Любовь и утраты

Тимофей всё чаще думал о Маше, стал раздражаться, когда дела службы подолгу не позволяли видеться с ней. Он всё ещё не решался дать определения своему чувству, не был готов назвать это чувство тем словом, которое раз и навсегда всё расставило бы на свои места, но уже знал: она ему нужна. Видеть и слышать её каждый день, прикасаться к ней – это были целомудренные прикосновения, без попыток возбудить в ней страсть, – говорить с ней, о чём угодно, лишь бы она была рядом и слушала его, стало для него потребностью ежедневной. Обстоятельства же складывались так, что желанные встречи были не так уж часты. В душе у Маши тоже шла внутренняя работа, она всё больше привязывалась к Тимофею и, даже зная, что он долго не показывается лишь потому, что его держит служба, всё-таки обижалась на его долгое отсутствие, скучала, расстраивалась, томилась ожиданием. Маша тоже не могла ещё словами определить свои чувства и отношение к Тимофею, просто ей хотелось всегда быть рядом с ним, делиться своими мыслями, рассказывать о том, где она была и что делала, слушать, что интересного произошло у него, когда он был не с ней, и это стало не только привычкой – необходимостью; когда он замолкал, думая о чём-то своём, ей хотелось слышать, о чём он думает. Ей нравилось, когда он прикасался к ней своими большими сильными руками, она любила прислониться к нему и, согревшись его теплом – последнее время она постоянно зябла, – слушать его. Так лава их чувств постепенно закипала для того, чтобы в назначенное судьбою время этот вулкан взорвался, и дай бог, чтобы в этот миг они нашли правильное решение, чтобы этот огонь не сжёг их.

В растерянности пребывала лишь Галина Матвеевна. Он видела глазами стороннего, но заинтересованного человека: назревает то, что, по её мнению, потребует материнского вмешательства. Как бы ни нравился ей Тимофей, но женский опыт постоянно напоминал, что благодатные порывы любви слишком часто оборачиваются большими разочарованиями, если не трагедией, для таких юных созданий, как Маша. Мужское благородство зачастую быстро испаряется, когда наступает момент принять на себя ответственность. Даже большая разница в возрасте мало смущала её, с этим бы она смирилась, но она представить себе не могла, что будет с Машей, если всё окажется только игрой, миражом, обманом. Порой её тревожила мысль и о том, что, если Маша и любит, или думает, что любит Тимофея сейчас, надолго ли её хватит, когда в их отношениях возникнут тривиальные заботы о быте. А дети?

Для Галины Матвеевны всё как бы замерло в ожидании: что-то будет?

В последних числах декабря у Чумакова выдался свободный день, и он пригласил дам в кино на премьерный показ нового фильма. Но именно в этот день у Галины Матвеевны случилась срочная работа, и она осталась корпеть над своими переводами. Когда после сеанса Тимофей и Маша привычно прогуливались по Тверскому бульвару, она напомнила ему об обещании показать ей свою квартиру. «Сейчас день, никто ничего предосудительного в этом не увидит, и ты вполне можешь пригласить меня к себе», – хитро заглядывая ему в глаза, сказала она. Тимофей был настроен в этот день на другую волну, но не хотел и того, чтоб она думала, будто он что-то скрывает от неё. Потянув на себя тяжёлую дверь парадного, он пропустил Машу вперёд, вошёл следом. Сегодня было дежурство Марии Ивановны. Увидев Чумакова с девушкой, пожилая женщина обрадовалась: наконец-то этот милый и обходительный молодой человек перестанет сидеть бобылём в своей квартире, наконец-то будет кому присмотреть за ним. «Только девчушка уж больно молода, – подумала Мария Ивановна, – может, родственница, не припомню, чтобы видела её раньше».

– Здравствуйте, Мария Ивановна. Это ваша тёзка – Маша, мой юный дружок. Прошу любить и жаловать, – представил Тимофей свою спутницу.

– Здравствуйте. Как меня зовут, вы теперь знаете. Присмотрите за ним, Машенька, а то он всё один да один.

Умудрённая жизнью Мария Ивановна отлично понимала, что это «всё один да один» сработает в пользу Тимофея Егорыча, если, конечно, между ним и этой милой девушкой есть отношения. Это «всё один да один» отметила про себя и Маша: значит, женщин, приходящих в этот дом, нет. Это говорило о многом. На третий этаж они поднялись, не воспользовавшись лифтом, так захотелось Маше. Прежде она никогда не была в большом доме, где лестничные пролёты и межэтажные площадки украшены цветами и картинами, а на лестнице лежат ковровые дорожки, и ей интересно было разглядывать, как устроен быт у тех, кому доступно жить в таких домах. Тимофей открыл дверь и, пропустив Машу в прихожую, помог ей снять пальто. Она стала было снимать сапожки, но Тимофей сказал, что он старый москвич и что у старых москвичей никогда не было такого в заводе, чтобы гости, входя в квартиру, снимали обувь. И действительно, в Москве это вошло в обычай с нахлынувшими в неё провинциалами, в столице не хватало рабочих рук. Была и другая причина – москвичи перестали носить калоши, которые вышли из моды, хотя и встречались ещё старички, отдававшие дань прежним привычкам. Сапожки Маша всё-таки сбросила, потому что любила на диван и в кресло забираться с ногами и в его квартире от своей привычки отказываться не собиралась. Конечно, она сразу пустилась изучать квартиру. Такой она ещё никогда в жизни не видела и всё рассматривала внимательно, однако не выказывая ни удивления, ни восторга, только спросила, как ему показалось, с некоторой долей ехидства: не многовато ли четыре комнаты на одного? Пришлось объяснить ей, что вопросы его быта решают люди, специально для того предназначенные, и за ним остаётся только право выбора из того, что предлагают. Больше они этой темы не касались. Но она поняла: кроме того, что он умён и красив, он занимает какое-то высокое положение в обществе. Маша не спеша обошла все комнаты, чуть дольше задержавшись в спальне и на кухне. Здесь она не увидела того, чего в те годы столь жадно вожделела вся Москва: стенки и серванта; вся мебель была из натурального дерева и явно построенная не в этом веке. Кухня, специально оборудованная навесными застеклёнными полками, разделочным столом с мраморной крошкой и тумбочками для металлической посуды, немало удивила её. Ванная комната, стены которой украшала кафельная плитка с рисунком мельниц и девиц в деревянных остроносых башмачках – совсем как в книжке сказок братьев Гримм, – превосходила самую смелую мечту любой хозяйки. В застеклённых книжных шкафах стояли тома, о которых самые завзятые книголюбы только знают, что такие существуют в природе. «Такой простор, а уютно», – отметила про себя Маша. В спальной комнате она улеглась поперёк широкой кровати, закрыла глаза, и ей показалось, что она плывёт высоко-высоко в небесах. Тимофей присел рядом.

– Тебе нравится?

– Ещё как!

– Ты хотела бы жить в такой квартире? – этот вопрос вырвался у него непроизвольно, и он даже смутился от прямолинейности.

– Это что, предложение?

– Давай-ка я сварю нам кофе, настоящий бразильский кофе. Я это умею. Тебе понравится.

– Ты же знаешь, что мы с мамой чаёвники.

– Нет, ты должна обязательно попробовать, чтобы узнать настоящий вкус кофе. И потом: ты же должна знать мои привычки и пристрастия.

– Зачем?

Пропустив этот вопрос мимо ушей, Тимофей отправился на кухню. Маша лежала на кровати, и её не оставляла мысль о только что заданном ей вопросе. «Задал и будто осёкся, точно ошибся и хочет, чтобы я забыла об этом», – подумала Маша.

Ей показалось, что и трёх минут не прошло, когда Тимофей крикнул из кухни, что всё готово и можно идти пробовать. Нехотя поднялась она с постели и пошла в кухню, то и дело по пути прикасаясь к тяжёлому дереву старинной мебели, оно казалось ей тёплым. В кухне Маша взобралась на стул, подвернув под себя ноги. Тимофей разлил кофе из старой, покрытой патиной медной турки, доставшейся ему когда-то от человека, приютившего его в детстве, вырастившего и воспитавшего его. Тимофей пил кофе без сахара, давняя привычка. Несладкий кофе не пришёлся ей по вкусу, и он добавил ложечку сахара. Так ей показалось вкуснее, но от предложенной второй чашки отказалась.

– Чем теперь будем заниматься? Ты хозяин и должен меня развлекать.

– Можно послушать музыку. У меня есть новые пластинки, которые ты ещё не могла слышать, а можем посмотреть кино. Что ты хочешь?

– Нет, опять идти на улицу и тащиться в кино. Бр-р!

– Зачем куда-то тащиться? У меня есть кинопроектор. В пять минут наладим аппарат и будем смотреть.

– Давай в другой раз. А?

– Как хочешь. Тогда музыку?

– Нет, не сейчас. Я бы повалялась ещё в твоей спальне, там так хорошо.

– Что ж, иди ложись, а я пока чем-нибудь займусь.

– А ты не мог бы меня отнести? Ты такой сильный, а я устала.

Тимофей удивлённо взглянул на неё.

– Ты серьёзно?

– Я устала, – почти капризно повторила она.

Он легко подхватил её на руки и понёс.

– Полежи рядом со мной, – прошептала она.

Он лёг рядом. Она повернулась к нему и поцеловала его в щёку.

– Какой ты хороший.

Она заснула с последним звуком, слетевшим с её губ.

Теперь это вошло у неё в привычку. Когда они оставались одни, она просила его лечь рядом и, свернувшись клубком, слушая его рассказ, угревалась и частенько засыпала. В такие минуты он тихо, не шелохнувшись, лежал рядом, боясь нарушить её сон.

Новый год они отметили втроём. Вообще-то Галина Матвеевна, как водилось с давних пор, была приглашена в две компании старинных приятелей – обычно она брала с собой и дочь, но в это раз, узнав, что Тимофей приглашён Машей встречать Новый год в их доме, немало удивив своих друзей, от приглашений отказалась: не решилась оставить их наедине. Новый год, романтический ужин вдвоём – мало ли что. Она ведь до сих пор так и не знала, что Маша бывает в его квартире, и то, чего Галина Матвеевна так опасалась, могло бы уже давно случиться, если бы не природная Машина чистота и целомудренное к ней отношение Тимофея. Чумаков принёс несколько бутылок вина – и полусладкого, и сухого, – шампанское и большого гуся, которого великолепно зажарила хозяйка дома. Галина Матвеевна хотела было начинить гуся яблоками, но и Маша и Тимофей дружно запротестовали. За столом весь вечер они много смеялись, шутили, смотрели «Голубой огонёк», танцевали. Тимофей поочерёдно приглашал дам.

В четыре утра Тимофей их покинул. Ещё накануне ему сообщили, что в 10.00 утра первого дня нового года Сергей Павлович назначил быть в его кабинете. Не прийти или даже опоздать было бы не только верхом неприличия – преступлением, тем более, что к Королёву Чумаков относился с особенным пиететом. Впрочем, разговор с Главным не затянулся. Сергей Павлович сообщил, что есть неотложная необходимость побывать на Байконуре, что Мстислав Всеволодович в ближайшие дни занят делами Академии наук, а другого расчётчика, которому бы Сергей Павлович безоговорочно мог довериться, кроме Тимофея, в природе не существует. Да Чумакова и уговаривать было не нужно. Сергей Павлович мог просто приказать, и ослушаться оказалось бы невозможно, но Тимофею всегда было интересно общаться с шефом, слушать его рассказы о том, как тот прокладывал дорогу в науку, пробивался к конструированию ракет, начав с планёров. Дорогу, которая оказалась дорогой в космос. Наконец, Тимофею нравилось быть рядом с Сергеем Павловичем даже тогда, когда в этом необходимости не имелось, было лестно само по себе его приглашение к разговору. Когда он уже собрался покинуть кабинет Главного, Сергей Павлович вернул его.

– Я всё забываю тебе сказать, на тебя служба охраны жалуется.

– Им-то я чем не угодил?

– Говорят, нарушаешь режим, разъезжаешь на городском транспорте, без охраны.

– Да кому я нужен, Сергей Палыч?

– Порядок есть порядок. Ты в списке особо охраняемых, значит, должен соблюдать правила.

– Ох уж эти правила. Ладно, постараюсь.

На следующее утро с аэродрома «Чкаловский» они вылетели на Байконур. Планировали управиться в один-два дня, а пробыли на космодроме больше недели. 11 января был заброшен на орбиту «Космос-52». 15-го американцы ответили очередным пуском, и в течение месяца в космосе повисли ещё три их спутника, а ИСЗ «Тирос-9» завис на долгих 500 лет. Начиналось настоящее космическое ралли. В предпоследний день января Советский Союз запустил «Космос-53», американцы ответили шестью спутниками. Правда, на заброшенные в конце февраля шесть наших спутников американцы ответили только одним, но это ничего не значило. Начальство сурово молчало.

Так продолжалось до середины марта, когда мы в очередной раз удивили мир.

Забегая вперёд, необходимо сказать, что за тот 1965 год американцы запустят 95 искусственных спутников земли, Советский Союз – 59. Но начальство понапрасну хмурилось: наши пуски были содержательнее по поставленным задачам и достигнутым целям. Достаточно напомнить, что в этот год ушли в полёт «Луна-5», а следом 6, 7 и 8 и «Венера-2», «Венера-3». Конечно, руководство страны в это время больше интересовали системы ПРО и ракетное оружие большого радиуса действия, но наука торжествовала.

Когда Чумаков вошёл в квартиру, что в Хлебном переулке, Маша, не стесняясь матери, так и повисла у него на шее и даже расплакалась.

– Ты даже не предупредил, что так надолго…

Он был необходим ей каждый день, каждый час, а его так долго не было. В этот миг Тимофей понял, что приближается момент, когда станет необходимо расставить точки над i.

В той командировке на Байконур всё, что нужно было решить, решилось очень быстро. Чумаков перепроверил расчёты по уточнённому недавно заданию и для того, чтобы успокоить Сергея Павловича, сказал, что в Москве эти расчёты были проверены Мстиславом Всеволодовичем.

– Что ж ты мне в Москве не сказал об этом?

– Вы же всё равно не успокоились бы и полетели.

– А может, и нет.

– Полетели бы, – рассмеялся Тимофей, – да ещё подумали бы, что в новогодние каникулы я не хочу покидать Москву.

– А что, имеешь право.

– Сергей Павлович, вы же знаете, что для меня вы гайдаровский Тимур: дали сигнал общий сбор – и я тут как тут.

– Да успокойся ты, Тимоша, в тебе я не сомневаюсь. Что-то другое гнетёт меня. Чувствую: в чём-то недоработал, и никак не могу сообразить, в чём.

– Сергей Павлович, всё будет хорошо, всё рассчитано, проверено на стендах, вы только понапрасну себя накручиваете.

– Ну-ну, давай успокаивай меня, Лука новоявленный.

Вот из-за этого смутного беспокойства Главного поездка и растянулась на неделю. Королёв ходил с объекта на объект, заходил к ракетчикам, просто гулял в одиночестве недалеко от пусковой площадки, думал, думал, думал. Так и не найдя того, что его тревожило все последние дни, 9 января сказал за завтраком:

– Здесь у нас с тобой сейчас неотложных дел нет, сегодня летим в Москву.

Это «у нас с тобой» грело душу. «Ну, слава богу, – обрадовался Тимофей, – Машу увижу».

А Маша скучала. Маша томилась. Вот и думай, что хочешь. Она никак не могла взять в толк: почему, когда вся страна празднует и отдыхает, ему надо было непременно улететь в командировку? И не сказал: куда? На сколько? Галина Матвеевна дочь не узнавала. В школе за ней мальчики хвостом ходили, а она оставалась равнодушна, за всё время так никого и не выделила, а тут мечется, места себе не находит. Ну да, Тимофей интересный мужчина, вежливый, воспитанный, умеет красиво ухаживать, но ведь он в сравнении с ней старик. Неужели не нашлось сверстников, которые могли бы её заинтересовать? Были же толковые мальчишки среди одноклассников. И ведь ничего ей напрямую не скажешь, всё принимает в штыки, только на скандал нарвёшься. И в кого такая своевольная уродилась? Не иначе в папашу своего, вольного художника. Когда Галина Матвеевна, услышав звонок, открыла дверь, и вошёл Тимофей, Машу сразу будто подменили, расцвела. Она ни на шаг не отходила от него. Даже когда Галина Матвеевна попросила помочь собрать на стол, она, умоляюще взглянув, сказала:

– Мам, чур, не сегодня.

Галина Матвеевна настаивать не стала.

Вечером они отправились гулять. Было тепло и тихо. Город словно опустел. Дошли до Патриарших прудов. И сразу всё переменилось: свет, музыка, полно народу. По льду на коньках гоняли мальчишки и девчонки, взрослых было мало. Маше вдруг так захотелось туда, вниз, на лёд, что даже слёзы выступили на глазах.

– Что ж ты не предупредил, я бы взяла коньки. Так хочется туда, к ним, – она кивнула на тех, кто резал коньками лёд.

– Коньки можно взять напрокат.

– Разве здесь есть прокат?

– Конечно, есть.

– Ты не первый раз здесь?

– Так это ж практически рядом с моим домом. Раньше бывал часто.

Они прошли в небольшую тесную раздевалку, взяли коньки, переобулись и сошли по ступенькам на лёд. Но только навострились сделать круг, как какая-то пара въехала в них сзади, и обе пары дружно грохнулись на лёд. Только когда разобрались, где чьи ноги-руки, и Тимофей, встав, поднял и Машу, он, наконец, разглядел, кто так ловко их завалил. И аж закричал:

– Екатерина Васильевна, вы всё по-прежнему шалите!

– Ах, это ты, Тимоша? Сто лет тебя здесь не видела. Ты лучше помоги старухе подняться.

Тимофей наклонился и, словно пушинку подняв по-детски хохочущую Екатерину Васильевну, поставил её на лёд. Затем поднял малыша, продолжавшего барахтаться, словно жук, перевёрнутый на спину.

– Вот видишь, обучаю. Так и тебя когда-то учила.

– Было дело, – подтвердил Тимофей.

– А что не показываешься, зазнался?

– Служба, Екатерина Васильевна, времени в обрез.

– Серьёзным делом занят?

– Читайте газеты, почаще смотрите в небо, поймёте.

– Ну, заходи как-нибудь, побалуй старуху. Я тебя чаем угощу. Хорошим! – похвасталась Екатерина Васильевна.

– Как-нибудь выберу время, приду непременно. Меня последнее время все почему-то чаем угощают.

– Это кто же – все?

– Вот, Маша, спутница моя.

– Уж не жена ли?

– Пока нет.

От этого «пока» у Маши замерло сердце. Он сказал «пока». А пока – вовсе не то, что «нет».

– Хорошая девушка?

– Очень!

– Точно хорошая?

– Очень хорошая! Самая лучшая! – крикнул Тимофей так громко, что перекричал музыку, и на этот крик многие обернулись.

– Ну и славно. А мы покатили дальше, продолжать урок. Правда, Мишутка? – обратилась она к своему подопечному.

Чуть отъехав, обернулась, спросила:

– Не забыл, где я живу?

– Как же я могу забыть. Помню.

– Тогда жду. Раньше ты никогда меня не обманывал.

– Кто это? – спросила Маша, когда Екатерина Васильевна с учеником укатили. – Голос больно знакомый.

– Ты что же, не узнала?

– Нет, – честно призналась Маша.

– Это же Рина Зелёная!

– Та самая? Которая по радио?

– Та самая.

– Ты с ней знаком?

– Ты же видела. Сто лет.

– Вот это да! – восхитилась Маша. – А кого ты ещё знаешь?

– Я, Машенька, многих знаю. Постепенно и ты узнаешь моих друзей. Только не делай такого удивлённого лица. Всё это люди как люди, и ты никогда не думай о них как о небожителях и, тем более, не держи себя так, будто ты в чём-то ниже или хуже самых знаменитых знаменитостей.

Ещё некоторое время, держась за руки, они не спеша скользили по льду, пока Маша не призналась, что устала и замёрзла. И вновь он обратил внимание на то и дело возникавший у неё кашель. Этот почти не проходивший кашель всё больше начинал тревожить его.

Было совсем не холодно, но Маша всё время повторяла, что замёрзла, и прятала лицо в лисий воротник. Тимофей обнял её за плечи и крепко прижал к себе. Так идти было неудобно, но он хотел хоть чуть-чуть согреть её. Сквозь пальто он чувствовал, как бьёт её озноб. Через Ермолаевский или Большой Патриарший переулок можно было выйти к Спиридоновке и, минуя храм Вознесения, пересечь Большую Никитскую, а там, через Ножовый и Малый Ржевский, до Хлебного рукой подать, но он чувствовал, что силы оставляют её. До его дома путь был вдвое короче. По Малой Бронной они вышли на пересечение с Большой Бронной улицей и вошли во двор с тыльной стороны. В квартиру он внёс её на руках. Сняв с неё пальто и сапожки, он отнёс Машу в спальню и уложил на кровать, укутал пледом.

– Полежи здесь. Согрейся и отдохни. А я пока приготовлю чай. Тебе с мёдом или малиной?

– Я не хочу сладкого.

– Сейчас это для тебя не сладкое, а лекарство.

– Делай, как хочешь, – устало прошептала она и повернулась к нему спиной.

Когда Тимофей вернулся с чаем, она спала. Он не стал её будить. Осторожно потрогал лоб – она горела. Он понимал: в таком состоянии сегодня выходить на улицу ей не следует. Пришлось звонить Галине Матвеевне. К телефону подошла соседка, что-то проворчала о позднем звонке, но Галину Матвеевну к телефону пригласила. Тимофей объяснил ситуацию. Галине Матвеевне это не понравилось, она стала подробно расспрашивать о Машином самочувствии, не нужно ли вызвать скорую, и решительно заявила, что немедленно приедет к нему. Сказав, что её приезд ничему не поможет и что Маша спит и лучше её не тревожить, а утро покажет, насколько это серьёзно, Тимофей положил трубку. Как бы ни нервничала и ни переживала Галина Матвеевна, сделать она ничего не могла, она даже не знала, где он живёт, и, разумеется, она не знала номера его телефона.

Тимофей достал из шкафа свою пижаму и положил её на стул рядом с кроватью, на которой спала Маша. Сам он устроился на диване. Проснулся от того, что Маша мостилась рядом с ним.

Утром она выглядела веселой и бодрой, как ни в чём не бывало. Лоб был холодный, но Тимофей заставил её сунуть градусник под мышку. Градусник показал: 36,6. Он приготовил завтрак. Она никак не хотела вставать. То и дело потягиваясь, говорила, что ей уютно и хорошо, и она никуда отсюда не пойдёт, останется здесь навсегда. Но у него сегодня были важные дела, и он не мог не пойти на службу. Тимофей бросил на одеяло ключи. Она сделала удивлённое лицо.

– На всякий случай, – пояснил он. – Если чего-то захочешь, найдёшь в холодильнике и в буфете на кухне.

– Есть, товарищ командир, – она приложила ладонь к виску, изображая, будто отдает воинскую честь.

– И позвони непременно маме, она волнуется.

– Есть! – ещё раз откозыряла Маша.

Тимофей уехал. Маша поднялась с постели. Когда она осталась одна, ей сразу расхотелось валяться в кровати. Она открыла дверь балкона, и с улицы сильно потянуло холодом. Она чуть прикрыла дверь, стала делать зарядку. Потом прошла на кухню, съела приготовленный для неё завтрак и выпила ещё горячее молоко. Потом медленно ходила по комнатам, вспомнив, что так же Татьяна Ларина ходила по дому Онегина, когда тот уехал. Она рассматривала его вещи, перебирала книги, открыв платяной шкаф, рассмотрела и даже понюхала его одежду, пахло приятно: табаком и хорошим одеколоном. Отметила: одеваться он умел. Её удивило большое количество галстуков, она стала их считать, но, дойдя до тридцати, оставила эту затею. В замке входной двери повернулся ключ, и Маша насторожилась: неужели он вернулся? Может, что-то забыл? Она побежала в прихожую и буквально наткнулась на очень пожилую женщину, на вид постарше её мамы. Женщина удивлённо смотрела на Машу.

Девушка первой очнулась от неожиданной встречи.

– Вы кто?

– Я экономка Тимофея Егорыча. А вы кто?

– А я подруга Тимофея Егорыча.

– Я вас раньше не видела.

– Я вас тоже. Вы, наверное, видели кого-то другого?

– Нет, никого. Я и Тимофея Егорыча-то вижу не часто. Или вы насчёт женщин?

– Пожалуй.

– Нет, женщин в этом доме не бывает. Только иногда, когда компания соберётся. Так то жёны его друзей, а Тимофей Егорыч и в компании всегда один.

– Так-то уж и всегда? – хитро прищурилась Маша.

– Ну, ручаться не могу, но видеть пока никого не доводилось. А вы уж больно молоды для подруги.

– Какая уж есть, – усмехнулась Маша, но не обиделась, на что обижаться, молодость не грех.

Анна Петровна – так представилась новая знакомая – принялась за уборку. Потом собрала то, что нужно отдать в стирку и в химчистку. Маша тем временем позвонила маме, но когда в трубке послышались упрёки и плач, сказав, что с ней всё в порядке, положила трубку. Чуть позже Анна Петровна и Маша обедали и пили чай. Анна Петровна подумала, что, наверное, Маша хорошая девушка. Примерно так же Маша думала об экономке. День прошёл незаметно и быстро. Анна Петровна ушла, а Маша решила, что и сегодня в Хлебный переулок не пойдёт. А мама, что мама? Поплачет и успокоится. В конце концов, она уже выросла из детсадовского возраста и способна сама решать, как ей быть и что делать.

Ночевать Тимофей не приехал и в своей квартире появился лишь к ночи следующего дня. Застав Машу по-прежнему у себя, он был рад и не рад. Рад, потому что ему было с ней хорошо, а не рад, потому что представлял, как огорчается и переживает Галина Матвеевна и чего только она не передумала за эти дни. Придётся, видно, выслушать ему не один упрёк. Конечно, он спросил, звонила ли Маша маме, и, получив утвердительный ответ, всё-таки решил, что просто обязан позвонить и успокоить Галину Матвеевну. Позвонил. Разговор получился недолгим, сбивчивым и сквозь слёзы. Было и стыдно, и ужасно неловко, но не выталкивать же девчонку за дверь, а уходить она не хотела. На ночь он опять устроился на диване и, когда она попыталась перебраться к нему, твёрдо сказал: либо она уйдёт в спальню, либо он уйдёт ночевать к друзьям. Маша надулась, но послушалась.