- -
- 100%
- +
О, этот брандмайор Огрызков был для Костяна культовой фигурой, злым гением и камнем преткновения одновременно! Другого такого офицера не было во всем московском гарнизоне. Огрызков – классический самодур, стопроцентно щедринский типаж, – самым беспощадным образом муштровал личный состав пожарной части. А так как под его командованием служили в основном ладные и мясистые бабцы-прапорщицы, то всю мощь своей демонической натуры он концентрировал на единственном подчиненном мужского пола – на лейтенанте Степанове, то есть на нашем бедном Костяне. Ни о какой мужской солидарности речи в данном случае не шло. Даже наоборот! Прелюдно третируя Костяна, самец Огрызков столь варварским и неблагородным способом устранял в своем пожарном прайде потенциального конкурента.
Ситуация внутри этого маленького коллектива живо напоминала образовательный фильм ВВС про африканскую саванну: лев-секач Огрызков ревниво и свирепо охранял свой гарем, пожарные львицы томно млели под его неусыпным присмотром, а Костян существовал на правах львенка-переростка, то есть, вообще без каких-либо прав. Шарился там где-то по задворкам, голодный и неприкаянный.
И еще этот Огрызков, представьте только себе, заставлял Костяна строить сауну в подвале пожарного домика! Демон преисподней, просто Барлог Маргота какой-то, а не российский майор!
Что же касается меня, то я относился к Костяну со всем возможным почтением и даже, пожалуй, с нежностью. И эти его однообразные бредни про Огрызкова я терпеливо слушал, и всегда Костян видел от меня одно только хорошее. Помню, даже как-то пробовал научить лейтенанта знакомиться с девушками экспресс-методом. И вот мне же добро мое вышло боком.
Ума не приложу, что случилось с Костяном в тот день. То ли абстинентным синдромом он маялся, то ли просто был не в духе, то ли монструозный Огрызков особо жестко и изобретательно его отдрючил… Это все пустяки и не суть. Суть была в той престранной линии поведения, которую выбрал Костян.
Ну пришел ты в гости к приятным людям, так держи себя скромно, с достоинством. Не роняй, мать твою, честь мундира! Нет, куда там… Костян, совершенно не обращая внимание на Насадного, как будто того тут и нет вовсе, принялся колядовать, да скоморошничать. И такие шутки-мишутки отмачивал – это просто «Гитлер капут!», только шапочку держи!
И вот что, ребята, самое глупое: очень уж он фамильярно, запросто со мной обращался.
А ведь я, прошу отметить в протоколе, в данный момент не просто частное лицо и симпатяга Фил. Я старший по званию в «Куранте». Под моей ответственностью сейчас и это беспокойное хозяйство, и Служба, и вообще за все, что происходит в Третьяковке, я отвечаю. Тут в сейфе одних радиостанций на пять косарей грина! Про «Принцессу Грезу», «Незнакомку», «Утро стрелецкой казни» и прочее вообще молчу. Это тоже каких-то денег стоит.
Да все бы хрен с ним! Кабы вот не Насадный, молча сидящий в метре от меня, я бы вовсе не расстраивался. Но Насадный сидит здесь, молчит, и хер его знает, про что он там себе думает.
Я и без того немного взволнован присутствием помпотеха, только и мыслей у меня сейчас: как бы мордой в грязь не ударить при начальстве. Командую, конечно, парадом, но на последнем издыхании, потому что рефлексы руководителя выработались во мне еще не в полной мере. И вот в самый неподходящий момент приператся абстинентный Костян, как будто специально задавшийся целью замочить мою репутацию в сортире!
Чертов брандмейстер отжег самый настоящий обезьяний шабаш… Он как орангутанг развалился на священном кресле Е.Е. и без остановки нес всякую несусветную дичь. Все, надеюсь, видели бенефисы артиста Петросяна? По сравнению с тем, что устроил Костян они бесспорный Монблан юмора и репризы.
А сам-то – гиббон свинорылый, – небрит, китель нараспашку, галстук где-то за ухом, из-под рубашки топорщится какое-то немыслимое казенное исподнее. Тьфу, прости господи! В общем и целом, имеет вид отступающего от Москвы француза. Причем такого… из тыловых частей, каптенармуса задристанного. Так мало ему всего этого. Он еще (псина, ненавижу!) не забывает демонстрировать абсолютное неуважение к нашей нелегкой работе. Звонит из залов Владик Ходунков по SLO с докладом – Костян не может остаться равнодушным, влезает со своими юмористическими комментариями, подпукивает чего-то дико остроумного, будто его за язык семеро тянут!
Насадный по-прежнему не отсвечивает и делает лицо «маркиз, мы с вами не знакомы», но совершенно очевидно, что он ожидает от меня уже внятных реакций и решительных действий.
Небось, думает: «Хорошенькое, суканах, дельце! В штаб-квартиру Службы безопасности вваливается какой-то пожарный замухрыш, и ведет себя здесь как у девок в борделе! А этот… сотрудничек старший сопли жует. Кто его вообще назначил?!».
А я-то что? Я растерялся немного и совершенно не знал, что мне теперь с этой лейтенант-макакой делать. Выгонять? Трудно выполнимо и вообще скандал. Вдруг он упираться начнет, драки тут мне только не хватало… Оставлять? Уже совершенно невозможно, потому что Костян, повторяю, ведет себя исключительно бестактно. И еще вдобавок семечки принялся грызть!
Я с натянутой улыбкой спрашиваю его очень осторожно:
– Слушай, Костя, тебе чего надо?
Костян, сплевывая шелуху в кружку Евгения Евгеньевича, небрежно так бросает:
– Мне-то? Так я может это… Я может Пашу Тюрбанова жду, ага! У нас репетиция может сегодня вечером.
Тем самым этот жалкий мартышк полностью дезавуировал себя. То есть он тут выездное заседание областной филармонии устраивает не по службе, а обляпывая личные делишки. И еще Павла Макаровича замазал… Нарочно он, что ли, в самом деле?!
Я отбираю у него кружку и сообщаю:
– А Паша-то теперь в «зоне А», Толя. И будет вероятно не скоро.
Огнеборец мне в ответ:
– Так я и не спешу никуда, я его тут подожду.
И по новой дает Петросяна. И плюет шелуху уже прямо на стол, на Бортовой журнал и вообще куда попало. Насадный молчит, ждет, чем представление кончится. Н-да…
У меня начинают возникать уже самые странные и дикие мысли. А вдруг Насадный специально приехал именно на меня в деле посмотреть? Вдруг это провокация и поджог Рейхстага? Вдруг эта иуда пожарная в сговоре, и не просто так старается? Да нет, это уже маниакальный бред. Пустое и вздор! Не может быть…
– Товарищ лейтенант! – взываю я, скрипя зубами. – Вы чего тут забыли, а?
«Товарищ лейтенант»! Это же последнему кретину будет ясно, что совсем неспроста я так официально выражаюсь. Но нет, Костяну все еще невдомек…
– Говорят же тебе, я Пашу Тюрбанова жду. Не парься! – смеется он надо мной.
Я начинаю терять сознание:
– Так пойдите, подождите его в другом месте, товарищ старший лейтенант.
Я ему даже в звании прибавил от волнения, а сам рукой этак незаметно помахиваю, мол, «изыди, ирод, не позорь перед начальством!». Но Костян только хохочет как деревенский полоумный, и каждой следующей фразой все сильнее и сильнее подрывает мой авторитет:
– Да не твое дело, Фил! Отвали. Я, может, противопожарную сигнализацию проверяю, ха-ха!
И закидывает свои копыта в голубых подштанниках на стол! Блять, вот же баран! Я чуть его не стукнул. Но нельзя – Насадный… Надо как-то его на голом авторитете заломать, показать свое дипломатическое искусство.
– Ну, проверили, и давайте уже, ступайте отсюда. Здесь посторонним быть не полагается! – делаю я последнее, отчаянное усилие.
И тут Костян не находит ничего лучшего, как ответить мне таким оригинальным образом:
– Да пошел ты, Фил на хуй! Я не посторонний, я офицер! Смотрю, у вас вон кофеварка стоит, а разрешение пожарной охраны на нее есть? Сейчас протокол составлять буду…
Я не дал ему договорить. Эдак, думаю, еще немного и просто не останется другого выхода, как наварить ему в щщи! Это будет единственной возможностью сохранить собственное лицо. Прихватил я лейтенанта за ремешок, и быстро вынес его вон из дежурки.
– Ты охуел, что ли, Костя?! – хрипло шепчу, едва прикрыв дверь. – Какого… ты тут при Насадном выёбываешься, как вошь на гребешке?!
Костян немного побелел и говорит мне ослабевшим голосом:
– Ой, Фил… Я же не знал, что это тот самый Насадный! Я думал к вам какой-то новый паренек на работу пришел устраиваться.
Я отнес его уже достаточно далеко от дежурки.
– Ты не думай, милай! – заорал я, должно быть некрасиво при этом кривя рот и брызгая слюной. – Тебе это вредно, понял?! Ты ослеп? Не видишь, что я тебе, блять, знаки делаю?!
– Какие знаки?.. – лепетал огнеборец.
– Тьфу, идиот! – плюнул я с досады.
И пошел обратно в дежурку, там надрывалось SLO. Разговаривая с Сережей Бабуровым, которому оказывается было видение – он только что заподозрил в одном из посетителей Шамиля Басаева, только без бороды, я вполглаза посматривал на Насадного. Он спокойно сидел и, как будто ничего не случилось, читал газету. Я как мог успокоил впечатлительного Бабурова и даже разрешил ему отлучиться на пять минут в туалет – покурить и тщательно умыться холодной водой.
– Это, что же, твой друг, Фил? – вдруг, оторвавшись от газеты, дружелюбно поинтересовался Насадный.
– Кто? – я сделал вид, что не понял вопроса.
– Ну, вот этот… Военный, – пояснил Насадный.
– А-а-а, этот? – и показываю пальцем на дверь.
Как будто здесь был еще какой-то военный!
– Этот, – подтвердил помпотех.
– Да нет, ну что ты, Алексей! – отвечаю. – Это из пожарной охраны. Лейтенант… Блин, забыл. Степанов, кажется, его фамилия. Да, точно, Степанов.
– А чего он такой странный?
– Да ты понимаешь, неприятность у него случилась. Невеста вышла замуж за другого, – врал я на ходу. – За начальника его, за майора Огрызкова. А Костик теперь переживает очень. Как подменили человека, просто сам не свой. Настойчиво ищет приключений, дерзит, прыгает на всех. В Чечню вот недавно попросился добровольцем.
– А-а-а, понимаю… То-то я заметил, ты с ним так… Тактично, в общем, разговаривал, – протянул Насадный и вернулся к чтению.
Два дня я ждал, что Евгений вызовет меня и скажет: «Спасибо Фил, хорошо поработал, но теперь иди обратно на этажи. И пожарнику своему привет передавай пламенный». Не дождался. Получалось, что мои действия руководство сочло правильными и адекватными.
И руководство ни в коем случае не прогадало! Старшего сотрудника оно в моем лице получило справного, мордатого и красивого как тульский пряник.
……………………………………………………………………..
Так вот, тема прежняя: Леоныч и его место в современном искусстве.
Общим голосованием малый Педсовет смены постановил: самым лучшим выходом для нас для всех будет определить Леоныча в Инженерный корпус. Исходя в основном из того соображения, что нарушать трудовую дисциплину в Инженерном ему будет сложнее. Хотя бы просто потому, что там ее рамки гораздо более размытые и нечеткие. Компромисс? Конечно. Вся наша жизнь состоит из компромиссов. Не слыхали?
Вот и пускай там Леоныч сидит, лежит, на ушах стоит, по потолку бегает. Никто его все равно не увидит. Пришел, кое-как открыл – уже слава Богу! На том и порешили. И в торжественной обстановке вручили новому коменданту Инженерного корпуса символические ключи от последнего.
Конечно, не все сразу получалось легко и гладко. Пока Леоныч не попривык к своему одиночеству, он мог, недолго думая, закрыть Инженерный на замок и прийти к нам в Основной корпус – чайку сгонять, потрепаться, рассказать завиральную байку, коих у него был дедморозовский мешок. Тогда Сергей Львович незаметно делал мне условный знак. Я брал Сашка за рукав и без лишнего шума отводил обратно.
Леоныч еще вполне искренне обижался, говорил:
– Фил, я не ребенок! Мы все не дети! Чего мы тут играемся в безопасность какую-то! С Инженерным ничего не случится, если я отойду на полчаса.
Обычно я приводил один-единственный, но веский аргумент:
– Я вот сейчас выпишу тебе, если ты такой взрослый, десять процентов. И давай-ка не будем препираться, милый друг. Меня в натуре достала уже твоя эквилибристика, Саша, понимаешь?
Иногда и это не помогало. Леоныч принимался дерзить:
– Да выписывай, подумаешь! Напугал!
Тогда я говорил действительно жесткие вещи:
– Обратно на «пятую» зону, значит, захотел? По медведям соскучился?
Не существовало лучшего способа отрезвить Леоныча и вернуть ему потерянное чувство реальности. Он пыхтел, сопел, но замолкал на какое-то время.
Однако живость нрава и деятельность натуры никак не давали ему просто сидеть и наслаждаться покоем в Инженерном. Что поделать, несмотря на всю исключительность и привилегированность своего положения, Леонычу было там скучновато. Да и вообще, «Курант» представлялся Саше слишком тесным и мелким, трагически несоразмерным масштабу его дарования. Он чувствовал себя здесь так же нелепо, как эскадренный миноносец чувствовал бы себя в поросшем камышом деревенском прудике с гусями и бабами, стирающими подштанники.
Леоныч томился творческими порывами и дерзкими бизнес-проектами, он рвался ввысь, а пошлая курантовская рутина тянула его в болото, душила и не давала надышаться полной грудью.
Тогда-то и родился главный бриллиант его неутомимой мысли – вся эта блестящая затея с журналом.
22. Художественный редактор.
Как я уже сообщал, в погоне за зыбким миражом морального удовлетворения от работы мне довелось попробовать себя на многих поприщах и немало специальностей переменить. Всяких и разных. Были среди них хорошие, надежные, с которыми не пропадешь. Например, такие, как столяр или маляр-штукатур-плиточник. Столяр я, между прочим, разрядный, а в плиточном ремесле так и вовсе достиг несомненных высот мастерства. Впрочем, секрет успеха прост: я руководствуюсь оригинальной, самолично разработанной плиткоукладочной методой. Послушайте, это действительно интересно. Плитку я, значит, кладу так. Я ее кладу три дня. Два дня пью, один кладу. Может быть, получается не очень ровно, но зато крепко – хер потом отобьешь! По крайней мере, в этом смысле еще никто не жаловался. Да, плиточник я знаменитый.
А ведь были у меня и негодящие, на первый взгляд совсем бесполезные профессии. Вроде сторожа на штрафной стоянке. Тут вроде бы и говорить не о чем. Пустая трата времени и душевного здоровья, да? А вот и неправда ваша. Кое-чему полезному я все-таки выучился на стоянке. Теперь я в состоянии пить водку стаканами.
Если вдруг кто-то думает, что это сомнительное достижение, то пусть так и думает дальше, это его личное дело. Но хотел бы я посмотреть на того скептика в тот драматический момент, когда тамада застолья, угрюмый водитель самосвала Михалыч разливает одним махом бутылку «Кремлевской» на троих, и провозглашает тост: «Ну, бля, за стояк!». Пить «за стояк» не до дна – значит невольно обидеть и расстроить своих товарищей. А попусту расстраивать угрюмого Михалыча не рекомендовалось.
В общем, не все так однозначно в этой жизни. Лишних знаний и умений не бывает.
Александр Леонов придумал мне еще одну профессию. Он назначил меня Художественным редактором во вновь создающийся журнал. Причем исходя исключительно из личной ко мне симпатии, а отнюдь не на основании образования, опыта работы или чего-то еще рационального.
Как у нас заведено, давайте начнем сначала.
Сижу я как-то в конце февраля, ближе к вечеру на банкетке, на «первой зоне». Осуществляю подмену, кажется, Владика Ходункова.
Банкетка стоит на мостике, соединяющем четвертый и пятый залы, прямо над Главной лестницей. Сидя на ней, ты спокойно можешь контролировать верхнюю площадку лестницы (там где стоит бюст основателя и однофамильца Галереи П. М. Третьякова), сам оставаясь при этом незамеченным. Для сотрудника, решившего дать роздыху усталым ноженькам лучшего места на «первой» зоне не сыскать. Существует, конечно, вероятность, что начальство выскочит на мостик из-за угла, но риск – благородное дело. Или сиди здесь, или иди стой на пару с бронзовым Павлом Михалычем.
Сижу, курю бамбук, жду Вадика.
Вдруг, смотрю: блях-муха, ёптвою… По лестнице неторопливо, вразвалочку так поднимается Леонов. Я давным-давно перестал удивляться его появлениям в самых неожиданных местах и в самое неурочное время. Как-то притупилась уже прелесть новизны. Поэтому предпочел не реагировать на него вовсе. Не видел я Леоныча и точка. Я ему не нянька и не теща. Гоняться за ним по залам, а потом конвоировать в Инженерный – поищите-ка другого дурака.
Но он опять прошел по площадке, потом еще раз. И еще. Ходит и ходит туда-сюда, как нарочно. Вздохнув, я вышел из засады. Наша встреча состоялась подле парадного портрета императора Петра III – рахитичного мужичка с бессмысленным взглядом и тонкими ножками в тяжелых ботфортах. Прихватил я Леоныча за пуговицу пиджака и говорю ему:
– Александр Георгиевич, душа моя, придумайте какой-нибудь хороший, жирнявый отмаз. А не то ведь я накажу вас по профсоюзной линии.
Леоныч прямо просиял:
– Фил! А я бегаю тут, тебя ищу!
Совсем оборзел… Сейчас не обед, не его подмена, не ураган, не теракт. Сейчас страда сенокосная и самое что ни на есть рабочее время. А он «бегает тут, меня ищет».
– Какая честь мне, марамошке хуеву! И на хрен я вам сдался? Саш, я сто тысяч раз говорил тебе, что не могу покрывать твои фортели вечно. Ты почему не в Инженерном?
– Погоди, Фил… – начал было он.
Но я его прервал:
– Тебе вот скучно стало, ты прогуляться вышел, а Евгений ведь мне будет предъявы выставлять! Шнырев уже и тот напрягается. Паства ропщет, говорят: «А чем это мы хуже вашего Леонова?». И в принципе, они совершенно правы. Короче, какого пса ты тут ошиваешься, Саша?
– Говорю же, тебя ищу.
– Ну так считай, что нашел. Не только меня, но и десять процентов еще. В чем дело, родной?
– Пойдем лучше присядем.
Я начинал уже потихоньку заводиться:
– Ага, еще и приляжем. Потом вернется Ходунков – устроим веселый шурум-бурум на троих, да?
Леоныч, напротив, был удивительно покладист:
– Ладно, как хочешь. Можно и стоя поговорить.
– А-а-а, поговорить, значит? Разговор недолгий получится: денег нет!
Он даже обиделся:
– Да причем здесь деньги!
– Тогда что здесь причем?
– Вот скажи, только честно. Тебе что, действительно так уж нравиться Третьяковке вуайеризмом заниматься?
– Чем-чем?
– Вуайеризмом. Подглядыванием то есть.
– И за этим ты меня искал? За кем это я подглядываю, по-твоему? За Сальниковым? Ну было… Так ведь случайно, сколько раз повторять! Хули он не запирается в параше, Сальников твой!
– Я не то имел в виду. Хотя это было незабываемо!
– Да уж… Как вспомню… Но мы отвлеклись, душа моя. Так в чем дело?
Леоныч почесал всей пятерней в затылке, и глядя куда-то в потолок сказал:
– Просто это… В «Куранте» тебе не надоело работать?
– «Надоело» – это не совсем то слово, – вздохнул я. – Заебало.
– Вот и меня тоже. Пора что-то менять в жизни, не находишь?
– Податься в «Белое братство»? Или к старцу Сиклентию, как Зеленкин? Леоныч, недаром я подозревал в тебе сектанта и извращенца. Мне еще тогда сразу не понравились крики эстонской девушки.
– Дурак ты! – возмутился Леоныч. – Это она от множественного оргазма! Ей было со мной очень хорошо.
– Ага-ага… Ну да… Как Ричарду Гиру с хомяком в жопе.
Леонов скривился – я ответил ему на случай с Сальниковым ассиметрично и напомнил сразу две истории. Одну он сам рассказывал, а в другой и мне довелось поучаствовать.
Сначала про Ричарда Гира.
Не знаю уж, правда, это или нет, но Леоныч уверял меня в следующем. Ричард этот, мать его, Гир был какое-то время женат на Синди Крофорд. И была у них одна во всех смыслах интересная придумка. Во время чих-пых для полноты ощущений и сочности картины Ричард Гир практиковал засовывать себе в… Как бы это поделикатнее… А, чего уж там, из песни слов не выкинуть! Он засовывал себе в жопу хомяка, завернутого в полиэтиленовый пакет. Что интересно, хомяка живого и каждый раз нового. На естественный вопрос «зачем?!» есть только один приемлемый ответ: ему так, наверное, больше нравилось фаршировать старуху Синди.
Лично я плохо его понимаю, и вообще нахожу такую привычку несколько эксцентричной. А кто-то, возможно, его и вовсе осудит. Однако, друзья мои, давайте отнесемся к этому факту спокойно и толерантно, как современные европейские люди. Давайте не будем лицемерно ужасаться: «Ах, хомяка! Ах, Ричард Гир! Ах, в жопу! Какой кошмар!».
Не будем отвлекаться. Вот значит, запихивает Ричард Гир хомяков в гудок, запихивает… И все шло хорошо и гладко. Пока однажды не попался ему хомяк с характером – настоящий такой Сухэ Батор, сын джунгарских степей. Свободолюбивый грызун не пожелал мириться со своей второстепенной ролью. Если вдуматься, это и в самом деле унизительно: сидеть у некто в жопе в тот самый момент, как этот некто яростно отжариваетт третье лицо.
И хомяк прогрыз пакет насквозь. Вы видели, какие у хомяков бывают зубы? Ну вот то-то… Когда Ричард Гир, неожиданно укушенный изнутри, заорал диким голосом, безмозглая фотомодель спросила его:
– Милый, тебе, правда, со мной ТАК хорошо?
Что ответил на это Ричард Гир неизвестно.
Во избежание судебных разбирательств и обвинений в клевете повторяю: это мне Леоныч рассказал. Все вопросы и предъявы – к нему.
Вторая история такая.
Торчу я как-то у Леоныча в Инженерном. Так, безо всякой служебной надобности, просто проведать его зашел. Сижу на обшитой медью стойке гардероба, чай пью, ногами болтаю. Вдруг открываются двери и заходят две девушки неуловимо иностранной наружности. И весьма недурной, смею вас заверить. Такой, знаете ли, нордический тип. Полубрунгильды. Смахивая с белокурых локонов снежные хлопья, они неуверенно оглядываются по сторонам и, наконец, спрашивают:
– Здраффстфуйтте! Этто ли есть Третьякоффская галлеррея?
Какая удача! Чтоб вот так – сами в руки… Тут каждая секунда дорога, ребята. И еще очень важно, чтобы тебе не мешали дилетанты. Операция должна быть проведена молниеносно и с ювелирной точностью. А дилетанты все только портят.
Ставлю чашку, нагибаюсь, быстро пристегиваю раскрывшего варежку Леоныча к стулу его же зиг-подтяжками, и изящно перепрыгиваю через стойку. Хоп! И я уже перед брунгильдами, на расстоянии штыкового удара. Атлет Леоныч, который всегда не прочь блеснуть натренированностью упругого тела, пытается с нарочитой легкостью сделать то же самое. Эдак с хорошей амплитудой, с упором на одну ручку… Понятное дело, со стулом за спиной особенно-то не попрыгаешь. С треском, грохотом, и неожиданно визгливым вскриком «мама!» он валится назад. Девки испуганно смотрят на меня. Я выхожу на первый план и делаю пояснение:
– Не обращайте внимания, прошу вас! Это мой друг. Он немного неловок.
Из-за стойки поднимается Леоныч и у него такой вид, что мертвый вздрогнет. Подтяжки отстрелились, пиджак перекосило, штаны сползли. И еще он пытается одновременно улыбаться девушкам и корчить злобные рожи мне. Девки начинают ржать. Этого-то мне как раз и нужно.
– Так это Третьякоффская гал-лер-рея? – спрашивают они сквозь спазмы.
– Натюрлих, майн либе фройлян! Именно то, что вы ищите! Желаете ознакомиться с экспозицией?
И делаю ножками несколько ловких па марлезонского балета.
Тетки покраснели и опять захихикали:
– О, да! Конешшно! Где можем мы купить билет-ты?
Я махнул рукой:
– Ах, что за пустяки! Уверяю вас, это совсем необязательно. Если позволите, милые фройлян, я готов с радостью сопровождать вас в Галерею. По ВИП-программе!
– О, да! Мы желаем! – тетки округлили глаза и одобрительно закивали головами.
Позади Леоныч все еще пытался отцепиться от стула и пока никак не мешал разговору. Это мне было, разумеется, только на руку – есть возможность проявить себя во всей красе и застолбить делянку. Кто поспел – тот и съел!
– В таком случае, извольте следовать за мной, – говорю я теткам, делая широкий приглашающий жест. А Леонычу небрежно бросаю самым покровительским тоном: – Ты посматривай тут, дружок. И чтоб без глупостей у меня. Пришлю подмену тебе часика через три.
Леоныч, придерживая порты руками, разъяренно прыгает за стойкой, размахивает своими скинхедскими помочами и беззвучно проклинает меня.
– А вы какой-то начал-льник, да? – спрашивают тетки с уважением.
Что значит Европа! Сразу просекли, что к чему, и ху из ху.
– Можно и так сказать, – отвечаю я с нарочитой скромностью, но вместе с тем так, чтобы им было понятно – их предположение верно.
– Ваш друкк такой смешной челоффек.
– Однако он не так прост, как кажется. Его предки когда-то давно приехали из бескрайней степи на низкорослых мохнатых лошадках.
– Да что вы!
– Именно, уверяю вас! На лошадках.
– Можно вас просить? Вы покажите нам Третьякоф-фку?
Они мне нравились все больше и больше. И я даже не мог решить какая сильнее.