Чёрные вепри

Харберт проснулся мгновенно.

– Кто посмел тронуть мою добычу?! – Он рванулся вверх, как медведь из берлоги, сорвав одеяло. Один глаз, заплылый от сна, другой еле открылся, но сверлил Биатрис.

Вдруг его взгляд дико метнулся вниз, под одеяло. Лицо исказилось ужасом. Он впился пальцами в простыню и взревел:

– А-а-а! Где?! Она оторвала! Совсем оторвала! Чую – пусто!

Он лихорадочно зашарил руками под одеялом, потом замер, вытаращившись на Биатрис:

– Вон он – в ее руке! Верни, проклятая!

Биатрис остолбенела. Ее лицо, пунцовое от гнева, побелело. Рот открылся в немом ужасе.

– Я?! Я не… – начала она, но Харберт перебил, тыча пальцем в хвост:

– Держит! Держит его, похитительница!

Я лишь удивлялся, как Харберт быстро находил, что сказать. Хвост был всё таким же – кожистым, упругим, без малейшего признака тлена, будто только что отсечен. На нем даже запекшаяся кровь блестела странным маслянистым лоском. Он тряс им перед ее побледневшим лицом.

С яростным хохотом Харберт проворчал:

– Ну раз ты его так хотела – держи, памятка. Нечего хватать кого попало!

Харберт, закутанный в одеяло, встал и с неожиданной для его состояния элегантностью зашвырнул скользкий хвост ей на шею. Тот мерзко обвился, как живой. Потом похабно улыбнулся и проурчал:

– Тащи еще пива – теперь пить можно сколько влезет.

Будь она не управительницей борделя, наверняка б свалилась в обморок. А так лишь побелела, будто ее измазали мукой. Все проснулись. Алекса сморщила нос, словно учуяла тухлятину, но рука ее непроизвольно легла на рукоять ножа за голенищем. Фольквин же сглотнул, глядя на хвост, будто сейчас его вырвет.

Герхард, видимо, давно не спал. Он сидел на своем тюфяке; его странно широкие глаза, прищурясь, изучали происходящее. Когда хвост полетел на шею Биатрис, он встал, подошел. Не к хозяйке – к хвосту. Аккуратно, двумя пальцами, приподнял его кончик, отстраняя от дрожащего подбородка Биатрис. Принюхался. Моргнул. Достал из-за пазухи свою книжку и карандаш, облизнул грифель.

– Интересно, – пробормотал он сухо, водя карандашом по странице. – Ничего не разложилось. Наощупь упругий и теплый. Будто засолили, но тогда он бы деформировался. – Он бросил взгляд на меня, – Надо изучить при свете.

Герхард сделал еще пару корявых, но точных штрихов – явно набросок хвоста – и сунул книжку обратно, не сводя холодных глаз с женщины и ее ожерелья. Отвернулся и быстро улыбнулся – кажется, это заметил только я.

– Герхард деловито завернул рукава, растопырил руки и пошёл на Харберта.

– Надо осмотреть место увечья для точности.

– Отвали! – взревел Харберт, кутаясь в одеяло. – Это святое!

Биатрис стояла, вздувшись, как квашня. Сначала страх от прикосновения к мерзости, потом унижение от криков, теперь эта… запись! Ярость перехлестнула страх. Она сдёрнула хвост с шеи, швырнула его на пол с таким звонким шлепком, будто это была дохлая гадюка. Лицо ее пылало.

– Ты! – палец, толстый, как сосиска, ткнул в Харберта. – И ты, книжный червь! Чтоб вы все… – Она не договорила, лишь с силой плюнула на пол рядом с омерзительным трофеем и выкатилась из горницы, хлопнув дверью. Стены задрожали. Запах ее дешевых духов вместе с перегаром повис в воздухе.

Харберт смеялся так, что стал красным; даже Герхард смеялся. Я, Алекса и Фольквин переглянулись, улыбаясь.

Харберт плюхнулся на кровать, кутаясь в одеяло.

– Баба – огонь, – хрипло констатировал он. – И хвост… черт, а он и правда теплый. Герхард, ты что, реально бы зарисовал?

Арбалетчик стукнул его в ответ прямо в лоб.

Пока парни разбирались, я быстро оделся и вышел в общую комнату. Здесь уже било в нос суслом, жареным мясом и дымом. Свет сальных свечей и очага выхватывал из полумрака рожи пьяных горожан, перекупщиков и просто посетителей. Впрочем, они жались к большим окнам, стараясь не заглядывать в темные углы. У барной стойки, спиной ко входу, сидел мужчина. Невысокий, крепко сбитый, с округлившимся от сытой жизни брюшком, но не заплывший – жилистая сила чувствовалась в его осанке. Лысина его блестела, пересеченная грубым шрамом, белевшим на макушке, словно след от обуха.

Он не повернулся, лишь глухо бросил через плечо, голос – как скрип несмазанной телеги:

– Слушай, наемник. Вид у тебя деловой, а рожи твоих парней – будто с луга сена не хватает. Есть у меня работенка… не самая чистая, понимаешь?

Я присел рядом, заказав кружку пшеничного пива. Мужик наконец повернул ко мне лицо – широкое, обветренное, с колючими глазками, в которых светился холодный расчет и подавленная ярость. От него несло дегтем, щелоком и чем-то кислым. Но он не вызвал отторжения.

– Я Ратибор, старшина цеха красильщиков и дубильщиков, – он ткнул толстым пальцем куда-то в сторону, за стены таверны, – наша «Жила»… старая сточная артерия – забилась под завязку. Нечистоты фонтаном бьют! – Он махал руками, расплескивая темное пиво из кружки. Ударило в нос черным хлебом и едкой химической вонью, знакомой по кожевням. – Топит кожу на тысячи серебром! И завелась там нечисть какая-то… не крысы. Больше. Злее.

Он отхлебнул, смачно откусил кусок мяса, над которым еще витал пар. Спешил. Вытер рот рукавом куртки из грубой кожи.

– Пару батраков уже потерял. От одного только клочья кожи да кишки, намытые у стока, нашли. От других – и того меньше. Надо прочистить. Выкурить эту погань. Уничтожить. Цех заплатит двести пятьдесят серебром. И все, что на дне найдешь – твое. Там монетки, колечки народ теряет… да и от тварей что останется, может, знахарь или алхимик даст что. Заинтересовало? Или брезгуете?

Вонь воображаемой канализации отбивала всякое желание. Работать в дерьме, да еще с риском быть съеденным… Двести пятьдесят. И добыча. В голове мелькнули лица: Харберт, который взвоет от одной мысли о дерьме; Жиль, начнет креститься и вопить о духах нечистот; Фольквин – побледнеет и вывернет душу; даже непробиваемый Герхард сморщит нос. А для Алексы – это будет не самое лучшее боевое крещение. Но звон серебра перекрывал внутренний стон. Наемник без работы – бродяга с железом. Тем более, нужно было заработать как можно больше перед уходом из города, купить припасы.

– Расскажи о нечисти подробнее, Ратибор, – процедил я, сдунув пену с пива. – Как кусаются?

Ратибор поморщился, будто от зубной боли.

– Там много всякой твари, и хрен знает, почему они так расплодились. Я расскажу про тех, кого сам видел. – Он сделал еще один укус горячего мяса и жадно запил пивом, охая, остужая куски во рту. Проглотил и продолжил: – Склизкие твари. По пояс человеку, но горбатые, на четвереньках шаркают. Глазенки – черные бусинки, злые-презлые. Рот – щель до ушей, зубы – иголки мелкие. А спина… – Он содрогнулся. – Вся в пузырях, желваках гнойных. Кидаются из темноты, кусают… а эти их пузыри – пшикают какой-то дрянью! У парней после – язвы, как ожоги, рвота, лихорадка! Один чуть не ослеп! Вонь от них – хуже дохлой крысы в дегтярной яме! Слышишь? Шлепают и шипят тихо, булькают…

Он швырнул на стойку туго набитый, звенящий мешочек. Звук серебра был чистым, как удар меча о щит в тишине.

– Пятьдесят сейчас. Аванс. Занесете погань в землю – получите остальное. И дно – ваше. Свечи, шесты крепкие для пробки, масло для факелов – дадим. Решайся, наемник. Солнце клонится, а в Жиле темно всегда.

– Ты человек деловой, и я люблю деловой подход, – ответил я. – Веди к своей жиле. Прежде чем соглашаться, нужно осмотреть место. Дело – дрянь, но упускать не хочется. Может, я искал способ отказаться.

Старшина кивнул и даже улыбнулся. Мы вышли на улицы Викграда. Шел дождь. Улицы превращались в смесь грязи и потоков воды. Но мы уходили от толпы, оставляя ее позади.

Вход в вонючую жилу находился за пределами плотной городской застройки, в ремесленной слободе, но самый гнусный Кожевенный ряд был в притык у реки Валюй, где чадили трубы и вонючие испарения валили из отдушин красилен и дубилен. Воздух здесь был густым коктейлем из едких химических испарений, гниения и… непередаваемой вони человеческих отбросов. Прежде чем мы увидели зияющий, как рот демона, арочный вход в коллектор, нас встретило зрелище, добившее последние остатки оптимизма.

Огромная свалка. Горы гнили: кости, покрытые сизым налетом; ржавое железо; прогнившая ткань; неопознанные органические массы. На этом фоне копошилась жизнь – жалкая, отчаянная. Стихийный рынок нищих. Торговцы, больше похожие на трупы, сидели прямо на прогнивших ящиках или остовах павших лошадей. Товар: доспехи, содранные с мертвецов – со следами ржавчины, вмятинами и бурыми пятнами засохшей крови; куски мяса сомнительной свежести, кишащие личинками; склизкие, ядовито-яркие грибы; странные железки непонятного назначения. Покупатели – тени людей: нищие с пустыми глазами; воры с бегающими взглядами; беглые рабы с клеймами под грязью. Воздух вибрировал от воя голодных псов, грызущихся за обглоданные кости, гнусавых выкриков торговцев и непрерывного, тоскливого плача копошившихся в мусоре детей. Вонь была неописуемой – сплав разложения, химической гнили и человеческого отчаяния.

– Ненавижу города, – сплюнул я, шагая рядом со старшиной цеха. – Вот во что они людей превращают.

Ратибор кивнул в сторону трех фигур, закутанных в капюшоны. Я их тоже заметил.

– Вор привел молодняк отрабатывать навыки на этом отребье. Будьте в канализации внимательнее. Говорят, у них там что-то вроде убежища, а еще клады оставляют. Заметишь где-то луну с крестом – где-то рядом прирыто награбленное.

– Почему никто ничего не делает с этим? – спросил я, удивленный масштабом отчаяния. Даже в самых голодных деревнях не видел такого.

Ратибор усмехнулся:

– А что бы ты сделал с ними? Раздал денег? Дал каждому жилье? Они ничего из этого не заслужили. Светлейший Свен, правящий городом, хотел решить с ними вопрос по-хорошему. – Старшина остановился, пнул крысу, пробегавшую через дорогу, и продолжил. – Построил общественные бани, открыл солодовни для работы, а кому не хватало места – предложил работать у меня или на фермах. Из всей этой кучи «отчаявшихся и бедненьких» не оказались прохвостами, ворами, алкоголиками, насильниками и убийцами лишь единицы. Те, кстати, до сих пор у меня работают.

– Ублюдки, которых я приютил, получив плату за работу, пошли в кабак. Возвращаясь в цех, схватили двух девчонок, что поздно гуляли. Изнасиловали, порубили на куски и сбросили в чан для дубления. Но ты хочешь спросить, как мы их, етить, поймали? – Ратибор обходил лежавших нищих, а иногда наступал прямо на них, не обращая внимания на ворчание. – Если бы они работали нормально, то знали бы, что бригадир назначил именно тот чан на чистку в тот день. Ну и когда мы слили отработанный раствор… обнаружили останки. Дальше они сами раскололись.

Старшина сглотнул и глубоко втянул воздух. Я так сделать не смог и прижал рукав к носу. Ратибор развернулся прямо в жидкой грязи, брызги полетели в лицо какого-то торговца гнилым мясом. Тот начал бубнить, но, увидев Ратибора, замолк. Старшина продолжил:

– И это только то, с чем столкнулся я. А подобное… – Он провел пальцем по шее. – Светлейшему Свену поступали жалобы, и он решился на жестокий, но как по мне, нужный шаг. Если выйти через Северные ворота и пойти в сторону Биркена, увидишь храм, огромный, из черного гранита. Это было их пристанище. Начались рейды. Основался орден «Белой Длани». Они действовали от лица Свена. Возглавил их бывший монах Храма Грома. У него умерла вся семья от костной лихорадки, которая тянулась отсюда, и спасти он никого не смог. Вот и разочаровался в вере, что ли. Брат Маркус проповедовал, что Магия – это не инструмент, а живая, разумная и злая сущность, паразитирующая на мире. Она проникает в людей, предметы, места, искажая их и сея болезни, безумие и смерть. Правда, при обысках обнаружилось столько всего… что больше вешалось, сжигалось или умирало под пытками, чем отправлялось на исправительные работы. – Ратибор замолчал. Я ловил на себе недобрые взгляды из толпы. Где-то кто-то кричал. – Но знаешь, дерьма в городе стало меньше. Стало не так страшно выходить на улицу. Ну, а тех, кого все же отвели в последнее пристанище… Там, монахи сейчас варят неплохой эль «Огненная кара». Кажется, они туда добавляют перца… – Он даже зажмурился. – Знаешь, в чем ирония? «Белая Длань» наполнила храм до верху сухими ветками, соломой, навозом и всем остальным, что хорошо горит… и подожгла. Вонь застилала город неделю, крики были слышны отовсюду. Но не все сгорели. Многим удалось спастись. А были те, кто не просто умер…

Мы стояли на полуразрушенном деревянном помосте – наверное, когда-то это была украшенная набережная. Теперь под ней кишела жизнь, а набросанный мусор образовал нечто вроде острова, отвоевав место у воды. Скажу, что видимо, этот Свен – не самый тупой правитель. Да, город сваливал мусор в реку Валюй. Но место выбрали не просто так – в естественную широкую заводь, где течение почти замирало. А чтобы основная масса хлама не уплывала дальше, в чистое русло, перегородили вход в заводину частоколом из толстых бревен. Сквозь щели просачивалась вода, но крупный скарб – дохлятина, тряпье, кости – застревал, накапливаясь тут вонючей плотиной. Ниже, где заводина сужалась обратно в реку, натянули плетеные из лозы сети – ловить то, что просочилось. Власти говорили, что так река не засоряется ниже по течению, где берут воду для скота да огородов, да и беднякам проще ковыряться в отбросах, когда они не разнесены по всей реке. Но Ратибор только хрипло хмыкнул, глядя на черную жижу у наших ног: частокол давно подгнил и покосился, сети висели рваными лохмотьями, а вонь стояла такая, что слезились глаза. Главное, что в сам город, к домам богачей, эту помойную реку не пускали.

Ратибор шлепнул меня по плечу, его толстый палец указывал в гущу мусорного острова:

– Гляди.

Сквозь толпу нищих, словно призраки, брели обожженные человеческие фигуры, но лишенные воли, разума. Кожа – землисто-серая, обтянувшая кости, покрытая струпьями и следами страшных ожогов. Глаза – мутные, бездонные колодцы пустоты. Они шаркали ногами по отбросам, издавая тихие, хриплые стоны – не от боли, а от немого ужаса небытия. Один из них, старик в лохмотьях, бывших когда-то одеждой крестьянина, наткнулся на кого-то из живых нищих. Тот дико закричал, ударил существо палкой, оторвав ему голову, и швырнул ее в сторону. Когда нищий скрылся, обезглавленное тело встало и, шатаясь, побрело дальше, из обрубка шеи сочилась черная, густая жижа.

– Вот оно. Рожденное ненавистью проклятие жителей этих мест. «Стойкие» – мы их так прозвали. Когда эти уроды повылазили из того пылающего храма… «Белая Длань» быстро наделала в штаны. Жители подняли крик – все же это было слишком жестоко, даже для них. В итоге Свен выделил это место, как сраный королевский заповедник для нежити. Всё под стражей, но дырявой. Ходит кто хочет и творит что хочет. Главное – в город они не лезут. Вот и думай теперь, наемник. Идем к Жиле?

Я кивнул. Сколько всего творится… Всё чаще мне приходилось думать только об отряде.

Ратибор, не обращая внимания на мертвецов и нищих, уверенно шёл к огромной, почерневшей от времени и нечистот каменной арке. Из нее вытекал мутный, густой поток, кишащий какими-то белесыми червями. На влажных стенах вокруг входа виднелись липкие, желто-зеленые брызги и глубокие царапины. Воздух здесь был не воздухом, а ударом – смесь испражнений, гниющей органики, химикатов и чего-то неописуемо сладковато-трупного.

Я смотрел в эту тёмную дыру и решился: работа есть работа. Повернувшись к старшине и схватив его за плечо, чуть сжав пальцы, я выдвинул условия:

– Аванс – семьдесят серебряных. И давай без медяков. Завтра у входа пусть нас ждут твои люди со снаряжением. Решим твою проблему и перебьём всё, что там шевелится. А ты после не забудь рассказать про Чёрных Вепрей.

Ратибор крякнул, будто подавился костью, оскалился и кивнул. Его глаза блеснули – дешево отделался.

– Парень, ты мне нравишься. Наглый, конечно, но без этого не прожить. Ладно, добавлю двадцатку от себя. Тем более в это дерьмо даже за тысячи здоровый человек не полезет. – Старшина отсчитал ещё монет. Посмотрел на меня с лёгким сожалением и сочувствием: – Если останешься инвалидом – приходи ко мне, дам работу. Я засмеялся, но он, видимо, не шутил.

***

Было приятно вернуться в город. Сейчас «Кудлатый Чёрт» казался лучшим местом на земле, хоть запах помойки въелся в меня намертво – я ощущал его даже на нёбе. Чтобы перебить вонь, заказал ячменной водки с мёдом и судака с овощами в сметане. Конечно, после того как я увидел, где его могли выловить, аппетит поубавился. Но нужно надеяться, что рыбу ловят выше по течению.

Еду принесли в горницу. Там были только Харберт с Герхардом. Остальные ушли побродить по рынку.

– Ну что, – начал я, – есть работёнка. Но прежде чем о ней говорить, давайте поедим и выпьем!

Харберт быстро глянул на меня:

– От тебя несёт за версту. Хотя от еды и выпивки я отказываться не буду. Предложение будет скверное, зуб даю. – Он щёлкнул по зубу пальцем. Подошёл и сел за стол, разливая по рюмкам водку.

Я поймал взгляд Герхарда. Он сидел в углу, его глаза блуждали по страницам потрёпанной книжицы, пальцы нервно перебирали карандаш. Руна, завернутая в промасленную тряпицу, лежала рядом, словно нарыв на столе.

Харберт уже погрузил пальцы в одного из судаков:

– Дорогой мой друг, меня абсолютно не волнует, что я съем и выпью больше тебя. Но, кажется, наш командир хочет предложить такую пакость, что мне нужна твоя страшная рожа, которая скажет умную тягомотину, и мы пойдём кого-нибудь убивать.

Герхард улыбнулся и подошёл к общему столу. Я поднял рюмку:

– За нас! – Спирт обжёг горло, но для меня это было спасением – вонь убрало как рукой, а белое мясо рыбы под сметаной смягчило горечь.

Герхард не отрывал от меня взгляд, да и Харберт стал меньше чавкать.

Нечего тянуть.

– Когда я говорил «грязная работа», я имел в виду буквально: грязь, нечистоты, трупы и ещё куча всего. Нас нанял старшина цеха красильщиков и дубильщиков. Нужно залезть в подземный сток и, как бы это ни звучало, прочистить его от засора и всякой гадости, которая там живёт и нападает на людей вокруг.

Харберт застыл. Герхард же достал тетрадь и начал записывать.

Под скрип карандаша в горницу ввалились смеющиеся Жиль, Фольквин и Алекса, которая наконец стала улыбаться – наверное, поняла, что нашла своё место.

Харберт провёл жирной рукой по лысине:

– Альрик, то есть ты хочешь сказать, что мы будем боевыми дерьмочистами?

Остальные начали переспрашивать друг друга. Жиль кричал, что ушёл из Тхала, чтобы не возвращаться к помоям. Алекса пыталась их успокоить.

Но замолчали они все лишь тогда, когда тяжёлый кошель Ратибора с глухим звоном шлёпнулся на стол. Все уставились на него. Все замерли.

– Платят двести пятьдесят серебра, – пояснил я. – Сможем купить броню, припасы и, может, даже одну лошадь. Но придётся окунуться по самые уши.

Все подняли гвалт, но инициативу перехватил Харберт:

– Во-первых, Альрик – командир. А если командир сказал, мы сказали! Что он такая же немытая рожа – но согласились! Во-вторых, лошадь нам бы реально не помешала. – В глазах Харберта вспыхнул азартный блеск. – Скарба стало много. Да, нам тягловую лошадь может заменить Жеребец… – Харберт с ухмылкой глянул на Жиля, – …но думаю, он быстро выдохнется, и придётся тащить ещё и его!

Жиль заорал первым, багровея, его кулачища сжались так, что костяшки побелели: – Ты это серьёзно?! В помойку?! Я из Тхала свалил, чтоб не ковыряться в дерьме, а не для того, чтоб в нём тонуть! Духи нечистот – они самые злые! Проклянут навек! Я не полезу! Ни за что! – Он ткнул толстым пальцем себе в грудь. – Нет! Не пойду! Лучше в шахту обратно!

Фольквин побледнел, но не отпрянул. Он нервно провёл рукой по рукояти нового топора, его глаза метнулись к Алексе, потом ко мне. – В… вонь? И твари? – Он сглотнул, но подбородок его упрямо задёргался. – Ну и чёрт с ней! С гоблинами справились – и с этой поганью справимся! Главное – держать строй и не дать им… пшикнуть. – Он старался звучать бодро, но голос слегка дрожал на последнем слове. – Алекса, ты… как?

Алекса не кричала. Она стояла чуть в стороне. Ей, видимо, нравилось наблюдать. Только пальцы её правой руки непроизвольно сжались вокруг любимого ножа. Когда на неё обернулись, она медленно кивнула, её глаза холодно блеснули в полумраке горницы. – Разделывала туши. Чистила кишки. Вонь знакомая. – Голос её был ровным. – Только теперь кишки будут пытаться разделывать нас. Значит, надо сделать это первыми. Я готова. Уголки её губ дрогнули, тронутые тенью улыбки.

– Вот это точно по-нашему! – засмеялся Харберт.

Жиль, увидев её решимость, завыл ещё громче: – Да вы все с ума посходили! Духи! Они нас заживо сожрут! Или сгноят! За двести пятьдесят?! Двести пятьдесят?! Это самоубийство! Я требую… – он осекся, его хитрые глаза с жадной искрой метнулись к кошельку на столе, – …прибавку! За страх мой и риск проклятия! Лично мне – двадцать серебряников сверху! И запас самого крепкого зелья от тошноты! Иначе – не пойду! Клянусь бородой деда! – Он упёр руки в бока, пытаясь казаться грозным, но дрожь в коленях выдавала страх.

Я улыбнулся. Всё же принял верное решение. – Тогда собираемся! Завтра рано утром – в сточный ад! В Жилу! – Я пересказал им всё, что услышал от Ратибора. – А Жилю – десять серебряников личной прибавки из моего кармана, и будешь молчать как рыба. Зелье купим из общака – возьмем запас «Желудочного Камня», после которого три дня во рту будто галькой набили, зато не вывернет. Доволен? – Жиль бухтел что-то про «всё равно мало», но кивнул – серебро было серебром.

– Конечно, начались обсуждения, но я по большей части в них не участвовал – это было просто перетирание одних и тех же слов для успокоения. Мои мысли были заняты руной. Руна отозвалась на прикосновение лёгким, чуть тревожным теплом. Пусть хоть пользу приносит, – решил я и пристегнул её к поясу. Даже если кто увидит, вряд ли сразу угадает, что это. Так что можно сказать, я наплевал на предостережения алхимика.

Под разговоры и смех я заснул. Руна грела пояс, а браслет с крысами сжимал запястье.

***

Я снова на перевале Сестёр. Ледяной ветер рвёт лёгкие, снег слепит. Впереди, над чёрной пастью пропасти, мечется Фольквин. Но вместо Жиля, орущего про духов, стоит Оно – фигура из мракори, льда и ночи. Лица нет, только две точки – угольки, пылающие в пустоте. Голос, как скрежет гигантских валунов, сотрясал кости:

– Ты взял не своё, Двуногий. Жертва была Нам уготована… Ты украл её. И принёс Нам… чужаков из-под земли. Скверну. Ты должен отправиться к волосатым!

Каменная рука, шершавая и неумолимая, указала на мешок. Оттуда, сквозь грубую ткань, слабо пульсировал холодный свет гномьей руны. И из чёрных щелей в скалах, из самой тьмы, поползли тени – гоблины с пустыми глазницами, крысы с горящими, как угли, глазами. Шипящий шелест заполнил мир.

– Плата будет… Дорога твоя… вниз. В каменную пасть… Где воюют чужие боги… Ты… и твои вепри… чёрные… но не все дойдут до Тьмы под ногами…

Фигура двинулась, махнула рукой и развалилась, подняв облако пыли, из которого выглядывали крошечные щёлочки зелёного света. Секунда – и на меня выскочило существо с тёмно-зелёной шерстью, вытянутой мордой и огромными когтями, которые впились в кожу.

Я резко вскочил, сжимая воображаемый топор. Голова гудела. Хорошо, что это был всего лишь сон. Видимо, слишком много думаю об этой руне. Хотя браслет и правда стал сильнее давить на запястье, словно натирал. Может, поднабрал – едим-то мы хорошо.

***

Горница гремела – лязгали пряжки. Алекса методично проводила точильным камнем по лезвию своего ножа, добиваясь бритвенной остроты. Ворчал Жиль, собирая свой мешок и нервно перебирая деревянные обереги от сглаза и злых духов, купленные у знахарки. Воздух густо пах жареным салом и хлебом с луком – наш утренний паёк. Наёмники собирались на бой.

Я перебирал монеты. Двадцать серебряников – немало, но оно того стоит. Герхард ещё в деревне показывал, что мозги у него есть, хоть и холодные, как металл в мороз. Но он единственный, кто может вычислить слабину в том, о чём мы и понятия не имеем. Это не каприз. Это шанс выжить. Необходимость.

– Герхард, – кивнул я, отсчитывая из своего кошелька двадцать серебряников. Конечно, я остался совсем без денег, но ничего. Звон металла заставил Харберта оторваться от спора с Жилем о количестве алкоголя. – Библиотека при храме Грома. Ратибор сказал, там продают книги. Купи что-нибудь толковое про подземную живность, яды, анатомию… и гномов. Если что-то найдёшь про этот камень – вдвойне полезно. Остаток – твой.

– Я знаю этот храм, но Альрик… я не могу. Это большие деньги, и они не мои, – его лицо оставалось каменным, но в глазах вспыхнул тот самый холодный огонь охотника за знанием.