Абсурд 3,14. Сборник рассказов

– Тханги! Тханги ползут! Берегитесь!

– Ну что же, примем сражение, – спокойно сказал Пиюся. – Штыки примкнуть! Яков, подойди к нам! Надо быть вместе. Павлик! Павлик! Скорее ко мне! Где ты?

Красноармейцы выстроились редкой цепью, отрезая собой путь тхангам из болотной тоски к утоптанной поверхности дороги. Стреляли, но было непонятно, куда целиться, чтобы убить наверняка, так что весь скоп людей больше надеялся на штыки. Профессор заполнял барабан нагана, при этом наблюдая за растущим количеством сил противника.

– Любопытные создания, вы не находите? Сухопутные осьминоги, не крупней среднего человека и поразительно способные к коллективной работе. Они достаточно разумны для принятия простых идей.

– Контра это, как есть контра! – бушевал Копенкин, передавая своё возбуждение верной Пролетарской Силе. – В Тамбовской губернии пытались из таких же колхоз организовать, так они председателя ночью задушили и в болото ушли на вторую неделю! Рубить их надо, с ними никакого коммунизма не построишь!

Красноармейцы умело отбивались от болотных жителей. Отведав штыков пролетарских солдат, тханги втянулись обратно в топь, не рискуя сражаться насмерть. Пиюся выровнял колонну, велел глаз с болота не спускать, а затем отдал команду продолжить движение. Движение продолжилось. Иногда это оно разбавлялось разговорами между членами экспедиции. Вот, скажем, так побеседовали Копенкин и Павлик Зябликов:

– Павел, а брата твоего случаем не Львом зовут? – Копенкин смотрел хитро, подкручивая ус на известный кавалерийский манер.

– Львом, – ответил Пашка, не забывая разглядывать унылый пейзаж по правую руку от дороги.

– Эхех! Ты бумаг больше секретных в шахматных фигурах не прячь! Понял?

Пашка сразу вспомнил Копенкина, тот тифозный год и швабранскую тайну в шахматной королеве. И влетело же им тогда.

– А вы, выходит, тот командир?

– Тот. Только у меня тогда мечта была, а сейчас скука одна, – сказав это Копейкин крикнул пронзительно, как перед атакой, а его тяжеловоз заржал, беря разгон вдоль колонны пехотинцев, чтобы возглавить её в поступательности пути.

***

Через шестнадцать дней экспедиция добралась до заброшенного города. Пока люди приземлённые черпали воду из колодцев, собирали плоды в одичавших садах и гоняли стаи обезьян, способных к упрощённой человеческой речи, профессор, девушка по рекомендации и Блюмкин встретились перед огромным зеркалом, занимавшим целую стену в местном то ли дворце, а возможно, и храме. Стекло явно было напитано энергией эгограмм, так что Яков смотрел на него неотрывно.

– Что вы там видите, Яков Григорьевич? Отчего вы так побледнели? – девушка искренне беспокоилась за Блюмкина и не скрывала этого.

– Москву вижу. Ночь. Я за рулём. Одной рукой управляю, второй отстреливаюсь. Да сколько же их?! Что же я такого сделал? Они что, все ЧК подняли, чтобы меня загнать, как дикого зверя?!

– Ради ключей от Шамбалы можно не только ЧК, но всю страну поднять. Пойдёмте отсюда, Яков, это место за пределами нашего понимания. – Профессор говорил, но сам с места не двигался, смотрел в стеклянную стену, как зачарованный. Одна Леннор была не заинтересована гладью зеркального стекла. Яков Григорьевич медленно поднял наган, он стрелял с перерывами по пять-шесть секунд между нажатиями курка, будто каждая пуля вызывала у Блюмкина нестерпимую тоску при прощании с ней. Барабан опустел. Боек щёлкнул вхолостую. Выстрелы не причинили зеркальной стене никакого вреда, она вобрала в себя свинец, попросту поглотила, как в озеро тонет неудачно брошенный мальчиком камень.

Наваждение все же спало, стена отпустила людей.

– Да-да, пойдёмте, Леннор Олеговна. Вы абсолютно правы.

– Кстати, товарищ профессор, а что вы видели там?

– Я, Яков? Хм Квартиру своего повзрослевшего сына, себя, старика, и рыбу. Виталик принёс его в оцинкованном ведре, выпустил в ванну и облучал своим экспериментальным прибором.

– Кого – его? – не понял Блюмкин.

– Рыбу эту.

– Откуда вы знаете, что это он, а не она?

– Он потом стал человеком – вполне себе мужской особью, с жабрами, правда, и чешуёй на груди, но довольно симпатичный такой юноша. Ницше начал читать.

– А что было потом? – е утерпела Леннор.

– Потом Яков начал стрелять.

Где-то в отдалении заржала Пролетарская Сила. Товарищи исследователи ускорили шаг, чтобы скорее вернуться в лагерь, устроенный на одной из городских площадей.

***

Следующим утром экспедиция обнаружила отсутствие в лагере Павлика. Блюмкин предполагал подобный исход, так что немедленно отправился на поиски в нужном направлении.

Дронты смотрели на людей недоуменно, без всякого страха. Своим поведением птицы напоминали голубей: ходили вокруг высохшего фонтана, курлыкали. Маленькие крылья придавали им некий комический оттенок. Ростом каждая птица была почти с Пашку, и мальчику казалось, что вот-вот, и кто-то из гигантских голубей начнёт вести с ним беседу в духе известного всем додо.

– Англичане говорят: «Мёртвый как дронт». As dead as a dodo.

Мальчик подпрыгнул на месте от неожиданности. Субэдэй подошёл неслышно, как барс.

– Вы… Вы знаете русский?

– Господин барон великолепно знает русский. – Яков Григорьевич обходил фонтан с другой стороны, наган лежал в его левой руке непринуждённо, как часть организма. – Верно, а, Роман Фёдорович? Вам, Роман Фёдорович, ужасно не идут эти синие тряпки, вы, как человек православный, смотритесь в них, как: а – предатель своих корней и б – чучело огородное.

– Вам не стоит говорить со мной так. – Рука барона легла Пашке на плечо. Пальцы, словно когти ворона, сжались.

– Хотите прикрыться ребёнком?

– От вас? От красной заразы дети не защитники. Это прекрасно известно цесаревичу.

Всё произошло практически одновременно. Блюмкин выстрелил, потом ещё раз. Пашка же потерял всякое осознание нахождения в пространстве. Ещё секунда, и он понял, что летит, а за плечи его держит огромная чёрная птица. Что-то среднее между птеродактилем и вороном.

***

Барон и Павел стояли на вершине башни, наблюдая за работой механизма войны. Роман Фёдорович большей частью оставался птицей, только голова для удобства разговора снова стала человеческой. Внизу сухо кашляли винтовки, красноармейцы Пиюси вынуждены были бросить обоз экспедиции и отходить в храмовый комплекс. Нападающих было в десятки раз больше, хотя стреляли они редко – каждый выстрел делал много шуму и создавал впечатление разрушительности их оружия.

– Французы, – пренебрежительно обозначил барон.

– Откуда они здесь? – Пашка заворожённо смотрел, как по той самой дороге, что так беспокоила Пиюсю, приближается колонна всадников. Достигнув поля, кавалеристы умело развернулись для атаки и обнажили страшного вида палаши. Грудь каждого верхового защищала кираса, начищенная до блеска, а шлем украшал плюмаж из чёрного конского хвоста.

– Оттуда же, откуда и всё. Бонапарт после Ватерлоо бежал из Европы. Несколько кораблей – преданные люди. Мир уже тогда был узок и мал, и человеку такого масштаба было скрыться крайне тяжело, особенно если не заужать себя как личность. Корсиканец нашёл выход: он отыскал дорогу сюда. Шамбалу он покорил, создал империю здесь, но отношения с внешним миром порвал. Его наследники свято чтут заветы Императора.

– Наполеон? – Пашка смотрел, как кирасиры смяли цепь красноармейцев.

– Да, и не только он. Ваша экспедиция не первая и не последняя, которая сумела пройти через врата. Если у нас будет время, мальчик, я покажу тебе настоящую могилу Тэмуджина. Лабиринт, построенный вокруг его гробницы, действительно может отнять немало времени у пытливого ума.

– Вы можете помочь нашим?

– Мне они не наши. И, опережая твой новый вопрос, я отвечу заранее. Ты важен, в тебе течёт кровь йорхуратцев, а значит, врата работают только когда ты рядом.

– Вы хотите вернуться?

– Нет, но здесь немало тех, кто хочет.

– Французы?

Барон то ли закаркал, то ли засмеялся.

– Очень давно, Павлик, это место служило тюрьмой: сюда отправляли очень опасных существ. И некоторые из них живы до сих пор и хотели бы вернуться назад, только вот беда – создатели Шамбалы практически исчезли: сначала погибла их великая цивилизация. Потом они сами растворились среди новых хозяев земли.

– Наполеон – он тоже йорхуратец?

– Да.

– И почему он не помог этим вашим опасным сущностям?

– Император недвусмысленно отказался сотрудничать. Когда мой господин решил взять его тело под свою власть, корсиканец успел пустить себе пулю в лоб. Ты, я думаю, в большей степени настроен для сотрудничества.

Павлик сглотнул.

***

События возвращались стремительно, как шашка в руках казака. Сразу за исчезновением Павлика к городу подступил противник. Слышались команды на французском, двигались цепи, разгоняли коней кавалеристы.

Пиюся сшиб первых двух всадников из наганов. Он стрелял с колена, поочерёдно то с правой, то с левой руки. Третий кавалерист рубанул комиссара особой экспедиции палашом, оборвав всякое сопротивление. Кирасиры решили исход дела, поле осталось за Великой армией. Яков Григорьевич не знал, что ему делать. С одной стороны, стоило немедля пустится в погоню за проклятым бароном и Пашкой, а с другой стороны, необходимо было организовать спасение остатков экспедиции. Нельзя было бросать профессора, Леннор, отважного Копенкина, красноармейцев, отступивших из-под палашей под защиту храмовых стен. Он выбрал второе.

– Копенкин, отставить контратаку! – остудил пыл соратника Яков. – Товарищи, срочно строим баррикады, наши винтовки значительно скорострельней, мы сможем их сдержать на узком пространстве с большим уроном для атакующих.

– С каких это пор, Яков Григорьевич, вы стали специалистом в военном деле? – искренне удивился профессор оказавших в самой сердце суеты по укреплению позиции.

– Я прошёл тяжёлую школу Гражданской войны перед тем, как заняться исследовательской деятельностью.

В этот самый момент к Блюмкину шагнула Леннор. Она смотрела на него глазами сестры короля.

– Зачем вы здесь? – спросил Яков.

Леннор в ответ светло улыбнулась, от улыбки этой Яков Григорьевич опешил и засомневался в правильности многих своих слов и поступков.

– Я здесь для того, чтобы вы могли даже в самом страшном нигде наблюдать красивую девушку. Это раз.

– А два?

– А два вот в чём состоит. В восемнадцать пятьдесят, в тот день, когда Гражданская война завершилась, моя эгограмма соприкоснулась с его эгограммой – так я узнала, что мне суждено родить вам сына и прожить свои дни в Шамбале.

– Исчерпали вы меня в вопросном колодце окончательно, – ответил Блюмкин и немедленно повёл красноармейцев в контратаку, ещё недавно казавшуюся ему абсурдной, окрылённый таким признанием девушки с рекомендациями от самого. Только Копенкин остановил его. Небо говорило им, что нет никакой надежды для одного из них. Копенкин выхватил шашку, развернувшись лицом к врагам.

– Знаешь, Яков, ты, главное, не смотри, как я их кончать буду! Тебе не надо такое видеть. Ты при коммунизме жить будешь!

Сказав это, Копенкин повёл красноармейцев за собой. И это была славная битва.

***

Яков Григорьевич снял Копенкина на землю. Кровь первых ран уже засохла на рваной и рубленой шинели кавалериста, а свежая и жидкая ещё не успела просочиться.

– Я же так умирал уже, там, под Чевенгуром. Не смог тогда тоже всех собой сдержать! И знаешь, что я тогда понял: на нас Красная армия напала. А знаешь, почему? Им нужно было государство, а нам коммунизм. И был у нас в Чевенгуре коммунизм, ни у кого его не было, а у нас был! Обещай мне, Яков Григорьевич, что никогда не пожелаешь государства вместо коммунизма?

– Обещаю, – ответил Блюмкин.

Довольный Копенкин скончался, а конь его сам взвалил хозяина в седло, а затем удалился, распоров пространство в междумирье. Там Копенкин должен был воскреснуть в положенный срок, чтобы вновь прийти на выручку правому делу.

Когда реальность зарубцевалось за Пролетарской Силой, Яков Григорьевич собрал всех уцелевших в битве: как красноармейцев, так и французов. Как умел, он рассказал им про коммунизм и необходимость построить его здесь, в Шамбале. Воодушевив таким образом людей, Блюмкин отправился спасать Павлика одной, только ему доступной, дорогой.

***

Барон не стал досматривать ход сражения и то, чем кончилась контратака Копенкина. Он доставил мальчика к башне в стороне от города, где обитал его хозяин и небольшое количество Каппелевцев, объединённых ненавистью к советской власти и страхом перед Унгерном.

Когти птицы-человека клацали по древним камням. Им кланялись встречные – естественно, барону, а не Пашке. На Павла люди смотрели с любопытством, но не глазели. Люди здесь все были сплошь воспитанные – интеллигенция. Часовые пропустили их в тронный зал. Пол здесь был выложен чёрным мрамором, а потолка вовсе не было видно, потолок скрывала клубящаяся тьма.

– Не смотри долго. Он этого не любит, – посоветовал барон.

Пашка немедля перестал вглядываться в верхнюю черноту. На троне без всякой надежды сидел юноша, бледный с лица. От него к потолку тянулись тонкие чёрные нити. Вдоль стен стояло два десятка офицеров в форме сибирской императорской армии, но они пока были мало отличимы от колонн, скучны на фоне потолочной тьмы и не вызывали никакого любопытства.

Павла представили чудом спасшемуся цесаревичу и ещё двум офицерам, имён которых он не запомнил, после чего он два дня посвящал себя себе, пока барон не пришёл за ним. Унгерн отвёл мальчика в комнату с тьмой, а сам встал на часах перед входом. Ждал он недолго. Пространство в двух метрах от его поста распороло синевой эгограммы-клинка, и из раны, как сгусток крови, шагнул Блюмкин с простым вопросом:

– Как вам удалось выжить, Роман Фёдорович?

– Вы, безусловно, слышали про фукацу, переселение души убитого в тело убийцы. Будда Амина хранил меня и, приняв некоторые меры, я сумел избегнуть объятий Слепой и красного возмездия одновременно. – Барон вытянул из своего разума шашку-эгорамму, аналогичную оружию его супротивника.

Двое обменялись серией выпадов и контрмер, после чего продолжили беседу на остановленном моменте.

– Видимо, общение с Семеновым и его японскими друзьями не прошло для вас даром. Ответьте, для чего вам все это, барон?

– Яков Григорьевич, милый, вы видели мою эгограмму в астрале? Я был рождён в час великой битвы, в моих жилах течёт кровь мёртвых гуннов – естественно, я желаю войны.

– Роман Фёдорович, опоздали на японскую, и взгрустнулось?

Снова обмен звонкими взмахами, необычный танец двух человек, знающих толк в умирающем искусстве клинковых дуэлей.

– Я вынужден вас покинуть, Яков Григорьевич.

– Что же так, Роман Фёдорович, мы же только вышли с вами на уровень сейцземоре, астрал только начал потрескивать от наших ударов, да и то еле-еле. Я расстроен.

– Мальчик сделал выбор – и выбор не в мою пользу, так что поспешите к нему, чтобы сказать Павлу вашу утешительную ложь про небо на земле.

Вслед за этими словами барон распался на тысячу черных птиц, которые разлетелись в разные стороны, находя выходы, а там, где их не было, – разрезая пространство своими черными эгограммами. Стрелять в такой ситуации не имело особого смысла. Блюмкин вогнал шашку в ножны.

***

Тьма задала Павлу Зябликову свой вопрос. От её шёпота он чувствовал, как волосы стекают жидкостью с его головы.

Пашка сказал своё твёрдое «нет»:

– Я не хочу, чтобы люди воевали, чтобы плакали матери и умирали сыновья. Не хочу, чтобы дым пожарищ затмил солнце, а рыба в морях умирала от излишков свинца в воде. Не хочу увидеть в деле то оружие, которое я не способен даже вообразить. Я хочу мирного неба для всех братских народов.

Чернота отползла от мальчика, утекая в тени на стенах и углы. На прощанье тьма показала Зябликову 16 сентября 1935 года. Пашка увидел людей в чёрной военной форме с четырёхкрылым солнцем, один из них улыбался тьме. Слов не было слышно, но Зябликов прочитал по губам два слова слившихся радостной улыбкой в триумвират: «Ich will».

Пашка понял, что это значит. Понял и упал на колени. Слезы текли по щекам. Тысяча хороших людей могут сказать «нет», но один негодяй рано или поздно скажет «да». Из горести его вытащил вошедший в комнату товарищ Блюмкин.

– Что, Пашка, плачешь?

– Вы барона победили?

– Нет, он улетел, но обещал вернуться. – Яков Григорьевич сел рядом с мальчиком на гранит, уложенный здесь мозолистыми руками рабов из народа людей-рыб тысячу тысяч лет назад.

– Плачу я от бессилия и неспособности изменить обстоятельства! Яков Григорьевич, ведь эта чёрная гадина вырвется отсюда рано или поздно! Выползет из своего тёмного угла!

– Не грусти, Пашка. Выползет – так мы её обратно в нору и загоним.

– Мы?

– Мы. Знаешь, какое это страшной силы слово – «мы»? Я, ты, Леннор… Все, кто уцелел.

– Так это нам тут до скончания века дежурить придётся?

– Придётся, Пашка, нам, а потом детям нашим и их детям.

– Французы тоже охраняли, а нас сдержать не смогли, а если придут те, кого мы сдержать не сможем?

– Мы всех сдержим!

Павлик усомнился, но промолчал, зато спросил про другое:

– А как же коммунизм?

– А что коммунизм?

– Он там, а мы здесь.

– Вот за это не волнуйся, Павел Зябликов: коммунизм мы здесь построим отменный, а теперь пойдём, а то сбегутся сюда скоро люди решительных поступков.

Яков Григорьевич снова вспорол пространство эгограммой и увёл мальчика к своим. В разрушенный город.

Солнце садилось над Шамбалой, вполне довольное проведённым днём, в Шамбале появились крепкие хозяева, которые не дадут спуску никакой тьме. Хозяева, которые готовы строить коммунизм даже по сторону бездонного астрального моря, хозяева, которые ещё не разучились мечтать и помнят, какое оно – небо над Чевенгуром.

Инна Воронова, Алёна Макарова «СТРАХОВОЙ СЛУЧАЙ»

Иллюстрация Татьяны Шумной

Эту историю, как, впрочем, и все остальные, мне подкинула сама жизнь. Нужно, просто, внимательно смотреть по сторонам. Но тут, даже и этого делать не пришлось.

В тот день я, как обычно, пришла на работу. А работаю я старшим менеджером в салоне сотовой связи. Помимо продажи телефонов и прочих аксессуаров, мы занимаемся также оформлением страховых полисов.

Не успела я приступить к своим обязанностям, как директор вызвала меня к себе в кабинет.

«Странно, – подумала я. – Вроде не опоздала сегодня. Наверное, что-то случилось».

И точно. Директор просто так с утра вызывать не станет.

– Маша, я просмотрела отчёты твоего отдела о продаже страховых полисов за год, – начала разговор директор. – По всем видам страховок результаты есть, по всем, кроме страховок от укусов клещей. За год, Маша, за целый год, не оформлено ни одного полиса. В чём дело, Маша?

– Понимаете, Алла Юрьевна, – стала оправдываться я, – клещи у нас не водятся. Совсем. Холодно им в нашей широте.

– То есть, как это не водятся? – нахмурила лоб Алла Юрьевна. – Этого не может быть. У меня план, между прочим. А ты, Маша, не выдумывай. Иди и работай. И чтоб завтра, нет, сегодня, хотя бы один полис, но был продан.

– Но…

– И никаких, но! Ничего не хочу слушать. Уволю, и иди куда хочешь. Сказки она тут мне рассказывает.

Я в слезах выбежала из кабинета. Директор у нас строгая, шутить не любит. Сказала, уволит, значит, уволит. А у меня двое детей и муж-оболтус, диван давит без работы уже который месяц.

«Надо продать этот чёртов полис, – думаю я. – Ведь останусь без работы».

На ловца и зверь бежит. Или удачный день у меня сегодня по гороскопу, не знаю. Только откуда ни возьмись заходит в салон мужик в камуфляже и с рюкзаком.

– А можно у вас полис от укусов клещей оформить? – спрашивает. – На рыбалку еду, на месяц, в лес. А страховку оформить забыл.

– Конечно, можно, – отвечаю, не помня себя от радости. – Давайте паспорт, сейчас всё оформим.

Дело было сделано, довольный клиент ушёл с полисом. Теперь ему нечего бояться – ни один клещ не возьмёт. А если вдруг что, то он защищён, застрахован, так сказать.

– Маша, зайди, пожалуйста, – услышала я голос Аллы Юрьевны.

Я схватила полис и, довольная, побежала в кабинет директора.

Алла Юрьевна сидела в своём кресле и была явно чем-то расстроена.

– Маша, я посмотрела в интернете про клещей. Ты была права. Они у нас не водятся.

– Зато люди водятся глупые, – помахала я полисом. – Вот, только что оформила.

Алла Юрьевна удивлённо захлопала глазами.

– Да ладно? Ну, Машенька, премия в этом месяце твоя.

Счастливая, я выпорхнула из кабинета.

Но на этом история не закончилась. Через несколько дней, тот мужик, который полис оформлял, явился с медицинским заключением. Там всё чёрным по белому было написано. Как оказалось, он поехал на рыбалку, в отпуск, в Тверскую область. Там-то клещ его и укусил.

А премию я, всё равно, получила. Полис оформила – оформила, директор обещала – обещала. А все вопросы к клещам Тверской области.

Андрей Киреев «НЕВЕРОЯТНЫЕ ИСТОРИИ БАРОНА МЮНХАУЗЕНА»

Иллюстрация Григория Родственникова

Каждый год на Рождество я принимал в своём замке друзей. За круглым столом в главной зале мы предавались воспоминаниям о былых приключениях. У каждого накопилось немало забавных историй произошедших на войне и охоте, а также невероятных и нелепых случаев в амурных делах. В коротких промежутках между подачей блюд и откупориванием новых бутылок вина, мы соревновались в стрельбе по уткам через дымоход, а ещё в метании шампуров в чучело медведя.

Время шло весело и непринуждённо, когда вдруг виконт де Брюсак неожиданно поинтересовался:

– Скажите, барон, что стало с тем оленем, на голове которого выросло вишнёвое дерево?

– Сдох, – невозмутимо заверил я.

– Как же так?

– Дело в том, что я не особо люблю вишнёвое варенье. Недолго размышляя, решил привить к ней яблоню. Пару лет собирал знатный урожай яблок и даже делал сидр, но с годами яблоня дала такие корни, что бедное животное стало с трудом передвигаться. Не знаю, что послужило безвременной кончине оленя: ударившие в мозг корни, смертная тоска по лесу или застрявшее в его глотке яблоко, мне неизвестно. Однако вы вполне можете оценить на вкус этот окорок принадлежавший оленю, закопчённый на дровах из той самой яблони.

– Обязательно попробуем. Но мы ещё не успели полностью осмотреть ваше имение. Как часто вы принимаете гостей?

– Увы, друзья. Я почти всегда в разъездах. Жажда приключений и подвигов настолько затягивают меня, что я бываю дома едва ли несколько раз в году.

– Расскажете нам? – не унимался виконт.

– Извольте, – я показал в направлении стульев. После чего, сделав большой глоток бургундского, продолжил: – Вы, наверняка, слышали, что я не один раз был на Луне. Так вот, однажды, случай подсказал самый простой способ туда попасть. Эта мысль посетила меня в тот день, когда я находился на борту каравеллы «Святая Елизавета». Позади нас преследовала турецкая эскадра, а впереди темнеющий с каждой минутой горизонт не предвещал ничего хорошего. Надо признаться, я уже простился с жизнью, когда по правому борту ввысь взметнулся столб смерча. Взметая с морской поверхности сотни галлонов воды, ураган образовал гигантскую воронку, в которую нас потихоньку стало затягивать. Пару раз в беснующемся вихре я замечал промелькнувшую тушу кита. И тогда мне пришла идея, которой я тут же воспользовался. Встав у штурвала, я направил корабль по касательной к вздымавшемуся вихрю. Через минуту поток подхватил нас и стал поднимать, всё выше и выше пока не выбросил на поверхность Луны. Местные жители встретили нас душевно. Угощали лунным вином и сахарной ватой.

– А как же вы спустились назад?

– Нет ничего проще. Как вы знаете, в отличие от Земли Луна плоская. И когда пришло время вернуться домой, лунатики столкнули наш корабль с края Луны. Сшитые вместе паруса, закреплённые на мачтах особым способом, наполняемые воздухом не дали нам рухнуть камнем вниз, раскрывшись над нашими головами огромным куполом. Так медленно мы и опустились на морскую гладь.

– Хотите сказать, что воздух может послужить двигателем для путешествия по небесам?

– Конечно, ровно так же как он служит двигателем в море.

– Хорошая история, барон. За это стоит выпить. Кстати, не расскажете, откуда у вас это чучело медведя, в которое мы уже битый час метаем шампура.

– Занятная история… Недавно я вернулся из России, где мне посчастливилось поохотиться на медведя-шатуна. Более опасного противника и придумать сложно, особенно если вокруг непроходимый лес, а у вас отсырел порох. Более безвыходной ситуации и придумать невозможно. Повезло, что при мне оказалась баночка мёда. У одного из кирасиров я одолжил кирасу и велел нашему проводнику прибить её к дереву. Потом намазал её мёдом, и мы укрылись в зарослях, в надежде, что медведь найдёт мёд раньше, чем нас. Нам повезло. Голодный зверь почуял сладость за версту, а как добрался до него, тут же принялся его лизать и мгновенно примёрз языком к кирасе. Так мы его и взяли, без использования ружей, заметьте. Сначала били зверя около часа прикладами в надежде выбить из него дух. Не вышло. Только упрели. Пришлось ждать, пока он сдохнет от голода. Чтоб ночью не околеть от холода пришлось разжечь костёр. Но как это сделать, если спички отсырели. Пришлось дать себе затрещину, дабы искрами из глаз поджечь собранный в лесу хворост.