Чёрные вепри

1.3. Большое дело, большого города

Как только мы спустились на равнину и увидели Викград, Харберт плюнул на заиндевевшие сапоги:

– Чтоб тебя, город! Пива! Баня! И чтоб баба – теплая!

Его голос хрипел от мороза и усталости. В городе была одна большая корчма и по совместительству бордель – «Кудлатый чёрт и его жена». Хозяин, чье лицо напоминало смятый чернослив с парой угольков-глаз, лишь кивнул на наши заляпанные грязью и кровью рожи, махнув рукой вглубь заведения. Воздух внутри был сизым от дыма очага и трубок, густым от запаха пива, похлебки с луком и жареного мяса. Лавки – грубо сколоченные, липкие от пролитого сусла. На стенах – картины и зарубки от драк. То тут, то там скользили девушки.

Но после гор, гоблинов и ледяного ветра – это был бальзам для костей. Особенно баня. Клубящийся дубовый пар обжигал лицо, веники хлестали по спине, смывая черную корку пота и крови.

Нас приняли как родных. Копченые свиные ребра с хрустящей шкуркой, горшок тушеной говядины с кореньями и бочонок крепкого, ячменного пива исчезли с пугающей скоростью. Челюсти ныли от жевания. Воины, размякшие от тепла, пищи и хмеля, начали клевать носами. Я отпустил их спать, а сам, отяжелевший, с туманом в голове, но с зудящим беспокойством, побрел на рынок. Там всегда околачивались те, кому была нужна работа, в том числе и ратная.

Викград дышал. Мощеные улицы виляли меж домов с резными коньками на крышах. Рынок на центральной площади гудел, как улей. Воздух дрожал от криков торговцев, ржания коней, звона кузнечных молотов и десятков запахов: дымных колбас, свежего хлеба, воска, конского навоза и пряных трав. Герб города – волчья голова на золотом поле – поблескивал то на щите стражи, то на вывеске менялы, где золото было потерто до меди.

Вот она, жизнь наёмника. Площадь «воинов» встретила чавкающей грязью под ногами и запахом дешевого перегара. Одни калеки клянчили монету, другие – с горящими безумием глазами – сулили золотые горы.

Контрастом цвели ряды с булками, медовыми пряниками и глиняными кувшинами, наполненными полевыми цветами. Мимо, словно лебеди, скользили благородные девицы в узорчатых свитках, сопровождаемые тучными слугами. Некоторые бросали на меня долгие взгляды из-под ресниц, шептались. Мужественности, видимо, прибавилось – шрамы на лице, стальная секира за спиной, волчий взгляд после гор. Лесть была приятна, но бесполезна. Голова гудела от безнадеги поиска. Я плюнул в лужу, попав точно в отражение герба на вывеске менялы, и поплелся обратно в корчму, тяжело рухнув на продавленный диван в нашей нанятой горнице.

Герхард и Фольквин сидели на полу, бросая кости. Перед молодым шахтером росла жалкая горка медяков – его проигрыш. Арбалетчик, не отрываясь от игры, бросил через плечо:

– Ну что, готовить на кого бумагу?

Я раздражённо ответил:

– Конечно, целых две. Нет в этом городе настоящих мужчин, а какие есть – на них у нас денег нет.

Я схватил кружку пива и, отхлебнув, расстроился, что оно было тёплым. В этот момент дверь с треском распахнулась. Харберт, запыхавшийся, с глазами, горящими азартом лесного пожара, влетел в комнату.

– Нашел! – выпалил он, хватая меня за плечо. – Клянись, Альрик, возьмешь! Клянись бородой деда!

Как помните, в городе не было достойных мужчин. Так вот, зато была девушка – дочь мясника. По словам Харберта, воспитывал её один отец, мать сбежала, как только родила. Отец любил её больше всего на свете, сам был мясником и учил её тому же. Мало-помалу насобирали они на мясную лавку. Правда, старик скончался по неизвестным причинам, а лавку сожгли конкуренты.

Алекса узнала, кто это сделал, и так отмудохала их, что те ходить до сих пор не могут, да ещё и поговаривают, что она с мясницким энтузиазмом что-то им подрезала. Парни оказались обидчивые и наняли местных бандитов её убить.

Конечно, после услышанного я ожидал увидеть всякое, но Харберт буквально втолкнул в комнату девушку. Крепкая, как молодой дубок. Руки – в царапинах и мелких шрамах, волосы цвета спелой пшеницы заплетены в тугую косу, лицо – скуластое, решительное. Глаза – холодные, как озера в ноябре, но с искрой внутри. Пахла она дымом, свежей травой и чем-то пряным – можжевельником или тмином.

Она ткнула большим пальцем себе в грудь, её глаза горели холодным огнём:

– Я хочу к вам в отряд. Никогда не сражалась, но думаю смогу быстро научиться. Голос звучал ровно, но под этой уверенностью клокотал гнев – гнев на сожженную лавку, на убитого отца. Теперь она шла в мир, где правила писала сталь и кровь. – Мясо разделывать умею – чисто, быстро, до косточки. Кашу сварить, портки залатать – тоже. Я росла считай одна. Места не прошу. Скажешь «нет» – уйду. Скажешь «да» – докажу. В последних словах она дрогнула, как натянутая тетива.

Первая мысль была простой: Харберту пригляделась девчонка, одного дня им не хватило, и так как они были оба молодые и влюблённые, он предложил ей разделить с ним судьбу наёмника. Ну и, придумав легенду, пришли в отряд.

Но по виду Харберта мало верилось, что он мог подобное придумать. Да и взгляд девчонки говорил о многом. Жиль фыркнул, Герхард поднял удивлённо бровь, а Фольквин не сводил с неё глаз. Я кивнул и сказал принимать ее: – Какой бы боевой она ни была, в городе ей точно не выжить, а вот в нашем отряде может пригодиться.

После того как Герхард вписал в свою книгу корявую метку, мы двинулись на рынок за снаряжением. Нашли лавку старого доспешника. Алекса примерила стеганку, поверх – добротную, хоть и потертую кольчугу с короткими рукавами, на голову – простой черепник с наносником. Собирали мы её всем отрядом. Она мало что понимала, но держалась молодцом. Стояла неподвижно, лишь пальцы теребили край стеганки, пока мы спорили. Копье выбрал ей Харберт – не алебарду, а длинную пику с ясеневым древком и широким, как ладонь, наконечником.

– Тыкать из-за спин надежнее, – пробурчал он, тыкая пальцем себе за спину.

Да уж, белокурая девушка в броне и с развивающимися волосами выглядела, так скажем, особенно.

Но внутри неё было всё иначе. Алекса скользнула взглядом по своим рукам. Они умели разобрать тушу быка за час, но смогут ли они держать копье так же твердо? Смогут ли убивать? Мысль вызвала не страх, а странное онемение. Разделка была ремеслом, здесь же пахло настоящей смертью.

Пока Герхард торговался с кузнецом за пряжку для ее наплечника, Алекса поймала на себе восхищенный взгляд черноволосого парня. Она нахмурилась. Ловким движением достала из-за голенища сапога узкий, отточенный нож, подцепила им болтающийся ремешок на только что полученном наплечнике, туго затянула его и перекусила лишний конец зубами.

Жиль невольно отпрянул. Харберт же смотрел на нее не с вожделением, а с мрачным одобрением, как на хороший, острый топор.

Позже договорились:

– Кто тронет без спроса – начал я, но Харберт перебил, похлопывая по рукояти топора:

– получит в бубен. Только если ей самой кто не приглянется.

Почти все отреагировали как-то холодно, один Фольквин возмущался – видно, понравилась.

Оставалось время и нерешённые дела. На столе, среди залитых пивом кружек и объедков, лежала руна. Почерневшая серебряная оправа обвивала угловатый знак, который слабо пульсировал в такт трепету пламени свечи – тускло, неровно, как больное сердце.

Харберт тыкал в нее грязным пальцем, заставляя пульсацию участиться:

– И зачем мы эту дрянь тащили? Продать? – Он фыркнул, брызгая слюной. – Серебра тут на грош, да и знаки… тьфу. Не то руны гномьи, не то паучки накакали. Хлам. Хотя… – Он подмигнул. – Дырку просверлю – да любой девке на шею. Пусть щеголяет!

– Не паучки, – поправил Герхард, не спеша вылавливая последние куски жилистого мяса из миски. Голос его был ровным. – Гномья вязь. Знак рода. Или цеха. – Палец, измазанный жиром, ткнул в один из завитков. – Похоже на горн. Значит, кузнецы. Воины. А вот этот зигзаг… – Он провел мокрым пальцем по запотевшему дереву стола, оставив мутный след. – Река подземная? Шахтный штрек? Всяко может быть, надо человека, знающего найти.

– Река в жопе у тролля! – Жиль нервно отодвинулся, будто руна была гадюкой. – Выкинуть! Вещь из подземелья, чужая! Беду накличет! Смердящая!

– Да тебе лишь бы выкинуть, не зря тебя жена пилила, хотя в этом вы бы точно посоревновались. Если твои духи будут слать на нас полудохлых гоблинов и таких же погонщиков крыс, я буду не против, – огрызнулся Харберт, отпивая пиво. – Альрик, давай к знахарю снесем? Или к кузнецу-оружейнику?

Алекса, до этого молча наблюдавшая за разговором, подвинулась, отложив тарелку:

– Вам… – тихо начала она, откладывая кость. Все повернулись. – …может помочь Стаулус. Алхимик. Скупщик диковин. Знает цену всему – от корня мандрагоры до слезы утопленника. Ярмарочные торгаши зовут его Стаулсом-Совиным Глазом. Отец помнил его старым. Я ему говядину носила… до того. – Голос ее дрогнул, но она продолжила твердо. – Он знает. И язык держит. За серебро. При нём кузнец Гримир работает. Говорят, с гномами пиво пил да под горой жил. Хоть мало кто верит.

Все молчали. Я вертел руну в пальцах. Металл был холодным, как горный лед, но под кожей чудился слабый… гул и лёгкое тепло? На мгновение показалось, что угловатый знак дрогнул.

– Веди, Алекса, – хрипло сказал я. – К Стаулусу. Видно, ты в этом деле больше нашего смыслишь.

Вечерний Викград дышал иначе. Факелы и масляные светильники бросали дрожащие тени на стены. Из распахнутых окон таверн лилась музыка – грохот барабанов, визг волынок, пьяные песни. Уличные лицедеи разыгрывали похабные сценки под хохот толпы. Воздух гудел от смеха, криков, звонких пощечин и запахов жареного мяса.

Фольквин глядел на это, разиня рот, да, по правде, мы все поглядывали, удивляясь: в наших-то захолустьях такого не было. А дамы… Их было столько, что взгляд путался в шелках и улыбках.

Наш черноволосый товарищ решил было познакомиться с одной благородной, да и та была бы не против, но в мгновение ока рядом появились двое стражников в кольчугах и с палицами. Разборка была короткой: пара серебряников в мускулистую ладонь сержанта – и дело улажено.

Алекса тихо подтвердила: преступный мир здесь – вторая власть. Тени лордов и тени воров сплетались в темных переулках.

Мы повернули за угол и вышли на очередную широкую улицу. Воздух здесь сперся от тяжкого духа свежей крови, жира и мяса, смешанных с запахом разлитого сусла. Под ногами хлюпала розоватая жижа. На скользком, залитом бурыми подтёками деревянном помосте метались две фигуры под дикий рёв толпы.

Муром – здоровенный детина с бычьей шеей и руками, покрытыми глянцевыми шрамами и свежими царапинами, – рубил тушу. Его широкий, залитый кровью тесак взлетал и с глухим чвяком вгрызался в плоть. Брызги летели на его пропитанный салом кожаный фартук, на забрызганные сапоги, на передние ряды зевак, вызывая визги и пьяный хохот. На его могучем плече болталась потрепанная волчья шкура – символ побед.

Больше всех за ним наблюдали благородные толстосумы, восседавшие на помосте. Хотели казаться ближе к народу, но держались на расстоянии. А вот их жёны и дочери явно оценили мясника.

Дикарь – щуплый парнишка с лихорадочно блестящими глазами – полная противоположность Мурома. Его тонкий, как жало, нож мелькал в пальцах с неестественной скоростью, не рубил, а выскабливал мясо до кости. Он не оглядывался на толпу, весь уйдя в жутковатую виртуозность. Кость под его ножом скрипела. Его руки по локоть были в липкой, темнеющей слизи, а на лице застыла маска холодной, хищной сосредоточенности.

Алекса стояла рядом, не мигая. Пальцы её впились в ладони до боли. В уголках глаз дрожали слёзы. Она вдыхала знакомый до тошноты запах – свежеразрубленной плоти. Запах потерянной жизни её отца. «Танец Мясников…» – прошипела она так тихо, что услышал только я. – Больше похоже на пляску упырей над падалью. Отец… он хоть не глумился. Она резко вытерла щёку тыльной стороной ладони.

– Вау! – Харберт присвистнул, толкнул меня локтем. – Вот это танец! Жаль, ставок не принимают, я б на тощего поставил – гаденыш юркий! Смотри, Альрик, как он косточку обгладывает – чисто крыса!

Герхард прищурился, следя за движениями дикаря: – Меньше движений, выше результат. Расчет сил.

Фольквин выглядывал в толпе девушек. – К чему вам это мясо, когда здесь столько красавиц? – он вытягивал шею и бегал глазами по толпе, пока не зацепился за дочку купца. Бледная кожа, в русую косу вплетена алая лента. Девушка это заметила, приподняла бровь и блеснула печальной, но надменной улыбкой, потом отвернулась и встала рядом с толстым, жрущим дымящиеся колбаски богачём.

Жиль крякнул, потирая живот: – Эх, молодость да удаль… Отрок ты бы так не заглядывался. Один раз пронесло, второй раз точно голову отобьют. Глянь лучше на этих мастеров. Я б так тоже смог. – Потом Жеребец двинул впереди стоявших доходяг своим животом и потянул за собой Фольквина.

Мастерство есть мастерство, – подумал я, глядя на кровавый спектакль. И смерть. Все в одном котле. Пойдем, – буркнул я. – Стаулус ждать не будет. Герхард пхнул в бок заворожённого Харберта.

Жилище Стаулуса было похоже на алхимический котел, выросший среди домов.

Внутри воздух был пропитан вонью – смесь уксуса, серы, свежих трав и чего-то сладковато-трупного. Стаулус, похожий на высохшую цаплю, затянутую в людское тряпье, сидел в кресле, укутанный в лоскутное одеяло. Его глаза, огромные и желтые, как у ночной совы, уставились на нас без эмоций. Алекса поздоровалась коротким кивком. Стаулус лишь хмыкнул.

Алекса кратко изложила суть. Я положил руну на стол, заваленный склянками, пергаментами и высушенными тварями.

– Хотим продать. Вещь диковинная. Ты знаток. Скажи – что дашь? Или что с ней делать?

Алхимик взял руну длинными, жёлтыми пальцами. Приложил к одному глазу, как монокль. Поскоблил ногтем, понюхал, затем швырнул в колбу с мутно-зеленой жидкостью. Та забурлила, выбросив клуб едкого синего дыма. Жиль, стоявший ближе всех, вдохнул – и закашлялся так, будто хотел выплюнуть легкие. Лицо его посинело.

– Проклятие! Духи гор… мстят! – захрипел он, выбегая на улицу. Харберт с руганью потащился за ним.

Алхимик же выхватил руну из жидкости и бросил её на стол под лупу.

– М-да… – прошипел он. – Серебро. Древнее. Почернело не от времени – от мощи. Подземной. Клан Черного Горна. Вязь старая… – Коготь ткнул в завиток. – Руна – не метка. Знак крови. Власти. Носил вождь. Или жрец. Пульсирует к земле клана. Горит при врагах. Крыса носила?

Я кивнул, волосы на затылке зашевелились.

– Странно… Очень. Клан Черный Горн – давно живет в этих окрестностях, даже раньше, чем здесь поселились люди.

Стаулус, видимо, заметил, как вытянулись наши лица, и быстро добавил:

– Хорошо, что у нас есть книги и архивные данные.

После этих слов он подбежал к огромному шкафу и достал оттуда большой фолиант.

Стаулус захихикал, обнажив почерневшие зубы, а потом закричал:

– Гримир! Падла толстожопая! Иди сюда, а то подолью в похлебку слабительного, из нужника не вылезешь до весны!

Фольквин тянулся к банке с чем-то похожим на лягушачью икру…

Тяжелая дубовая дверь распахнулась, хлынула волна жара, пахнущего углем и раскаленным металлом.

Гримир – ниже Жиля, но шире в плечах вдвое, его руки были как кузнечные клещи, покрытые паутиной ожогов и синих тату-оберегов.

– Что ты орешь, старая кочерыга? – прогремел он. Голос – как обвал в горах. Увидев нас, нахмурился: – Кто такие? Чего надо?

Герхард уже листал дневник, карандаш скрипел:

Стопроцентный гном. Сила – видимо, большая. Борода опалена. Пахнет кузней… и грибным супом, что ли?

Гримир взревел:

– Какой я?! Да испепелят вас всех боги гном! – взревел Гримир, стукнув кулачищем по столу так, что склянки заплясали. – Я видел гномов! Пил с ними! Жил под горой полгода! Но я – человек!

– А бабка твоя? – ехидно вставил Стаулус. – Говорят, дед с гномьими бабами в пещерах шлялся…

Гримир занес могучую лапу на алхимика. Я шагнул вперед, заслонив Стаулуса.

– Интересно, но не по делу. Руна Гномья. Клан Чёрный Горн. Продать хотим. Знаешь что-нибудь или нет?

Гримир долго смотрел на руну, пыхтел, словно кузнечный мех. Потом заговорил тише, но весомее:

– Не показывайте кому попало. И не спрашивай о Черном Горне и гномах на рынке. Их враги… длинноухие черти и хвостатые твари… чуткие. – Он кивнул в сторону темных гор за окном. – А война под землей… она, бывает, прорывается наверх. Как гной из нарыва. Помочь ничем не могу. – А если уж очень надо – ищите Барнаскал. Местечко на востоке. Неделя пути. Там гномы иногда на поверхность вылезают. Торгуют. Покажите там. Может, купят. Может, что-нибудь расскажут. Ваша воля.

Вернувшись в «Кудлатого черта», мы застали Жиля, который, бледный как смерть, допивал третью кружку пива. Харберт свистнул так, что с потолка посыпалась штукатурка:

– Гномы, подземелья, война! Вот это приключения! Гномки, слыхал я, бородатые, но фигуристы! Как думаешь, Фольки?

Фольквин скривился, потом фыркнул и засмеялся, снимая напряжение. В нашей тесной горнице пахло теперь пивом, мясом и тайной Руны.

– Ладно, – начал я, развалившись на самом крепком стуле. – В любом случае нам здесь торчать ещё день, завтра – на рынок продавать трофеи, покупать что надо. Послезавтра – в путь. На Тхал. Хогарта добить. А там… видно будет. До подземной войны, думаю, еще успеем.

– А я б выбросил к чертям собачьим! – Жиль был бледен, как снег за окном. Пальцы дрожали, обхватывая кружку. – Алхимик – сам дьявол в ступе! И гном его подручный! Накаркает – гоблины! Хвостатые крысы! Война у нас под ногами! Надо бежать отсюда, пока не пришли! – Закончил он, стукнув кружкой по столу.

– Бежать некуда – нам нужны деньги, а ты не отработал еще потраченное на тебя, – бросил Герхард, аккуратно внося запись в свою книжку.

– Держим ухо востро. Руну не светим. Заключил я.

Фольквин молча теребил свой новый топорик. В его глазах, широко открытых, отражался не только страх, но и осознание: их бой в горах был лишь песчинкой в чужой, огромной войне, кипящей под землей.

Рынок наутро встретил нас гвалтом и запахом тысячи дел. Мы предлагали добычу скупщикам: гоблинские кривые ножи, куски кольчуг, несколько украшений, снятых с бандитов, ошейники гоблинов и ту самую вонючую шкуру крысы. Герхард вёл жёсткие переговоры со скупщиком.

– Железо ломаное… цена – серебряник за килограмм. Кольчуга рваная… пять серебряников. Цацки заберу по два за штуку. Шкура… – Он брезгливо ткнул в крысиную шкуру. – Рвань, вонь… пять медяков.

– Десять серебряников за всё железо, – парировал Жиль, не моргнув. – Восемь за кольчугу. По монете за украшение, так и быть, сделаю скидку, ты же потом втридорога продашь местным бабам. И одна золотая за шкуру. Диковинка. Алхимикам сгодится.

Торг длился долго. Подключился скрупулёзный Герхард. Пока они спорили, у меня было время осмотреться вокруг. Все спорили, трясли руками, кричали, обещали уйти, но не уходили.

Мой взгляд прилип к разыгрывавшемуся неподалёку спектаклю. Рядом с гильдейским домом за прилавком сидел толстый торговец. С ним препирался боярин в потёршемся бархатном кафтане. Видно было, что они друг друга знали, но яростно торговались. Внезапно боярин метнул свой тяжёлый, туго набитый кошель прямиком в лицо торговцу. Тот вскрикнул, отшатнувшись. Сочный шлепок, перезвон монет – несколько серебряников рассыпались по пыльным камням.

– Триста семьдесят три серебряника! Два резаных золотых! И медяк с дыркой! – проорал торговец, почти не глядя на рассыпавшиеся монеты. Губа пульсировала от боли, но в глазах горел азарт победителя.

Боярин зло осклабился:

– Угадал, прохиндей! Ха! Ладно, беру твои специи по двойной цене!

Вокруг тут же сгрудились зеваки. Кто-то с азартом объяснял вновь подошедшим правила «игры». Двое стражников лениво наблюдали.

– «Золотая пощёчина» … – тихо процедила Алекса. В её голосе звучала горечь. – Отец вспоминал. Когда Викград был вотчиной барона Кожедуба – гордеца и сквалыги, тот драл три шкуры со всех. Брал что хотел, платил пинками. Один старый торговец, отчаявшись, бросил ему:

– Ваша милость, коль скоро я угадаю, сколько в вашем кошельке монет до последнего гроша, заплатите вдвойне. Не угадаю – секите насмерть!

Барон, злорадно усмехнувшись, швырнул кошель старику в рожу – удар был такой, что кошель рассек бровь и выбил зуб. А старик, шатаясь, выпрямился, кровь сплюнул и хрипло выдавил:

– Сто семнадцать серебряников… да медяк с дыркой, перебитый пополам!

Так и было. Барон скрепя сердце заплатил. А после велел стражникам торговца до смерти выпороть плетьми на рыночной площади. Труп повесили на городских воротах вместе с тем самым кошельком. А у гильдии купеческой это со временем стало считаться проявлением истинной торговой доблести.

Я смотрел, как торгаш вытирал кровь узорчатым рукавом, корчил улыбку сквозь боль и подбирал деньги.

– Ловко он, да? – восхищённо прошептал Фольквин. – Как он так угадал? Словно волшебство!

– Глупость несусветная, – бросил я, – Хотя… чего ради чести да серебро не стерпишь! Многие на куда как худшее соглашаются…

В этот момент мимо, шурша дешёвыми шёлками, прошли несколько «весёлых девиц». Я и Харберт невольно проводили их взглядом. Только Алекса осталась безучастной.

– А того старика… правда убили? – дрогнувшим голосом спросил Фольквин.

– Лихо тряхнул! – Харберт заржал, но в его глазах вспыхнул холодный огонь. – Вот только тронь кто меня так кошельком – я б ему не только рожу искривил, но и кошель этот… в одно место забил! Глубоко! Потом пусть ходит да звякает, как погремушка. Да заставил бы благодарить за науку… и компенсацию за обиду выплатить. Тройную! Честь – честью, а серебро – в кармане! Вот это добыча!

– Ты бы сначала перестал добро на выпивку да девок спускать, вот и настоящую добычу почуял бы! – раздался холодный голос Герхарда.

Жиль лишь улыбался, бережно подбрасывая монеты. – Духи нам благоволят, командир! Всё продали!

Фольквин купил круглый щит с умбоном. Кожаные наплечники и новый стёганый подшлемник.

Жиль обзавёлся кольчужной рубахой. Не новой, местами ржавая, с заплатами. Прикупил себе неплохой меч. На краю рынка нашёл бабку-знахарку и накупил у неё всяких оберегов из рябины: от сглаза, от злых духов, для удачи в бою.

– На всякий случай! Чтоб духи больше не цеплялись!

Харберт нашёл отличный табак и бурдюк крепкой настойки на лимоне. Так же пару кожаных наручей. Прочные, с железными заклёпками. Защита предплечий в ближней рубке. Потом увидел металлический подшлемник – простую железную полосу.

– Башка – одна. Подумал он.

Герхард взял запас тугой тетивы для арбалета, флягу какого-то горючего зелья и новые наконечники. А также напильник, маслёнку, запасные болты.

Я прикупил пару метательных ножей в ножнах на груди, качественную кожаную портупею для секиры, а то старый ремень лопнул ещё на перевале. Кольчугу.

Остальное пошло на запасы: сухари, вяленое мясо, соль, лук, чеснок, сало, запасные кожаные ремни, небольшой точильный брусок и крупы.

Вечером мы устроили пирушку в честь отряда и удачной торговли. Жиль орал похабные частушки. Фольквин пытался учиться танцевать, спотыкался и валился на пол. Харберт мерился силой с Жилем. Герхард вёл учёт выпитому. Алекса сидела чуть в стороне, улыбаясь редкой, но тёплой улыбкой, подшивая порванный рукав Харберту.

Казалось, на миг горечь и грязь отступили. Нужно было наслаждаться этим моментом, – подумал я и отхлебнул вкусного пива, закусив жирной ножкой томлёного кабана.

Глава 2: Деньги не пахнут

Утро впилось в виски тупой болью, как ржавый гвоздь. Все же лучше, чем просыпаться в канаве под птичьим благословением. Хотя нынешнее утро грозило заткнуть за пояс любую канаву.

Дверь горницы с треском распахнулась, впустив Биатрису. Хозяйка борделя и жена трактирщика – баба дородная, грудь как пушечные ядра, щеки пунцовые от хмельного румянца да вечного гнева. Шелк на ней скрипел от натуги.

– Валяетесь, сонное отродье! Кто тут главный? Мастер Ратибор приперся, терпения у него – с ноготь! А это что за… – Взгляд ее скользнул на спящего Жиля, зацепился за могучий торс, сбежавший из-под одеяла. В глазах Биатрис мелькнул знакомый огонек.

Жиль, будто почуяв опасность, вздрогнул, приоткрыл один глаз. Увидел нависшую над ним тучу в дешевом шелке – и взревел, как бык под ножом:

– Духи! Наслали троллиху проклятую! Это все из-за вашего каменного сглаза! – Он рванулся с лежанки, в одних портках, снося стул, и выкатился в коридор, оставив за собой шлейф проклятий и храпа испуганных соседей.

Биатрис фыркнула, но не стала гнаться. Ее взгляд упал на другое одеяло – оно ходило ходуном, подрагивая под аккомпанемент храпа. Я-то знал, что там был Харберт. Бедная женщина? Нет уж. Она сунула руку под грубое сукно… и ее пронзительный крик разбудил всех не только в нашей горнице, но, кажется, и во всей таверне. Она вырвала руку, сжимая в кулаке тот самый крысиный хвост.