была хорошим человеком. Аня это знала. Но иногда хорошие люди причиняют самую сильную боль — тем, что не могут понять.

— Ты чего раскисла? — спросила Лена, не отрываясь от конспекта. У неё на столе стояла кружка с надписью «Моё мнение» и гора семечек. — У тебя же всё нормально. Он не бьёт, не пьёт, оценки хорошие, ходит на пары. Что ты ещё хочешь?

Аня молчала. Она лежала на своей кровати, смотрела в потолок и видела там трещину, которая с каждым днём становилась всё длиннее. Раньше она думала, что это просто трещина в штукатурке. Теперь она знала: это разлом. Тектонический разлом внутри неё.

— Ты стала бояться зеркала? — Лена прищурилась и наконец отложила конспект. — У тебя взгляд такой... как у героини Достоевского. Как будто мир рушится. Сними корону страдания, а? Общество по-своему право: кому какое дело до твоей тонкой материи, до твоей души, до твоего любящего сердца? Это всё твои проблемы. И только твои.

Лена взяла горсть семечек, щёлкнула одну.

— Вот представь, что я сейчас пойду к декану и скажу: «У Ани экзистенциальный кризис, она страдает от первой любви». Что он сделает? Ничего. Потому что каждый второй в этой общаге страдает от первой любви. Каждый первый — от чего-то ещё. Ты не уникальна, Аня. Твоя боль — это не специальная операция. Это массовое производство.

Лена была права. В этом и заключалась трагедия: правота окружающих была такой же неумолимой, как второй закон термодинамики. Энтропия в замкнутой системе только возрастает. Боль отдельного человека стремится к рассеиванию. В большой системе «общество» энтропия индивидуальных чувств только возрастает. Твоя боль — это локальное возмущение, которое быстро затухнет в шуме чужих забот.

«Мы все умираем поодиночке, — подумала Аня. — И любим тоже поодиночке».

Она не сказала этого вслух. Лена бы не поняла. Лена бы сказала: «Какая красивая метафора, ты бы писала стихи, а не мучилась».

Но Аня не хотела писать стихи. Она хотела, чтобы Дима снова посмотрел на неё так, как смотрел в сентябре. Как будто она была не просто девушкой. Как будто она была целой вселенной, которую он открыл первым.

3.

Мама позвонила вечером. Работала на двух работах, уставала так, что голос казался плоским, как школьная линейка. Но она считала долгом контролировать дочь на расстоянии.

— Ну как ты? — спросила мама. За её спиной шумела кухонная вытяжка.

— Нормально, — сказала Аня.

— А конкретнее?

Аня посмотрела на телефон, потом на свои пальцы, потом в окно, за которым Москва горела миллионами окон, и в каждом окне, наверное, кто-то тоже не мог объяснить своё горе.

— У нас с Димой... — начала она и замолчала.

— Что? Порвал?

— Не порвал. Он просто... не смотрит на меня.

Пауза. Мама вздохнула. Этот вздох был длинным, как московское метро, и таким же подземным.

— Аня, — сказала мама. — Перестань выдумывать. Никто никому ничего не должен. Любовь — это биохимия. Пройдёт год — и забудешь. Я сама через это проходила.

Мама действительно через это проходила. Аня знала историю. Мама в восемнадцать лет любила мальчика Витю, который играл на гитаре и уехал в Питер поступать в театральный. Он не взял её с собой. Мама плакала две недели, потом встретила папу, потом родила Аню, потом развелась, потому что папа оказался не Витей. Потом сказала себе: «Любовь — это глупость».

С тех пор мама жила по принципу «не привязывайся — не больно».

— Ты молодая, красивая, — продолжала мама. — Учишься в Москве. У тебя всё впереди. А любовь эта... наивность. Взрослые люди договариваются. А ты хочешь какой-то космической драмы. Зачем?

Мама тоже была права. Но от этой правоты внутри Ани разрасталась пустота, как чёрная дыра, в которую проваливались все звёзды, все надежды, все сентябрьские утра, когда Дима ждал её у входа в метро с двумя стаканами кофе и улыбкой, которая грела сильнее любого кофе.

Аня положила трубку, легла на кровать и закрыла глаза.

Ей казалось, что она слышит, как внутри неё рушится что-то огромное. Не сердце — сердце слишком маленький орган для такой катастрофы. Рушилось пространство. Рушилось время. Рушилось то, что бабушка называла «способностью чувствовать».

4.

Только бабушка говорила иначе.

Бабушка жила в Подмосковье, в деревне, до которой от Москвы два часа на электричке и потом ещё сорок минут на автобусе. У неё была печка, которую она топила дровами, и кот Васька, и огород, и на стенах — вышитые рушники, и на полках — книги с жёлтыми страницами.

Она не пользовалась смартфоном, только старый кнопочный телефон, но видеосвязь освоила — потому что внучка в Москве. Для бабушки видеосвязь была чудом, почти магией. Она крестилась перед звонком.

«Мы редкий вид, Анюта, — шептала бабушка, помешивая чай в своей кухне, где пахло яблоками и старым деревом. — Романтичных людей остаётся всё меньше. Их не производят промышленным способом. Их не выдают по прописке. Их рождает случайность — неправильное сочетание генов, странное устройство нервной системы, какой-то сбой в эволюции. Любовь и влюблённых надо беречь на планете. Как краснокнижных животных. Потому что если и они вымрут, то Земля останется без одного очень важного измерения».

— Какого, бабушка? — спросила Аня, хотя знала ответ.

«Измерения глубины, — сказала бабушка. — Без него всё станет плоским. Люди будут есть, спать, работать, размножаться. Но никто не будет стоять ночью у окна, и смотреть на звёзды с мыслью о том, кто далеко. Никто не будет плакать от стихов. Никто не будет ждать письмо по три недели. Мир станет эффективным. И абсолютно пустым».

— А как беречь, бабушка? — спросила Аня, глядя на свои пальцы, на тонкие серебряные кольца, которые подарил Дима на Новый год. — Если он уже не смотрит?

«Бежать, — сказала бабушка. И в её голосе не было сомнения. Ни одного грамма. — Я серьёзно. Бежать, пока не разорвало. Наша любовь — океанская волна, без прошлого и без будущего. Она приходит из ниоткуда и уходит в никуда. Её нельзя законсервировать, нельзя запереть в комнате, нельзя продлить по договору. Но если ты встанешь на её пути, она поднимет тебя. Если увернёшься — просто разобьётся о берег и всё. А ты останешься стоять на песке и думать: а была ли волна?»

— А куда бежать?

«К океану, — повторила бабушка. — Я не шучу. Беги к океану. Не к морю — море слишком мелкое. Не к реке — река слишком быстрая. К океану. Там большая вода. Там можно утонуть, но не страшно. Потому что океан — это масштаб, сравнимый с твоей любовью. Москва слишком маленькая для такой любви. Общежитие слишком маленькое. Дима слишком маленький, если он уже отводит глаза».

Аня хотела сказать: «Я не могу бросить учёбу, у меня сессия, у меня нет денег на билет, у мамы будет инфаркт». Но она промолчала. Потому что бабушка была права. Все эти «не могу» были просто страхом. Страхом остаться одной с той самой океанской волной, которая уже накрыла её с головой.

5.

В тот вечер Аня написала Диме сообщение. Долгое, на три экрана. О том, как она чувствует его взгляд. О том, что зеркала обманывают, а его глаза — нет. О том, что она готова понять, объяснить, простить, если он скажет правду. О том, что она не спит ночами и считает не дни, а миллиметры, на которые он отодвигается от неё в кровати.

Она отправила сообщение в 23:47. И ждала.

Одна минута. Десять. Тридцать. Сорок семь минут первого ночи. Час ночи.

Он ответил в 2:15:

«Ань, ты слишком много думаешь. Со мной всё ок. Устал просто. Давай завтра увидимся».

Аня перечитала это сообщение десять раз. Потом двадцать. Потом она перестала считать.

И на двадцать первом прочтении она поняла то, что бабушка знала всегда, но не могла объяснить словами. Правда бывает разная. Бывает жестокая правда — она режет, но после неё становится легче. Бывает неудобная правда — от неё краснеют. А бывает вот такая правда: отсутствие правды. Пустота. Белый шум. Терминальное остывание звёздного вещества.

Сообщение Димы было именно таким. В нём не было лжи. В нём не было правды. В нём не было ничего. Абсолютный ноль. Вакуум.

Она представила, как он писал эти строки. Может быть, с ноутбуком на коленях. Может быть, уже лёжа в постели. Может быть, с улыбкой — не злой, нет, просто усталой. Улыбкой человека, который уже перестал чувствовать чужую боль, потому что своей хватает.

Аня не заплакала. Она лежала на кровати, укрывшись пледом, и смотрела в потолок. На потолке была трещина. Теперь она знала: это не просто трещина. Это карта. Карта её внутреннего разлома.

Она вспомнила, как бабушка однажды сказала (это было летом, на веранде, пахло смородиной, и солнце садилось за лесом):

«Поскольку остановить время нельзя — его просто убивают. Время от времени. Мы любим говорить, что „убиваем время“, хотя происходит всё с точностью до наоборот. Время медленно и неумолимо, и так незаметно для нас, но заметно для окружающих, разит нас в самые уязвимые места».

— Ты думаешь в сердце? — спросила тогда Аня, кусая пирожок с вишней.

«Увы, — вздохнула бабушка. Она смотрела куда-то за горизонт, хотя горизонт упирался в забор соседей. — Оно разит нас в тело. В красоту нашего легко уязвимого тела».

— Тебя это развеселило?

«Тело безмолвно, — ответила бабушка. — Оно ответить не может. Оно может только стареть, болеть и умирать. Время не бьёт в душу — душа неуловима. Время бьёт в лицо. В спину. В суставы. А душу оно просто... выпаривает. По капле. Каждый день по капле. И однажды ты просыпаешься и понимаешь: у тебя нет души. Есть только привычки. Рефлексы. Обязательства. И ты даже не помнишь, когда потерял последнюю каплю».

Аня тогда подумала: «Со мной такого не случится. Я слишком сильно чувствую».

Теперь, глядя на потолок общежития, она не была в этом так уверена.

6.

Ночью Аня не спала. Она сидела на подоконнике и смотрела, как Москва горит огнями. С четвёртого этажа было видно не так много — крыши соседних корпусов, кусок Вернадского, где даже в три часа ночи ехали машины, и небо — низкое, снежное, тяжёлое.

Где-то там, за МКАДом, в коробке из бетона и снега, спал Дима. В комнате с синими обоями и полкой с мангами, которые он коллекционировал. И ему снилось, вероятно, что-то совершенно другое. Не она. Не их любовь, которая ещё вчера казалась вселенской — такой огромной, что в ней можно было заблудиться, как в туманности Андромеды. Ему снилась, может быть, сессия. Или новый фильм. Или ничего.

Страшнее всего было — ничего. Пустое сновидение. Знак того, что ты уже никого не ждёшь даже во сне.

Аня смотрела на снежинки, которые бились в стекло и таяли. Они жили ровно столько, сколько длился полёт от облака до подоконника. Ей показалось, что это очень точная метафора.

Она вспомнила ещё одну бабушкину фразу. Бабушка любила такие — короткие, как выстрел, и ёмкие, как чёрная дыра.

«В жизни любой девочки и любого мальчика должна быть одна Великая любовь за всю жизнь. Как ты узнаешь об этом? Никак. Она сама расскажет о себе в конце твоей жизни… если ты сможешь услышать её тихий голос».

Аня посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. За окном падал снег. Ей было восемнадцать лет, и она уже знала, что голос этой любви, если он вообще когда-нибудь зазвучит, будет не громче шума собственного дыхания. И что это, возможно, всё, что ей останется.

Она вспомнила, как они с Димой гуляли по набережной в октябре. Он держал её за руку и смотрел на воду так, будто видел в ней ответ на какой-то важный вопрос. Она тогда спросила: «Ты что там видишь?» Он ответил: «Тебя. После того как мы постареем и умрём. Ты будешь в этой воде. Потому что вода помнит всё».

Аня не поняла тогда, что он имел в виду. Теперь она думала: может быть, он имел в виду, что любовь не кончается смертью. Она кончается раньше. Она кончается в тот момент, когда один из двоих перестаёт всматриваться в лицо другого. Всё остальное — это просто вода. Которая ничего не помнит.

7.

Чем больше знаешь любящего человека, тем меньше думаешь о нём. Это открытие пришло к Ане не из книг. Оно пришло из тишины между сообщениями. Из того, как она перестала ждать его «доброе утро» — сначала с болью, потом с привычкой, потом вообще перестала замечать.

Любовь улыбается всем. Просто иным она улыбается криво.

Аня представила, что будет через год. Она закончит первый курс. Дима, возможно, будет уже с другой. Или с той же — но Аня будет для него просто именем в контактах, которое он пролистывает, не останавливаясь. Она будет сидеть на лекциях по педагогике, учить детей, что такое «зона ближайшего развития» Выготского, и думать о том, что её собственная зона ближайшего разрушения была пройдена слишком быстро.

Она представила, что будет через десять лет. Она будет преподавать в школе. Возможно, замужем. Возможно, нет. Димка будет вспоминаться редко — только когда случайно попадётся фотография в ленте, где он стоит с женой и ребёнком, и Аня подумает: «Ах да, я же его любила. Как странно».

Страшнее всего было не это. Страшнее всего было то, что она не сможет рассказать о своей Великой любви никому. Потому что для всех это будет просто история о том, как студентка плакала из-за парня. Для мамы — биохимия. Для Лены — эпифеномен. Для декана — проходной балл. Только бабушка поймёт. Но бабушке семьдесят восемь. Бабушки не вечны.

«Бабушки — это промежуточная форма эволюции, — подумала Аня. — Они ещё помнят, зачем нужна любовь. А мы уже забыли. Мы учимся быть эффективными. Мы учимся не привязываться. Мы учимся смотреть в зеркало и не бояться, что оно обманывает. Потому что нас уже никто не обманет — мы сами себе самое страшное зеркало».

Она закрыла глаза и представила океан. Огромный, холодный, солёный. Баренцево море — бабушка говорила, что оно самое красивое, потому что там встречаются атлантические воды и арктические. Океан, в котором можно утонуть, но не страшно — потому что там, на дне, возможно, ждут глаза, которые не отведут взгляда. Никогда.

Она открыла глаза. За окном всё ещё падал снег. Москва не спала. Дима, наверное, спал. А она сидела на подоконнике, куталась в плед и думала о том, что её первая любовь уже вошла в стадию термальной смерти. Не драматического взрыва. Не громкого финала. А тихого, неизбежного остывания, когда последние фотоны уходят в пустоту, и звёздная система превращается в холодный пепел.

«Наша любовь — океанская волна, — прошептала она в темноту. — Без прошлого и без будущего».

И впервые за десять дней она не заплакала.

Потому что поняла: плакать можно, только пока есть надежда. Когда надежда умирает, слёзы высыхают сами собой. Это закон сохранения энергии. Энергия любви не исчезает. Она превращается в пустоту. В такую пустоту, которая тяжелее любой тяжести.

Аня легла. Закрыла глаза. И перед тем как провалиться в сон, она услышала тихий голос — бабушкин, или свой, или, может быть, голос самой любви, которая прощалась с ней навсегда.

«Беги к океану, — сказал голос. — И не оборачивайся».

Она не побежала. Не в эту ночь. Но где-то в глубине её спящего сознания уже формировался маршрут. Москва — Мурманск. Мурманск — Териберка. Берег Северного Ледовитого океана.

Вода, которая всё помнит. Вода, которая не умеет отводить глаза.

8.

Утром Аня проснулась от звука Лениного будильника. Лена уже пила кофе и листала новости.

— Дима звонил, — сказала Лена, не поднимая головы. — Сказал, что у него дедлайн по курсовой, и он эту неделю не придёт.

— Понятно, — сказала Аня.

Она встала, подошла к зеркалу. Тому самому, мутному, с нарисованными глазами. Посмотрела в них долго, пристально, как смотрят в глаза человеку, которого собираются бросить.

«Не пугайся напрасно, — сказала она себе голосом бабушки. — Оно умеет обманывать».

Она улыбнулась своему отражению. Криво. Как улыбается любовь тем, кто её потерял.

Потом она открыла ноутбук и набрала в поиске: «Билеты Москва — Мурманск. Завтра».

Её палец завис над кнопкой «купить». Всего на секунду. Потом она нажала.

Общество по-своему право. Кому какое дело до тонкой материи её души? Маме — никакого. Лене — никакого. Диме — тем более. Но бабушка сказала: беги. А бабушка никогда не давала плохих советов.

Только плохие сны.

Аня закрыла ноутбук и впервые за долгое время почувствовала что-то похожее на облегчение. Не счастье. Не покой. А просто: решение. Когда выбор сделан, время перестаёт быть врагом. Оно становится дорогой.

И эта дорога вела к океану.

Глава вторая. Термодинамика побега

1.

Вокзал Ленинградского направления пахнет морозом, мазутом и чужими жизнями. Аня стояла у табло с чёрными буквами, которые прыгали, как помехи на старом телевизоре. «Мурманск — 21:40. Поезд № 092А. Отправление с 6 пути. Опоздание 14 минут».

Четырнадцать минут — это почти вечность, когда ты сбегаешь. И почти ничто, когда догоняешь.

Она приехала за два часа. Боялась опоздать. Боялась передумать. Боялась, что мама позвонит и спросит, где она, и тогда придётся врать — а врать она не умела. Поэтому она выключила телефон. Положила его в карман куртки и представила, что это маленький кирпич. Тяжёлый. Молчаливый. Мёртвый.

В рюкзаке были джинсы, свитер, смена белья, бабушкино письмо (она взяла на всякий случай, хотя знала его наизусть), паспорт, три тысячи рублей и зубная щётка. Это была вся её жизнь, упакованная в дешёвый рюкзак из «Спортмастера». Аня подумала: «Когда люди бегут к океану, у них должно быть больше вещей. Или меньше. Середины не бывает».

Она купила кофе в автомате. Кофе был горячим, безвкусным, и обжигал губы так, будто хотел напомнить: ты ещё живая. Пей. Страдай. Живи.

Вокзал жил своей жизнью. Семья с огромными сумками — они ехали в гости к бабушке в Тверь. Двое парней в форме — возвращались из отпуска в часть. Девушка с заплаканными глазами — провожала кого-то, кто уже скрылся в подземном переходе. Аня посмотрела на неё и подумала: мы с тобой сёстры по несчастью. Только ты провожаешь, а я бегу. Но боль одна и та же — её можно измерить в джоулях, если очень постараться.

Она не стала подходить. Чужая боль не лечит свою. Это закон.

2.

Поезд пришёл вовремя — через семнадцать минут, потому что железные дороги любят иронию. Аня села в плацкартный вагон, нашла своё место — верхняя полка у окна. Рядом уже сидела женщина лет пятидесяти с пакетом пирожков и мужчина в очках, который сразу достал ноутбук и начал что-то печатать, не глядя на клавиши.

— Вы до Мурманска? — спросила женщина.

— Да, — сказала Аня.

— Одна? Молодая? Зимой? — Женщина поджала губы. — Дурочка, что ли?

Аня не ответила. Она забралась на верхнюю полку, легла лицом к стене и закрыла глаза. Поезд дёрнулся, и Москва начала отдаляться. Не со скоростью звука — со скоростью забвения.

Она вспомнила, как собиралась сегодня утром. Лена ещё спала. Аня написала записку: «Уехала к бабушке. Не ищи. Телефон разряжен». Это была ложь, но благородная ложь — она не хотела, чтобы Лена звонила в полицию и поднимала шум. Шум был последним, что ей сейчас требовалось.

Перед выходом она посмотрела в коридорное зеркало в последний раз. Тот же мутный овал, те же нарисованные глаза. Ане показалось, что они смотрят на неё с укоризной. «Ты бросаешь учёбу, — говорили глаза. — Ты бросаешь комнату. Ты бросаешь себя прежнюю. А что ты найдёшь взамен?»

«Океан, — мысленно ответила она. — Или ничего. Оба варианта лучше, чем здесь».

Она вышла. Хлопнула дверь. Общага осталась позади — панельная коробка с сотней одинаковых окон, в которых, возможно, кто-то ещё плакал из-за первой любви. Или не плакал. Или уже забыл, зачем вообще люди плачут.

3.

В поезде время текло иначе. Не как в Москве — быстро, суетливо, раздражающе. И не как в детстве — медленно, липко, сладко. В поезде время текло как расплавленный свинец: тяжело, неумолимо, и если прикоснуться — обожжёшься.

Аня лежала на верхней полке и слушала, как стучат колёса. Стук был ритмичным, как сердцебиение — только более равнодушным. Сердце бьётся для тебя. Колёса бьются для всех. Им всё равно, кто лежит на верхней полке. Девушка с разбитой любовью или контрабандист с китайским шёлком.

Через час она достала бабушкино письмо. Бумага пожелтела, чернила выцвели. Бабушка написала его пять лет назад, когда Аня первый раз влюбилась — в мальчика из лагеря, который даже не помнил её имени. Тогда бабушка сказала: «Сохрани. Пригодится». Аня сохранила. И правда, пригодилось.

Она прочитала в десятый раз:

«Анюта, любовь — это не чувство. Чувства приходят и уходят, как дождь. Любовь — это способность видеть в другом человеке целую вселенную. И соглашаться на то, что эта вселенная никогда не будет до конца изучена. Ты будешь в ней вечным исследователем. Иногда она будет к тебе жестока — как настоящий космос. Иногда — щедра. Но главное: если ты однажды вошла в эту вселенную, ты уже не выйдешь. Даже если тебя выгонят. Даже если ты сама захочешь уйти. Часть тебя навсегда останется там, на орбите чужого взгляда.