Чёрные вепри

Харберт, очнувшись от паралича, с диким воплем ткнул копьем прямо в зияющую язву-рот. Острие вошло глубоко. Тварь содрогнулась и затихла. Плач сменился зловонным бульканьем.

Тишина, звонкая после того кошмара. Фольквин стоял, прислонившись к стене, тяжело дыша, щека пылала где была забрызган желтой слизью. Жиль всхлипывал, вытирая лицо. Харберт выдергивал копье из твари, его руки дрожали.

– Чертова… музыка… – выдохнул он. – Хуже гоблинского визга.

Я поднял щит Фольквина, сунул ему в руки. – Держи. Фольки, ты герой. Пересилил этот чертов мор.

Жиль пришел в себя. Он не смотрел ни на кого, но потом смачно плюнул в сточные воды.

– Альрик, а ты как с этим справился?

Я ткнул в пояс – Руна. Она дала мне сил, а ты говорил: духи, духи… Может, и духи, но полезные.

Пора было идти дальше. Сколько же всего живет в этой темной дыре?

Не могу сказать, сколько прошло времени, но мы пришли в нужное место. Я поднял факел выше. Пробка. Воздух здесь был гуще, вонь – сладковато-металлической. Факелы почему-то коптили сильнее, отбрасывая прыгающие, неестественно длинные тени. Алекса потерла виски:

– Голова гудит… как перед грозой.

Я почувствовал легкое покалывание на поясе, где лежала руна.

В месте расширения русла образовался настоящий остров из хлама: сгнившие бревна, обломки телег, тряпье, кости и… кости покрупнее. Человеческие? Трудно сказать. Здесь, в этом гнезде, и жили сквилинги, и жили не одни. Корнехлесты. Гниющие трупы – человеческие и звериные – были густо оплетены черными, жилистыми корнями, как мышцами. Из глазниц, ртов торчали стебли с шипастыми наростами. Гнездо пульсировало, мерзко. Когда мы тронули его шестами, оно ожило. С глухим стоном из глубины выползло главное чудовище – гибрид разложившегося быка и ужаса. Корни-хлысты, длиной в пять метров, выстрелили из его бока с хлопком, словно бичи.

Один хлыст просвистел мимо моей головы, вонзив шипы в камень. Другой обвил шест Жиля, вырвал его из рук. Фольквин загородил Жиля щитом – шипы впились в дерево с глухим стуком. Алекс метнула нож в стебель, торчащий из глазницы, но корень лишь дернулся.

– Огонь! – заорал Харберт. – Похоже, у всех у них слабость к огню. Надо будет сказать Герхарду, если выживу, – подумал он. Харберт схватил факел, швырнул его в центр гнезда, в клубящиеся корни. Огонь жадно лизнул сухую гниль. Корнехлест застонал – звук, как скрип ржавых петель. Хлысты задергались в бешенстве. И в какой-то миг что-то вырвалось наружу. Жиль отлетел в сторону. Его плечо пронзил шип, вырвав клок мяса и ткани. Тот завопил. Корень вонзился в самое нутро. Холодный, чужой. «Высосет! Как та коряга в болоте корову!» – мелькнуло в панике. Он рванулся, чувствуя, как плоть рвется. Кровь обожгла, заставив заорать от ужаса больше, чем от боли.

Харберт, забыв про боль от ожога, с диким ревом бросился вперед, под прикрытие дыма. Его гномий клинок, тяжелый и острый как бритва, взметнулся и рубанул по толстому корню у самого основания, у трупа. Черная жижа брызнула. Корень отсекло. Хлыст бессильно рухнул в жижу. Я последовал его примеру, рубя топором по другим стеблям у их истока, пока Алекс и Фольквин отбивались от шипов. Гнездо запылало. Корнехлест издал последний протяжный стон и затих, корчась в огне.

– Шесты! – скомандовал я, голос звучал глухо в зловонной тишине. – Разбираем эту кучу. Быстро. Харберт, налево. Я направо. Фольквин прикрывай. Алекса, займись Жилем.

Она доставала из сумки разные примочки. Чистила рану. Выбирала остатки обломанного шипа, ткани. Засунула внутрь раны комки мха. Ее руки дрожали, но глаза светились решимостью.

Работа в этой вони, среди мертвых тварей, с обожженными лицами и руками, была каторгой. Но звон оставшихся двухсот серебряников и возможная добыча гнали вперед. Шесты упирались в скользкую массу, с трудом сдвигая ее. Из глубин гнезда выползали уцелевшие крысы, огромные и злобные. Фольквин убивал их, разрубая пополам. Наконец, с громким хлюпающим звуком основная масса затора поползла, увлекаемая течением жижи. Мутный поток ускорился, унося в темноту гниль и остатки гнезда.

Среди последних комьев грязи и слизи что-то блеснуло. Я, не брезгуя, запустил руку в жижу и вытащил небольшой, искореженный, но явно серебряный кубок. Потом – медный перстень с потускневшим камнем. И еще несколько монет.

– Добыча, – устало прохрипел я, вытирая находки о менее грязный лоскут своей стеганки. Но Фольквин нашел еще кое-что. Случайно засветив факелом, он увидел, что на стене что-то блестит. Та самая луна с крестом. Они выдолбили знак в камне и намазали его чем-то светоотражающим. Я подошел и надавил на это место. Камень поддался и открылось углубление. Там был мешок. Ничего такого: пара бутылок дорогого вина и сливовой водки. Украшения благородных, золотые с большими рубинами, и пара маленьких кошельков с серебряниками. Но за всем этим добром лежал синий светящийся камень. Он просто издавал свет и как будто бы тихо шипел. Об этом Ратибору мы точно не скажем.

Рассматривать не было времени. Алекса положила его в сумку.

Мы выбрались на рассвете, перепачканные, пропахшие смертью и дерьмом, с ожогами, порезами и раной Жиля на плече. Но живые. Фольквин шел, гордо неся щит, утыканный шипами Корнехлеста. Я и Харберт тащили тушу сквиклинга и кожу плаксы, аккуратно завернутую в тряпье. Он брюзжал, но приговаривал: – Для книжного червя, работенка, а то чего он тухлятину не нюхал!

Нужно было идти в ремесленные ряды Ратибора.

Скорняжный Чан врос в берег речушки, как гниющая опухоль. Два огромных чана из почерневшего дуба, вкопанных в землю, дымили едкой гарью – под ними тлели вековые угли. Воздух висел густым, удушающим саваном, сотканным из вони:

Кислотной гнили: Сточные желоба, полные мутной, пенистой жижи – отрава из чанов, убивающая рыбу ниже по течению.

Сладковато-тошнотворной падали: Горы шкур, сваленных под навесом. Некоторые – свежие, с розоватой плотью и запекшейся кровью на мездре. Другие – полуразложившиеся, кишащие личинками, с которых работники сгоняли жирных синих мух мокрыми тряпками.

Едкого химического смрада: Варящаяся в чанах адская смесь – дубовая кора, размолотая в едкую пыль, квасцы, куриный помет и старая, выстоянная в бочках человеческая моча – секрет цеха для мягкости кожи. Пар от чанов ел глаза и оставлял соленый налет на губах.

Рядом – загон с тощими козами и овцами да сарай, где на стеллажах, как снятые чулки, сушились уже обработанные, но еще пахнущие шкуры. Весь берег вокруг был лысым и мертвым – ни травы, ни кустов, только жирная, маслянистая от химикатов грязь.

Харберт, перехватив тряпку с трупами и зажав нос, сказал:

– Фу-у-у… Да что это такое, Альрик! Это ж не контракт, это – самоубийство с предоплатой! Только выбрались из проклятого места, попали в еще худшее. В этой вони и крысы дохнут! Или нам тоже шкуры потом драть будут? С нас – дешевле, мы уже полуготовые!

Фигуры, копошащиеся у чанов, походили на болотных духов, вылезших из смрадного ада. Кожемяки. Их кожа, пропитанная годами ядовитыми испарениями и дубильными соками, была неестественного цвета: желто-бурой, как старая пергаментная карта, покрытой темными пятнами химических ожогов и язв, особенно на руках и лице. У стариков, чье тело уже не боролось, а смирилось с отравой.

Глаза у всех были воспаленные, слезящиеся, вечно прищуренные от едкого пара. Многие кашляли хрипло, надсадно, выплевывая в грязь комки вязкой, темной слизи.

Фольквин смотрел на них с сожалением: – Как… как они тут дышат? У меня… у меня горло горит! Бабка говорила, кожемяки – проклятые, их не хоронили на общем кладбище… из-за вони. Правда?

Сгорбленные, с кривыми от постоянной тяжелой работы в сырости спинами. Инвалидность была нормой: У одного вместо кисти – черный, скрюченный огарок пальцев, сожженный кислотным раствором. Другой волочил ногу, ступня которой когда-то провалилась в кипящую жижу. Третий почти не слышал – барабанные перепонки разъело годами грохотом дубильных пестов.

Они молча, с тупой покорностью обреченных, мешали длинными шестами кипящую жижу в чанах, выгребали оттуда шкуры, швыряли их на деревянные плахи и били тяжелыми деревянными колотушками – глухой, влажный стук разносился по округе, как погребальный звон. Ни смеха, ни разговоров – только хриплое дыхание, кашель и монотонный удар по мокрой плоти. Их одежда – пропитанные вонью лохмотья мешковины и грубой кожи.

Жиль даже забыл о ране: – Глянь! Глянь на них! Это же живые мертвецы! Духи болотные! Или прокаженные! Не умерли там. Так нас тут сожрут… или заразят! Бежать надо!

Среди вони дубильни мы не выделялись, хотя рабочие оглядывались на нас.

– Я не могу уже это слушать, – Жиль. Харберт – серебро не пахнет. Фольки – дыши ртом, и всё. Нам не тут жить. Залезли, сделали дело, вылезли. Получим деньги. И забудем как страшный сон.

Большое каменное здание занимал Ратибор, и встретил он нас довольно тепло, ему наша вонь была не помехой. Он видел нашу реакцию на происходящее.

– Что, не видали, как мы работаем? – Он потер шею и добавил: – А я тоже там корячился, но все же смог подняться до старшины цеха. Конечно, не без помощи нужных знакомств, но я был там и знаю, что это мерзко, но нужно.

Его руки сложились на животе в замок. Тут при утреннем свете они были хорошо видны. Огромные, как лопаты, покрытые слоем загрубевшей, как дубленая кора, кожи. Шрамы от ожогов, порезов и химикатов образовывали на них причудливый, мерзкий узор. Пальцы – толстые, узловатые, с плоскими, сплющенными ногтями, вечно окрашенные в буро-черный цвет.

– Все-таки живы. Да черт вас дери, наемники. Выйти из этого дерьма могут только профессионалы или отбитые наглухо, но в вашем случае я даже не знаю, что лучше.

Ратибор отсчитал оставшиеся двести серебряников в общак. Хоть он и был рад, его лицо было серым и усталым. Он взглянул на перевязанного Жиля, на волдыри Харберта, на нашу пропитанную вонью одежду.

В его глазах что-то мелькнуло. Стыд? Терзания?

– Ладно… – он протер лоб ладонью. – Вы свое дело сделали. Чисто. Жаль, одного подранили… – Он кивнул на Жиля. – Держите. – Он швырнул на стол еще пятнадцать серебряников. – На зелья знахарские.

Я молча взял деньги. И собирался прощаться. У нас уже не было сил.

Но старшина цеха закашлял и хмуро сказал:

– Не по чистой совести это… но правду скажу. Твари эти… они не сами по себе лезли. Что-то их приманило. Сильно.

Мы замерли. Я нахмурился:

– Приманило? Что? И почему молчал до сих пор, Ратибор? Мы там чуть не сгинули!

Старшина сжал кулаки, его голос стал тише, сдавленным:

– У нас… были свои люди. Канализационные стражи. Бригада. Старые волки, знали каждый камень в «Жиле». Они первыми засекли, что твари плодятся как сумасшедшие, лезут к одному месту. Говорили… что-то там светится. В старой части. Там как раз говорят убежище воров. Камень какой-то… или железка. Магическое, не иначе. Стали копаться… искать.

Он помолчал, глядя в пустоту.

– А потом… пришла Белая Длань. Инквизиторы ихние. Ну, Альрик, я рассказывал об их методах. Кто-то настучал, что стражи магией балуются, ересью, артефакты ищут. Разбираться не стали. Взяли всех семерых. Допрос короткий… и на виселицу у городских ворот. – Ратибор плюнул. – Вот и все стражи. Вот и все знания. Я молчал, потому что боялся. Цех боялся. Кто следующий? Мы? Вот и нанял вас, со стороны. Наемников, которые не в курсе. А про артефакт… думал, вы и так управитесь. Или сгинете. Простите, такие времена. Но вы выжили, и знайте: я всем расскажу в городе о вас.

Тишина повисла тяжелым покрывалом. Уже не верилось в его добродушие. Даже Харберт не бурчал. Жиль крестился, шепча: – Инквизиция… Белая Длань… духи, помилуйте… Фольквин смотрел на Ратибора с недетской серьезностью. Я почувствовал холодок вдоль позвоночника. Магия. Орден. Виселицы. Наша работа внезапно обрела опасную глубину.

– Камень? – спросил я тихо. – Который светился?

Старшина пожал плечами:

– Кто их знает? Стражи толком не успели сказать. Только что светится. Синевой. И твари к нему как мотыльки на огонь. Вы такой не нашли? Мне он на хрен не сдался. Только беду навлечет. Но если нашли – лучше выкиньте его куда подальше.

Для Ратибора мы не нашли никакого светящегося камня.

Мы попрощались и побрели в таверну. Настроение немного поднялось.

Харберт даже пытался подшутить: – Ну что, Жеребец? Где твои духи? Вот они – реальные твари! Вонючие, сопливые, но рубятся! Лучше, чем вонь кожемяк терпеть!

Жиль дрожал, прижимая раненое плечо: – Рубились… рубились… А чего добились? Дырку в плече, вонь на века и… этот камень! – Он кивнул на сумку Алексы. – Он же светился! Приманил их! Это не духи – это хуже! Магия проклятая! Орден нас найдет… как тех стражей! На веревку!

Над воротами города, черными на фоне багряного рассвета, качались семь темных силуэтов. Вороны копошились в них. Никто из горожан не смотрел вверх.

Фольквин был весь в грязи и слизи, трясся, но держал топор:

– Я… я бил их, Альрик. По-настоящему бил. Не убежал. Даже… даже когда тот плакал как мама… что-то меня отрезвило.

– Молодец, Фольки, ты герой! – Я посмотрел на висельников. – Стражи… знали, куда лезут. За серебро? За правду? Теперь болтаются для устрашения. Нам повезло. Но мы избавимся от этого камня раньше, чем нас найдут.

В горнице «Кудлатого черта» пахло теперь не только пивом и едой, но и едким уксусом, травами и… странными настойками. Герхард вернулся. На столе перед ним лежали три новых, толстых фолианта. Но больше всего глаз притягивал неожиданный предмет на его груди: ламеллярный доспех из темных пластин, перехваченных алой шнуровкой. Четкий знак Громовержца – скрещенные молнии – выделялся на нагруднике. Он резко контрастировал с привычным обликом арбалетчика, делая его похожим на воина какого-то сурового ордена, а не на книжного червя. Он был погружен в изучение, его карандаш скрипел по-новому, чистому пергаменту.

Отряд замер.

– Ё-моё! – присвистнул Харберт, его единственный здоровый глаз округлился. – Книжник, да ты… Где это тебе такое дали? Храмовники, что ли, нанялся? Или просто решил, что в броне удобнее страницы перелистывать?

Жиль пристально смотрел: —Знак Громовержца! Да, он… защищает, даже лучше, чем обереги. Это же храмовый доспех!

Алекса молча оценила добротную ковку пластин и аккуратную шнуровку, ее глаза блеснули одобрительно.

Фольквин просто вытаращился: – Вау…

Я взглянул на Герхарда. Ламелляр сидел на нем чуть великовато, но прочно. Видно было, что доспех старый, но ухоженный.

Герхард пожал плечами и наигранно улыбнулся – Наследие отца, оказывается он не всё мне рассказывал – его пальцы на миг коснулись символа на груди.

Он был погружен в изучение, его карандаш скрипел по-новому, чистому пергаменту. Рядом стояли склянки с какой-то прозрачной жидкостью и острые инструменты – скальпели, пинцеты.

Мы свалили перед ним добычу: тушку Сквлинга, отрубленный, покрытый слизью хлыст Корнехлеста и кусок кожи Плаксы с язвой. Вонь ударила даже сквозь запах книг.

– Вот, ученый муж, – хрипло сказал Харберт, смачно плюхнувшись на пол от усталости. – Развлекайся. Изыски вонючие. Только попроси – я тебе еще и в лицо буду этим брызгать. Чтоб прочувствовать все. Но как закончишь – скажи, где у них печень – в следующий раз знать буду, куда тыкать!

Жиля уложили на деревянную скамью. Алекса сняла наложенные в канаве повязки. Он был бледный от потери крови. Алекс вытащила из сумки спирт, иголки и острый нож и принялась зашивать рану.

Жиль скрипел зубами. Харберт вытащил из мешка одну из бутылок сливовки и протянул Жеребцу: – Быстрее пей, ты точно заработал.

Жиль сделал несколько крупных глотков, мрачно кивнув на книги: – И что, духи в этих каракулях тебе подскажут, как их задобрить? Зарисовки… Книжки… Беда нарисуется, вот что! Эти твари… они из-под земли! А инквизиторы… они сверху! Мы меж молотом и наковальней! Надо было амулет купить… сильный…