Парижанка в Париже

Книга издана в авторской редакции

© Кукушкин В. В., текст, 2014

© Издательство «Человек», издание, 2014

Война, вошедшая в российскую историю под названием «Отечественная война 1812 года», завершилась, согласно всем канонам международного права, в 1814 году. Уход армии Наполеона из России в конце 1812 года на самом деле означал лишь, что агрессор покинул пределы государства, против которого он начал военные действия без формального объявления войны.

В 1814 году войска России, Австрии и Пруссии вошли в столицу Франции – Париж. 4 апреля Наполеон Бонапарт написал то, что сейчас называется «проект» акта отречения, а 6 апреля в Фонтенбло за маленьким круглым столиком, скорее кофейным, рабочим, в присутствии своих полководцев и под их давлением подписал этот документ. До этого его маршалы подписали акт капитуляции.

Мирный договор был подписан позже, в 1815 году, в столице Австрии. После этого в Европе, пусть и ненадолго, установился мир.

1814 год. Париж, 22 апреля.

…Русоволосый поручик в одной тонкой белой рубашке и красных лосинах – серый парадный доломан он небрежно бросил на стул – был пьян. Не то, чтобы абсолютно, или, как порой говорят, «в стельку», но изрядно. А впрочем, для гусара в тот момент, как вдруг оказалось, что воевать «нечего и некого», это было почти естественным состоянием души и тела. В этот вечер Андрей Васильчиков, или Андрэ, как его, на французский манер, называли друзья, устроил прощальную пирушку для сослуживцев, с которыми он прошел почти всю Европу, преследуя бегущего Наполеона. Накануне он окончательно принял предложение генерал-лейтенанта Александра Чернышева о переводе в конногвардейский полк под его начало. Не ведая, что на самом деле предстоит ему скоро остаться в чужой стране одному и действовать, чаще всего, на собственный страх и риск.

А пока что это означало со всей очевидностью, что его возвращение в Россию откладывается, и служба отныне будет состоять в выполнении особых и даже деликатных, как ему намекнули, поручений, о которых не принято говорить вслух и строжайше возбраняется хвастать «в своей компании» за бутылкой вина или кувшином пунша. Разве что доведется когда-нибудь, оказавшись за выслугой лет на родине, в кругу приятелей приврать о своих амурных похождениях в Париже. И добро бы у куртизанок! Но и этого не было ему обещано. А ведь как было славно еще месяц назад мчаться со своим отрядом в атаку, не сознавая в азарте боя, что это сражение могло оказаться последним не только на войне, но и в жизни, и что пуля-дура уже летит именно тебе навстречу.

И это все в прошлом, и не представится больше случая пображничать на маневрах или, войдя в какой-нибудь уездный городишко в июньской теплой Малороссии, поволочиться за молодой вдовой или купеческой дочкой в твердой уверенности, что лет еще несколько удастся-таки ускользнуть из-под венца! Теперь придется проводить время здесь, в Париже, общаясь с любым, кто может помочь ему понять… будущее. И ведь не у цыганок выспрашивать, а самому сделаться прорицателем. И ведь предвидеть надо будущее не только и не столько личное, но и, может быть, всей Европы.

И вот эти мысли о предстоящей службе проносились во все еще хмельной кудрявой голове Андрея Васильчикова поздним вечером 22 апреля 1814 года, когда он не спеша раздевался, намереваясь за несколько часов короткой ночи проспаться и наутро следующего дня явиться к новом у своему командиру.

Крепко выпивать ему доводилось и раньше, но он умел остановиться, а потому поутру не мучился всякого рода раскаяниями, не одолевал всех просьбами рассказать, что он накануне натворил и не надо ли идти, у кого из товарищей просить прощения. Нет. Он, скорее, сам мог рассказать другим, какие фортели они выкидывали минувшей ночью, как смазливая мадемуазель, придерживая юбки, отплясывала на столе, громко стуча каблуками и ловко лавируя меж батареями бутылок и бокалов, прежде чем упасть, хохоча, на руки разгорячившихся месье офицеров. Причем делал это он с охотою, живописуя сцену в деталях и дополняя подробностями, которых на самом деле могло и не быть. Да что далеко ходить, до сих пор еще в действующей армии гуляет то ли байка, то ли быль о «казусе Кавецкого», авторство коей приписывают Васильчикову.

Дело, говорят, было так. В ночь накануне сражения под Бородино решили гусары раскинуть картишки. Собрались узким кругом, товарищи все проверенные. Распили, конечно, бутылочку. Потом другую, третью и все оставшиеся. Играли азартно, кто же знает – может, в последний раз? И вот банк вырос до суммы значительной, игроки спасовали один за другим, и остались двое. Васильчиков и Кавецкий. Князь Саша Кавецкий, красавчик, отчаянный бретер и храбрец, любимец самого императора, отказавшийся от места при штабе, только чтобы быть в гуще сражений, при всех достоинствах слабость имел только одну. Роковую. После первого бокала шампанского разум его отказывался повиноваться хозяину и отправлялся в путешествие по далям неведомым, ни на каких картах не помеченных. Реки там текли вспять, вечное царило лето, птицы изъяснялись человечьими голосами, волки не ели зайцев. И люди были все равными, и любили что княжон, что наивных пейзанок, без сословных предрассудков. И много еще чего диковинного, о чем и сам Кавецкий не догадывался по причине разъединения души и тела, живших в этот момент обособленно.

И вот, пребывая в состоянии крайней ажитации, князь готовится кинуть на стол выигрышную комбинацию карт, приподымается, ставит тело на ноги, как вдруг остатком сознания понимает, что все товарищи его тоже стоят. А соперник Андрэ Васильчиков, привстав даже на мыски, делает страшные глаза, бешено ими вращает и косит то влево, то вправо, то на свои плечи. А за ним маячит низкорослый такой, пузатенький человек. «Что, господа?! – требует объясниться Кавецкий. Швыряет карты на стол. – И две шестерки, вот, извольте!» Тут таинственный незнакомец запросто отодвигает Васильчикова в сторону, забирает у него карты, заглядывает в них. «Шестерки, говорите? Надо полагать, это нам на эполеты, милостивый государь?» – осведомляется вкрадчиво. Кавецкий хохочет: «Именно! Вам на эполеты!». Тут гость наклоняется над столом, выкладывает карты Васильчикова и тихо так, и оттого страшно, шепчет: «Бита ваша комбинация, князь! И шестерки эполетные тоже биты. И приказ вам такой – спать немедля! Главная партия утром нас ожидает…». Кавецкий, уже окончательно ничего не видя и не соображая, наливается кровью: «Моя комбинация, мои шестерки биты?! И это кем же, осмелюсь поинтересоваться?!» Мужчина разворачивается к нему спиной и, уходя, насмешливо так, по-отечески, отвечает: «Мною и бита! Кутузовым». Кавецкий, ничего не слыша и в полнейшей прострации: «Да к черту ваши извинения! К барьеру, сию же минуту! Стреляться, биться, будем драться!» В тот момент, когда товарищи крутят буяна, Кутузов оглядывается на окаменевшего Васильчикова: «Меня к барьеру? Ну, это, знаете ли, просто…», – ищет нужного слова. «Это, ваше сиятельство, просто… казус!» – находится поручик. «Вот, вот! – радостно подхватывает фельдмаршал. – Именно, казус! Казус Кавецкого. Так и скажите ему, как проспится!»

Надо ли живописать ужас, в который вверг князя ранним утром пересказ Васильчиковым событий минувшей ночи? Побитым псом неотвязно следовал он за поручиком, требуя все новых и новых подробностей. «И я его не узнал? И шестерки на фельдмаршальские эполеты? И я его на дуэль?! Что делать, Андрэ? И к государю никак не обратиться, я же сам по кругу во всем позорно виноват!» – ныл безостановочно князь. «Нет, ну что ты, к государю?! – соглашался Васильчиков. – К государю никак невозможно!» Вконец отчаявшийся Кавецкий крикнул денщику принести ящик с пистолетами. «Ну, ты, брат, совсем ополоумел! – вышел из себя Васильчиков. – Ты чего надумал? Дурное дело от самого себя пулю схлопотать! Ты в бою кровью смой позор! Глядишь, фельдмаршал прознает о твоей отваге и простит тебя, дурака, Христа ради!»

Рубился в тот день Кавецкий отчаянно. И только Васильчиков, который старался держаться к товарищу поближе – не дай Бог, учудит чего лишнего! – отчетливо слышал слова, которыми князь сопровождал удары, раздаваемые французам направо и налево. «Вот тебе шестерку! И семерку, восьмерку, девятку! На эполеты! И валеты на эполеты…» К исходу сражения, когда исчерпалась вся «колода» Кавецкого, и иссякли силы и у русских, и у французов, и ночь опустилась на всех живых и мертвых, Васильчиков отыскал князя. Тот сидел у крупа павшей своей лошади и концом сабли рисовал на земле фигуры карточных треф, пик, бубен и червей. На нем самом не было даже царапины, только лицо сделалось белее обычного. «Как думаешь, Андрей, простит меня фельдмаршал?» – только и спросил он присевшего рядом Васильчикова, продолжая вычерчивать фигуры.

Сам Васильчиков не видел, но по рассказам офицеров из штаба Кутузова, фельдмаршал пресек двусмысленные улыбки свиты, когда вручал новенькие эполеты получившему повышение Кавецкому: «И вам, господа офицеры, надо бы шестерки к эполетам присовокупить! А то ведь вон, звездами увешались – места не хватает, а в бою что-то не светите!..».

Париж, 2009 год.

«…Пришел в себя, почувствовав, что заднице становится сыро и холодно. Голова гудела. Ныла левая скула. Я сидел на еще по-весеннему сырой земле. Видимо, меня прислонили к стволу то ли платана, то ли каштана. Хотя какое значение могла иметь порода дерева после такого удара? Как следует, разглядеть лицо соломенной блондинки я не мог. Взгляд не собирался в фокус, и видел я ее как на смазанной фотографии. Здорово она меня приложила! Ну, врезала бы, и ладно, отвали, мол, парень, и шла бы дальше своей дорогой. Так нет же, сердобольная оказалась, машет в лицо какой-то тетрадкой…»

Такими были первые болезненные ощущения Николая Гарнета, когда он начал приходить в себя под деревом на бульваре Рошешуар. Было это где-то в районе полуночи.

«…Ну ладно, шли мы по бульвару, и будто бы случайно он положил свою ладонь на мою левую ягодицу. Вроде как хотел проверить, нет ли у меня чего в заднем кармане джинсов. Потом под деревом остановил, развернул меня к себе довольно решительно и полез целоваться. Прямо впился своими чуть влажными губами – наверное, сначала незаметно провел по ним языком – в мои сухие губы, раздвинул их кончиком языка и провел им по зубам.

Приятно, отметила про себя. Целоваться умеет. Теперь, главное, дальше ничего не испортил бы.

И ведь не пьяный был, за весь вечер и выпил пару стаканчиков красного вина. И вдруг решил проверить размер моей груди, полез под блузку и начал оттягивать бюстгальтер. Пришлось врезать! Кто же знал, что у него «стеклянная челюсть» и он не держит удара? Другое дело, что он не знал, с кем связывается, и удар у меня поставлен как надо. А теперь вот приходится его откачивать, не хватало еще объясняться с полицией!»

Так думала Анна Василькова, пытаясь привести в чувство Николая Гарнета, который переоценил свои шарм и возможности, за что теперь и расплачивался, сидя на сырой земле. Жаль, что у нее не было с собой ватки с нашатырным спиртом, чтобы всколыхнуть симпатичного парня в красивых джинсах и модной, в тонкую синюю полоску рубашке с белым воротничком. Сверху на нем был тонкий кашемировый пуловер с разноцветными ромбиками и вырезом в форме латинской «V». И теперь девушке надо было думать, куда его отвезти, не оставлять же на улице своего незадачливого соотечественника.

1813 год. Пруссия, Франкфурт-на-Майне, 21 декабря.

…В конце 1813 года во Франкфурте-на-Майне собралось такое великое множество всяких принцев, князей, мелких монархов, военных, что, казалось, они намереваются праздновать освобождение Германии от Наполеона. Присутствие русских войск в этой ситуации было заметно, но никто толком не знал, что именно им предстоит делать. Император Александр находился со своей свитой в швейцарском Базеле и в «торжествах» участия не принимал. Россию представлял Карл Нессельроде, бывший в самых что ни на есть дружеских отношениях с австрийцем Меттернихом. Во Франкфурте представители коалиции обнаружили французского дипломата Сент-Эньяна и буквально всучили ему перечень мирных предложений для передачи Наполеону. Император молчал и те, кто его знали, прекрасно понимали, что никакого мирного соглашения достигнуто не будет. В это верили разве что участники переговоров, да и то неискренне.

Из Парижа доносили, что все новые и новые военные формирования французов направляются к Рейну. Наполеон выступил с тронной речью перед сенаторами 19 декабря, дав понять, что мира он не хочет. Военные командиры мыслили более реально – армия не может долго пребывать без движения, иначе она теряет свои боевые качества. А потому вот-вот будет дана команда выступать. Только вот кто сделает первый шаг?

Прошел месяц после отъезда гонца, и штабисты начали готовить приказы для различных частей, которые должны были двигаться во Францию.

Русский отряд под командой генерала Эммануэля должен был форсировать Рейн в первых числах января в составе корпуса генерала графа Сен-При. Задача была блокировать Майнц – славы мало, да и дел тоже. Крепость не требовалось даже осаждать, достаточно было ее просто блокировать. С некоторой завистью казаки смотрели на выступление корпуса генерала Олсуфьева, который направлялся непосредственно во Францию, чтобы быть в центре событий. Блокада Майнца длилась до конца января, французы не решались даже на вылазки. Больше русских беспокоила необычно суровая для этих мест зима, по Рейну шло много льда.

Париж, 2009 год.

А как мило все начиналось! Симпатичная компания собралась в квартире-мастерской на рю де Труа фрэрс у какого-то русского художника, давно осевшего на Монмартре вместе с итальянской подружкой – портретисткой. К нему приехал по-модному лохматый московский коллега, получивший приглашение участвовать в местной выставке-продаже в зале при церкви Святого Петра, что неподалеку от знаменитой площади Тэртр. Все разворачивалось, как обычно. Сначала хозяева пригласили «своих», потом «свои» пригласили еще «своих». Собрался почти в полном составе «клуб франко-русской культуры и искусства». А через час все перезнакомились, перемешались, благо хватало и вина, и пива, и даже водки, доставленной из Москвы.

На картинах, которые предстояло утром развешивать в галерее, в нижних правых углах подрамников были наклеены ценники, без особой надежды на финансовый успех. Так, на всякий случай. Правда, в некоторые картины уже были воткнуты визитки – тем самым потенциальный покупатель «из своих», заходивших днем, сообщал, что готов к разумному торгу о покупке. Наконец, за длинным столом – им была огромная, светлая под сосну, пластиковая столешница из «Икеи», положенная на специальные козлы, сформировалась пестрая группа, которая уже не перемещалась по мастерской, а перешла к беседам обо всем на свете. На одном конце стола говорили об искусстве, посередине – о невыносимой легкости бытия, что в России, что во Франции, а на другом конце перемывали косточки общим знакомым. Касаясь, впрочем, и незнакомцев.

Обычная московская тусовка, только и дела-то, что за окном – Париж.

– А вот и мой друг Николя, – красивым бархатным, почти торжественным голосом представил хозяин дома гостям, сидящим за столом, черноволосого молодого человека, пришедшего с опозданием, но зато с тремя бутылками красного вина, которое не часто встретишь даже в парижских магазинах. «Ла Таше Монополь» 2007, 2002 и 1999 годов урожая. Такой выбор компенсировал любые, включая чистосердечные, слова оправданий и извинений. – Прекрасно! Отменный вкус! – одобрил хозяин, выставляя бутылки на стол. – Браво, Николя! Мы зовем его «Коля, гутен абенд» – добавил он, обращаясь к компании.

– Это и за что же так? – живо поинтересовалась Аня Василькова, которая уже чувствовала себя легко и свободно в новой компании после почти полутора часов общения, хотя и выпила всего один стаканчик белого «Шабли». Она оказалась ближе к тому концу стола, куда на свободное место на скамье сел Николай.

– Потрясающая история! – хозяин дома ее знал, она доставляла ему удовольствие, и он хотел услышать ее вновь. – Коля рассказывает об этом лучше всех, хотя кое-кто иногда и пытается ее пересказать.

Николя улыбнулся, и его глаза повеселели. Он не стал отнекиваться, взял пластиковый стаканчик с красным вином и начал рассказ.

– Случилось это прошлым летом, когда я поехал отдыхать в Баварию, на озеро Кенигсзее. Буквально, «королевское озеро». Вода там изумительно прозрачная и чертовски холодная. Мой номер в гостинице был на пятом этаже в конце длинного коридора, но рядом с ним находился служебный лифт, который спускался к боковому входу в здание. Служебному, проще говоря. И вот я завел себе привычку по вечерам, облачившись в фирменный халат с вышитым вензелем отеля на груди, спускаться на этом лифте, сбегать по крутой тропинке к воде и купаться в озере. Вода, ну, просто обжигает. Плыву бешеными саженками. Вокруг горы высокие. В вышине звезды небесные. Хо-ло-дище! И я, как Василий Иванович Чапаев, сквозь зубы: «Врешь, Кенигсзее! Не возьмешь!». А эхо там разносится невероятное. Из воды выпрыгну, в халат, на лифте домой, то есть, буквально в номер, горячую воду на всю и под душ. Отогреюсь и в люлю, в постель то есть. Спал как камень, ни одного сна не видел, поверите?!

И вот однажды, после такого променада с купанием, поднимаюсь к себе и удивляюсь, что дверь в номер приоткрыта. Захожу, вижу, какая-то женщина в их национальном костюме – белая, плотной ткани кофточка и зеленый сарафан под грудь – что-то делает возле столика. Думаю, наверное, горничная. Я ей говорю, как у них принято: «Гутен абенд!», то есть «Добрый вечер!» и спокойно шествую в ванную. А там уже ванна наполнена, только что-то слишком много каких-то пузырьков, наверное, она какую-то пену добавила. Вот это сервис, думаю. Заметили, как постоялец вечером в озере купается, орет от холода, и распорядились горячую ванну ему готовить! Вот уважили! Погрузился, полежал, обмылся, вытерся, надел халат и вышел в комнату. А там уже эта самая дама расположилась в разобранной постели. В моей, заметьте, люле! И возлежит, ручки поверх одеяла сложила. И в потолок уставилась. А рядом с ней стоит какой-то старикан в пижаме. С вензелем нашего отеля на груди. Вопросительно смотрит на меня. Я понимаю – происходит что-то не то, но виду не подаю, произношу как можно доброжелательнее: «Гутен абенд!» Добрый вечер, стало быть. Тут они вместе мне отвечают, и так синхронно, будто репетировали, пока я в ванной нежился: «Абенд? Найн! Гуте нахт! Унд видерзеен!». То есть, буквально: «Вечер? Нет! Доброй ночи! И до завтра!». Не теряя лица, спиной выхожу в коридор, чтобы посмотреть на дверь. Ну, да – номер 417, а мой – 517, этажом выше…

Все расхохотались, представив себе ситуацию, обычно случающуюся в комедиях положений.

– Простите, Николя, а если бы не муж, что было бы дальше? – спросил лохматый художник из Москвы.

– Ах, любезный, вам ли не знать, что история не имеет сослагательного наклонения? – ответствовал Николай с самым серьезным видом.

– А если бы на вашем месте оказалась я, а вы на месте мнимой «горничной»? – кокетливо спросила через некоторое время Аня, когда они с Николаем оказались рядом за столом.

– Я бы сделал все возможное, чтобы удержать вас, и утром мы приняли бы душ вместе, а потом, может быть, ночью искупались в озере! – после небольшой паузы, спокойно ответил Николя.

– Вы смелый человек – сразу принимать такое решение!

– У меня есть некоторый жизненный опыт, и я знаю, чего хочу, – при этом Николя посмотрел на нее прямо, с каким-то даже вызовом мужчины-охотника во взгляде.

И вот теперь этот красивый парень со всем его «некоторым жизненным опытом» сидит на холодной, по-весеннему, земле под деревом и пытается придти в себя. А его новая знакомая, которую он рассчитывал покорить с первого взгляда, прикидывает, как поймать такси, за полсотни евро отвезти его домой и потом самой добраться в Ситэ Университэ. Оставаться у него в ее планы не входило, а от такого нокдауна он должен скоро восстановиться. Разве что утром примет таблетку от головной боли. Так что сиделка ему не понадобится. Просто ее удар был скорее неожиданным, чем сильным, так, тычок, но пришелся Николаю в самый краешек подбородка. Никакой серьезной травмы он не получил, но внезапно вырубился.

Медленно подкатил синий полицейский автомобиль, притормозил напротив странной пары. Опустилось стекло, и добродушный ажан спросил вежливо:

– Мадам? Месье? Все в порядке?

– Уи, уи, месье! – радостно затараторила Аня. – Были в гостях, веселились, Николя немного перебрал, а у него такое слабое сердце!

Тут и Николя включился в игру, рукой указав на грудь, мол, сердечко пошаливает.

Полицейский пробормотал в ответ, что пить надо бы меньше, если сердце не позволяет. Стекло поползло вверх, и он добавил напоследок: «Бон нюи, мадам! Бон нюи, месье!»

Буквально: «Доброй вам ночи!».

Выдержав, пока автомобиль отъедет на полсотни метров, Николай с Аней расхохотались прощальной фразе доброго полицейского.

– И куда тебя отвезти? – спросила Анна, решив, что он уже в достаточной мере пришел в себя, может понимать вопросы и отвечать.

– Госпиталь Ротшильда! – пробормотал Николай, покачав при этом чуть-чуть головой, проверяя, был ли это нокдаун или все-таки легкий нокаут. Вроде бы ориентации не потерял.

– Ого! А не горячишься? Вроде не так сильно ткнула! – испугалась Аня. Она и сама не ожидала такого эффекта, а вот на тебе, запросился в госпиталь…

– Это ты погорячилась! Мне-то, как раз, холодновато теперь. Так, легкий нокдаун, да и то от неожиданности. Ничего страшного. А госпиталь Ротшильда – потому, что я живу там, рядом с госпиталем, на улице Дагорно, напротив сицилийской пиццерии.

Это было уже легче. Район спокойный, чистый, криминальной славой не пользуется. Евро за тридцать вполне можно будет доехать. Отпускать его одного Ане расхотелось, лучше все-таки перестраховаться.

1814 год, Франция, 10 февраля.

…Наполеон прибыл к своей армии ближе к концу января и блестяще провел несколько сражений. Австрийские войска начали его просто бояться. Пытался было противостоять императору, вновь обретшему боевой кураж, Шварценберг, но жестокий приступ подагры свалил австрийского князя и он уже был готов скомандовать общее отступление. Воякой он был ни чета наполеоновским маршалам.

Потрясением для многих русских стало сообщение, что 10 февраля у Шампобера корпус генерала Олсуфьева был наголову разбит Наполеоном. Полторы тысячи убитых, три тысячи вместе с самим Олсуфьевым попали в плен. Это заставило участников коалиции относиться к делу гораздо серьезнее. Французские войска, прежде всего старая гвардия, представляли собой большую силу и требовали к себе внимания и осторожности. Шварценберг послал в лагерь Наполеона адъютанта с просьбой о перемирии, но император… отложил ответ.

Наполеон заговорил о том, что за две недели отбросит неприятеля к Рейну, и теперь он не просто ждал, он жаждал сражения с основными русскими силами.

Все-таки он был блестящим воякой от Бога…

Париж, 2009 год.

На следующий день после фиаско на бульваре Николай довольно долго думал о своей новой знакомой, с которой у него случился такой конфуз. Ему захотелось найти девушку и объяснить ей, что он не какой-то уличный приставала, что это просто так сложились обстоятельства. Ну, звезды так выстроились. Но на самом деле подсознательно он пользовался «открытием», которое сделали ловеласы еще прошлых веков: женщинам важно внимание мужчин в любых его проявлениях. Случается так, что иной мужчина при этом идет на риск вдруг получить по физиономии. Бывает. Но при этом исходит он из смелого, хотя и авантюрного предположения, что, если не уделит должного внимания, не обозначит хотя бы «попытку», то тем самым обидит даму.

В общем, Николай Гарнет в течение целого дня занимался поисками Анечки, как он теперь ее называл в своих размышлениях. Ему пришлось перезваниваться с половиной «русского Парижа», пока, наконец, к вечеру нашелся след студентки.

Оказывается, Аня Василькова изучала политологию в Сорбонне. С одной стороны, дело новое, а с другой – еще Ломоносов, создавая первый российский университет в середине восемнадцатого века, ввел кафедру политики. В общем, человечество во все времена занималось политикой, так что нет ничего удивительного в том, что мастера красноречия придумали красивое название для своего занятия. В старое время это была наука, изучавшая и политику, и дипломатику, и нравственность. Нынешние студенты изучают историю, и теорию политики, и все производные от этих направлений, начиная от политических конфликтов и кончая геополитикой, вторгаясь и в экологию, и в информатику, словом, во все, о чем можно говорить долго и с умным выражением лица. При этом знание иностранного языка является обязательным, а специально еще изучают логику, правоведение и даже такой предмет, который сразу и не понять: теория и практика аргументации. Специализацией Анны были политический анализ и прогнозирование, мировая политика и международные отношения.