- -
- 100%
- +
Марат показывал фокусы медленно и неуверенно. Он путался, начинал сначала, а если фокус все-таки не выходил, принимался подробно объяснять его секрет. После отчаянной борьбы с волнами у него и в самом деле подрагивали руки, но голова оставалась довольно ясной. Он почти забывал о фокусах и даже о существовании зрителей, тщательно запоминая дефекты карт, тот естественный крап, которым их пометило долгое употребление и благодаря которому наметанный глаз мог отличить рубашку одной карты от другой. Для этого Марат и тянул время. А тщеславно демонстрировать им свое мастерство фокусника было бы опасным недомыслием. После фокусов стали наперебой показывать друг другу карточные игры. Марат путался в правилах, морщил лоб и заглядывал в отбой, вызывая пренебрежительные насмешки. В кружке партнеров он вновь сел так, чтобы держать в поле зрения дорогу, ведущую с пляжа, – он узнал от них, что единственный путь наверх, в город, пролегал мимо платана, под которым они сидели, и, значит, Адика он не должен пропустить. Марат чувствовал, что надо бы сходить разведать, как там дела в шашлычной, но не мог же он разорваться! Игра вступила в фазу интенсивного разогрева партнеров, а любая пауза только понижала этот градус. После курьезных игр вроде «веришь – не верю», когда в умах воцаряется нервная путаница, предшествующая настроению сильного азарта, стали играть на щелчки по носу. Проиграв несколько раз кряду и вызвав общий смех слезящимися глазами и красным носом, Марат окончательно усыпил их бдительность. За время бутафории только раз он повел себя неосторожно. На волне зубоскальства один из малолеток в ненасытном стремлении находить все новые и новые поводы для насмешек подкрался сзади и хотел было стянуть торчащие из нагрудного кармана рубашки открытки, но Марат с такой цепкостью и быстротой поймал его пальцы, что можно было догадаться о его истинных возможностях, будь они проницательнее. У него пошла носом кровь – разумеется, не от этих жалких щелчков и детских козней, а от перенапряжения последних суток, но это оказалось кстати. Пока Марат останавливал юшку, полулежа на локтях и запрокинув назад голову, Барабуля предложил не валять дурака, а сыграть на деньги. Но Марат проявил роковую инициативу, и это служило верным признаком того, что он грамотно провел подготовку. Лишь когда они поставили на кон свои пятаки и гривенники, Марат с мрачной решимостью идущего ва-банк игрока молча выхватил нож и ногтем большого пальца резко выщелкнул лезвие. Хотя они уже имели возможность видеть этот нож в руках Марата, но все равно непроизвольно вздрогнули и отпрянули, и он целых две или три секунды испытывал их молчанием, словно обдумывал, кого из них пырнуть, после чего объяснил, что денег у него нет, но он готов сыграть на нож – настоящий фирменный складень, в ручке которого, кроме лезвия, открывалки и штопоры, есть пила, отвертка, шильце и даже маленькие, но вполне рабочие ножницы. Марат по очереди, обстоятельно все продемонстрировал.
«Там еще что-то написано», – почти хором взволнованно проговорили они, скрещивая на лезвии взгляды, и сразу несколько рук потянулось к ножу, но Марат, защелкнув его, опустил гладкий тяжелый болид в банк и даже прикрыл ладошкой. Знакомить посторонних с содержанием этой гравировки не входило в его планы. По их завороженным лицам, невольно приоткрывшимся ртам и жадно расширившимся зрачкам – а иной реакции и не могло быть – он понимал, что каждый уже видит себя хозяином этой вещицы. Они знали, что такое не купишь нигде, кроме заграницы, валютного магазина, куда их даже на порог не пустят, или черного рынка, где барыга за такой изысканный миниатюрный набор необходимых для жизни инструментов возьмет никак не меньше червонца. Но сейчас, оправдывая происходящее непредсказуемыми расценками фарта, любой из них не считал бесчестным присвоить за гривенник это почти ювелирное изделие из перламутра и нержавеющей стали. Только топившая Марата в море черноглазая Карина, которая не играла (да никто и не позволил бы ей принять участие в розыгрыше чисто мужской вещицы), взглянула на Марата с сочувствием, вообразив, как жалко ему будет с ней расстаться.
Когда началась игра и Марат тасовал карты, Барабуля, вместо того чтобы следить за руками банкующего, нагнулся к висящему на груди амулету – обычному морскому камешку с дырочкой, в которую была продета медная цепочка, – по-девчачьи уронив на лицо пряди длинных волос. Он пошевелил губами, беззвучно призывая удачу; не чурайся он открытых проявлений сентиментальности – наверное, и поцеловал бы амулет, не зная, что уже обречен вместе со своей суеверностью. Ставки были сделаны, и никто уже не вправе пойти на попятную и забрать деньги из банка.
Марат позволил себе открыто усмехнуться; сняв первый банк, он оставил на кону двадцать из выигранных пятидесяти копеек и спрятал нож поглубже в карман, как они ни облизывались и ни тянули к нему руки. Пресекая кривотолки, Марат объявил, что теперь готов поставить нож только против двадцати рублей – его реальной стоимости. Если минуту назад продешевил, то единственно потому, что случайно не взял с собой карманных денег, но теперь монеты появились, и он, хозяин-барин, вправе играть на что пожелает. Им нечего было возразить – двадцать рублей не стоила вся их одежда, включая шейные амулеты и содержимое карманов. Чтобы надежнее держать их на крючке, Марат пообещал вновь поставить складень, если проиграет деньги. Теперь игра встала на рельсы и катилась к неизбежному концу, которого партнеры Марата уже не могли предотвратить. Играя с переменным успехом, но, в общем, оставаясь в плюсе, вынуждая их не бросать игру из жалости к тому, что уже потеряно, и в надежде отыграться, Марат выудил у них все наличные деньги – почти три рубля. Этой суммы вполне хватало на три дня сытого питания. Но, судя по тому, как стремительно с самого начала развивались события, Марат мог не успеть израсходовать и этих денег.
Проигравшиеся глядели на выигравшего Марата с только что проснувшимся подозрением, когда поздно было что-либо доказывать или исправлять, и Марат открыто усмехнулся им в лицо. Разумеется, он подтасовывал карты. Но первопричиной его фарта и неудач партнеров были его сосредоточенность и их рассеянность (хотя сжатые губы и насупленные брови изображали внимание). Эти тюлени, невесть за какие заслуги без счета проводящие дни на берегу теплого моря и укрывающиеся на ночь в домашних постелях, видели свою колоду, наверное, сотни раз и до сих пор не узнавали карты со спины!
Внезапно среди покидавших пляж отзагоравшихся курортников Марат увидел Адика с Лорой – Юсуф, видимо, остался кутить дальше. Адик много выпил. Марат понял это по тому, что он, чувствуя опьянение, ужесточил самоконтроль и шел чересчур ровно, как по взлетной полосе. Лора уныло плелась сзади. Марат довольно давно перестал слышать шум подъезжающих и отъезжающих вагончиков фуникулера, очевидно работавшего до определенного времени, – значит, им придется идти наверх пешком, по лестнице. Нельзя было терять ни минуты. Быстро доиграв кон, Марат поднялся. Под густой кроной платана уже так стемнело, что играть стало почти невозможно, – этим он и объяснил свой уход. Но партнеры, горя желанием продолжать игру и не находя для этого серьезных оснований, стали его удерживать под явно издевательским предлогом: дескать, он ел их мидий – пусть заплатит, рубль штука. Напрасно они ждали, что им на потеху он станет убеждать их в несправедливости непомерного требования, но просчитались. Они ожидали, что он станет их увещевать, – и напрасно. Марат скакнул к Барабуле и, оскалившись так яростно, что тот невольно побледнел, выпалил ему в лицо угрозу, бессвязно, но громко проорав о том, как поступают в местах лишения свободы с теми, кто ищет повод уклониться от уплаты проигрыша.
С тех давних пор, как Марат впервые поддался вспышке ярости – тогда он взорвался непреднамеренно, – надзиратели Учреждения каждый раз неизменно говорили друг другу: «Вот он и показал свое истинное лицо!» Если бы Марат не был так твердо убежден в тщетности пререканий с администрацией, он мог бы ответить, что и на их лицах он наблюдает множество разнообразных гримас, только они добивались своих целей без эффекта сорванной маски, который заключался всего лишь в резкости перехода от боязливого оцепенения к безоглядному возмущению. На их стороне были закон и сила. Так и теперь продувшиеся в карты завсегдатаи пляжа имели пятикратное численное превосходство (девчонка, конечно, в счет не шла; она уже скривила рот и часто моргала ресницами, готовясь разреветься). Конечно, среди отдыхающей публики, направившей свои загорелые стопы прочь от моря, могли найтись охотники накрутить уши участникам группового нападения, но Марат на это не очень рассчитывал. Подростки медлили и в надежде предугадать, какой фортель он еще может выкинуть, без слов обменивались вороватыми вопрошающими взглядами. И, оправдывая их опасения, Марат быстро откинул за голову кулак. Но в тот момент, когда они ловко отскочили в разные стороны, Марат на середине резко оборвал замах и нарочито медленно разжал пальцы, уронив себе за спину подобранный им для вящего устрашения противника увесистый голыш. Тот с глухим стуком брякнулся о землю и прокатился несколько сантиметров, сделав их ловкие отчаянные прыжки бессмысленными и смехотворными.
Хромая вдогонку за Адиком к лестнице, ведущей в гору, Марат был уверен, что ни один из этих безобидных по большому счету человечков не рискнет искать с ним новой встречи. Но в стае, бессознательно действуя по ее законам, жаля и подогревая друг друга издевками и напоминаниями о перенесенном конфузе, они способны были на повторную атаку. Он полз, как улитка. Что им мешало проследить за ним, улучить момент и со всех сторон кинуться на него, когда подъем отнимет последние силы и в изнеможении он опустится на ступени?
Первый раз в жизни Марат встретил такую длинную лестницу. Она насчитывала десятки маршей, разделенных небольшими ровными площадками, за которыми вновь и вновь поднимались каменные пороги. Хотя ступени были вытерты миллионами шагов, усталых и бодрых, молодых и старчески шаркающих, из трещин между камнями задорно лезли побеги каких-то вьющихся растений. Слева вдоль лестницы, в длинной шахте тянулись рельсы железной дороги, они были в нескольких шагах. А кругло подстриженные шпалеры низкого кустарника открывали путь только круто вверх.
Из-за хромоты Марат не мог шагать как все – каждую ступеньку он пересчитывал обеими ногами, сначала ставя правую, а потом подволакивая левую, и тратил вдвое больше сил, чем Адик с Лорой, которых он видел так высоко впереди, что, казалось, догнать их уже невозможно. Марат вступил на лестницу в сумерках, а когда сгустился мрак южной ночи, он не знал, преодолел ли хотя бы половину подъема или находится только в первой его трети. Молочно-белые фонари ничего не говорили об этом, а моря под собой он уже не видел, хотя пока еще чуял. Он страшно жалел, что не попытался прекратить игру раньше, до того, как Адику с Лорой вздумалось покинуть кафе, где они провели полдня и куда он мог бы зайти и купить на выигранные деньги пирожок, бутерброд с сыром или, на худой конец, пирожное, а потом, как только они тронутся с места, спокойно последовать за ними. Теперь же он слишком запоздал – у них была очень большая фора во времени. Мышцы Марата помнили более мелкие ступени Учреждения, и он, несколько раз больно запнувшись босой стопой, ткнулся в камень ногтем большого пальца и зашатался, только отчаянными взмахами рук ему удалось удержать равновесие. Ему нельзя было падать – он и так не поспевал за событиями.
Даже здесь, за четыре тысячи километров от Учреждения, Марат чувствовал незримые нити, которыми Оно его тормозило. Чем дальше он отодвигался от Учреждения, тем отчетливее проступали контуры его хитроумной механики, нацеленной на преодоление взаимного отторжения узников и надзирателей. Каждая мелочь приобретала смысл. Например, уменьшенные размеры предметов. Низкие подоконники и койки, низкие столы и стулья, мелкие ступеньки низких крылец с гладкими перилами исподволь вырабатывали привычку пользоваться этим маломерным обиходом. И при каждом побеге, который фатально оказывался резким переходом в полномасштабную реальность, беглецы запинались на ровном месте. Марат отчетливо запомнил первое впечатление от черно-железной вагонной подножки, когда она замерла перед его глазами во всей своей суровой неприхотливости; покрытая налетом пыльных бурь, тепловозного дыма и гари, она помчится над землей на неизменной высоте, ни к чему не приспосабливаясь, и он мог поехать на ней. Марат бросил вопрошающий взгляд через плечо на юргинский вокзал, от которого рукой подать до Учреждения с его мелким, но устойчивым бытом. Он едва достал до нижнего края поручней, а потом повис на них всем телом, чтобы подтянуться, но у той лестницы было четыре ступени, а здесь в гору вели сотни, и ни перил, ни посоха под рукой. И теперь, когда Марату следовало полностью сосредоточиться на преодолении подъема, ему так некстати приходят в голову эти мысли. В Учреждении он был полон сил и рвался вон, но, чем глубже и дальше уходил на волю, тем меньше оставалось в нем энергии – он, как водолаз, который рвется в глубину, но не может время от времени не возвращаться на поверхность, с которой намертво связан зазубренным тросом.
Они настигли Марата почти у самого верха бесконечной лестницы. В эти минуты на ней было малолюдно, хотя недалеко, но недостижимо, за рельсами, светились всеми своими окнами корпуса санатория, и оттуда доносилась веселая музыка. Когда его окружили по всем правилам группового нападения, Марат, вымотанный подъемом до предела, уже не надеялся выдержать это противостояние и, пожалуй, готов был отдать им деньги, но не стоило обманываться: они хотели отнять все, включая важнейшую улику расследования, которое он проводил. «У него нож!» – пронзительно-свистящим шепотом напомнил товарищам один из нападавших. Подтверждая его опасения, Марат сунул руку в карман. Но, когда Барабуля, сутулясь и низко держа растопыренные длинные руки, приблизился и, чтобы отвлечь внимание от нападавших с другой стороны, сделал ложный выпад, высоко вскинув руку с длинными музыкальными пальцами скорее дирижерским, чем боксерским движением, которое на любого другого произвело бы впечатление, Марат не отшатнулся – он вдруг поймал его левой рукой за висящий на шее амулет, а правой изо всей силы ударил в костистый нос, еще и еще, чтобы пошла юшка, в перевозбуждении вкладывая в удары все эмоции, которые в течение дня подавлял. Охнув, противник в осатанелом испуге оттолкнул Марата от себя в сужающийся центр атакующего круга. Кто-то сзади дал подножку. И, впечатав подбородок в грудь, чтобы не стукнуться затылком, Марат лопатками врезался в бочковидный шишковатый ствол Канарского финика у самого его основания. С ним начался припадок. Он хрипло взвыл, потом захрипел, забился в конвульсиях, изо рта показалась пена.
Глава 4
Шкатулка с секретом
Привычка ловить на себе во сне чужие взгляды выработалась у Марата в заключении от регулярных обходов надзирателей. В первые годы его будили сухой ветер их дыхания и казенный запах, когда они близко подносили к нему холодные шершавые лица, уверенные, что он их не чувствует. Впоследствии он стал просыпаться и в тех случаях, когда смотревшие держались на расстоянии. Это был своего рода дар. Таким навыком не владел даже старший узник Петрик, хотя и пытался его у себя выработать.
На второй день пребывания у Черного моря Марат очнулся от ощущения, что на него смотрят. Из осторожности, как привык делать всегда, он не показал, что проснулся, а украдкой выглянул из-под прищуренных век. Обои в цветочек, восемь лепестков, машинально пересчитал Марат. Стена. Он подосадовал, что лежит спиной к смотрящему, потому что взгляд был очень тяжелый, пронизывающий и неподвижный, в отличие от привычных ему скользящих или, в худшем случае, ощупывающих взоров надзирателей. Кому мог принадлежать такой взгляд, и с какой целью его так пристально рассматривают? Возможно, пока он лежал в забытьи, его поместили в камеру и сейчас следователь за его спиной, держа перед собой в прямых опущенных руках папку и покачиваясь с пятки на носок, критически оценивает его возможности и обдумывает каверзные вопросы, прежде чем внезапно растолкать задержанного и, не давая опомниться, ловить на несоответствиях. В таком случае, прежде чем обнаруживать, что он проснулся, Марату надо было проанализировать последние события и найти ошибку, которая привела его в камеру. Тщательно следя за тем, чтобы ритм и звук его дыхания не менялись, он с трудом стал прокручивать в памяти вчерашний вечер; выпитое накануне вино мешало в деталях восстановить последовательность событий.
Когда его окружили и Адик, которого он не должен был упускать из-под наблюдения, уже растворился в сумерках на верхних маршах скупо освещенной круглыми фонариками каменной лестницы, Марату ничего не оставалось, как сделать ставку на отзывчивость Лоры, хотя она искусно прятала сентиментальную женскую сущность под париком, вульгарными манерами и сокращенным на иностранный лад именем. Ее ужаснул, как она сама потом сказала, вой, когда у Марата начался припадок. Ему самому делалось нехорошо от этого воя, подслушанного им у юргинских псов. Мнимые припадки, которыми он стращал надзирателей, а также тех, кто по воле случая становился его врагом на воле, со временем превратились в подобие настоящих, и Марат прибегал к ним как к самому крайнему средству.
Конечно, в одиночку Лора не отважилась бы побежать на такой звук, и вор, будь он один, мог просто махнуть рукой и подниматься дальше (за пять лет за колючей проволокой всякого навидался и наслушался), но в ее присутствии ему ничего не оставалось, как только держать марку. Притом он был пьян, а пьяные люди, как не раз убеждался Марат, становятся более добрыми, а в поступках – непредсказуемыми. «Стой, стрелять буду!» – блефу я, дурашливо гаркнул Адик. Когда они, перепрыгивая через ступеньки, приблизились, припадок уже кончился. Нападавшие скрылись еще раньше, уверенные (Марат понял это по их обращенным друг к другу паническим возгласам), что переборщили и ненароком его изувечили. Киношный окрик Адика только подстегнул бегущих – они рассредоточились, учащенный топот их шагов раздавался среди темнеющих деревьев горного парка. Теперь несколько дней не покажут на улицу носа, договариваясь о том, чтобы складно врать на допросах в милиции.
Спина гудела от удара в дерево, кровь из неудачно прокушенной губы капала на рубашку, Марат стянул ее с плеч, чувствуя, что эта запоздалая мера его не спасет. Нож и деньги были на месте. После корчей припадка все было как в тумане, и Марат, ползая на четвереньках, долго собирал вылетевшие из нагрудного кармана открытки. Укатившуюся вниз фуражку Краба он поднял и сложил ковшиком. Подобрал и свернутую из газеты пилотку и сунул ее за ремень. Пожалуй, если ему с таким трудом в последнее время достаются средства к существованию, если он умирает с голоду в краю финиковых пальм и конфетных деревьев, то завтра, может, нечем и голову будет прикрыть от солнца. Фуражка Краба в счет не шла – это улика. Адику с Лорой он объяснил цель своих поисков иначе. «Шлёпки слетели», – пробормотал он и беспомощно развел руками, показывая, что не нашел. Ему возразили, что это мелочь. Марат опустил согласно голову: его босота в глазах спасителей отныне не вызывала никаких подозрений. Потом, когда его подняли и повели, он почти отключился и не отвечал на вопросы Лоры, что случилось, где он живет и т. п. Они сами вынуждены были разбираться в ситуации, и Марат словно сквозь сон слышал обрывки рассуждений, что после такого припадка ему обязательно нужен покой, что нельзя его оставить где-нибудь на лавочке, потому что его обидчики, очень вероятно, сейчас следят за ними. Им, видимо, безотчетно еще хотелось побыть спасителями и по-детски смаковать свое участие в его судьбе – конечно, в большей степени это касалось Лоры. Словно сквозь стекло – как будто это он был пьян, а не они, – Марат слышал слова Адика: «Я должен быть тебе благодарен, доходяга: если бы ты не вздумал тонуть у нас под носом, она бы ни за что не полезла в море – видите ли, оно ей надоело!» Лора отвечала за молчавшего Марата, а он волей-неволей прислушивался:
– А я бы просто прошла как королева! Чего она завизжала, побежала? Да пускай смотрят, кто не видел! Женщина мгновенно должна ориентироваться. Вот у нас был случай: выходит из автобуса дама, собралась в клуб в мини, стала переходить дорогу, вдруг резинка лопнула – и ее снежно-белое ажурное белье падает прямо на черный асфальт! Меня аж ошпарило внутри, словно это я потеряла… Она переступает через потерю и, не замедлив, не прибавив шагу, как будто так и надо, шествует дальше. Вот это женщина, вот это я понимаю! А тут мужчина, такой интересный, импозантный, сразу видно: из начальников, кивает на этот белый комочек – тут вся суть, конечно, в белье: если бы на ней был наш трикотаж мерзко-розового цвета, то всё, пиши пропало, – и говорит: «Это не вы обронили?» А дама ему: «Оригинальный способ знакомиться». Понимаешь, он ей понравился, и она его притянула, как коня за губу, – он ведь чуть слюной не подавился, когда бельё с нее упало. Я на остановке стояла и видела: ни один шофер на то, что она уронила, не наехал. Какая-то старушка привела милиционера – молоденький такой, щупленький, а ранний: ухмыльнулся и не тронул. Я, говорит, не дворник, а нарушения тут нет, проезду не мешает. Я бы его поцеловала, не будь этот цуцик при погонах и при исполнении.
– Да уж я не сомневаюсь! – язвительно проговорил Адик.
На Марата они почти перестали обращать внимание. Волей-неволей привели его туда, куда шли сами – в небольшую, тесно заставленную комнату в полуподвале двухэтажного дома. Помещение казалось еще меньше оттого, что было перегорожено ширмами, из-за которых выпорхнула девочка лет девяти, в облаке тонких вьющихся белых волос вокруг загорелого личика, и во все глаза уставилась на Марата.
– Ты еще не спишь? – с досадой сказала Лора, и по ее тону, по сходству внешности и мимики легко было догадаться, что эти двое – мать и дочь. Значит, Марат проник в их гнездо. С чувством выполненного на сегодня долга он опустился на стул и позволил за собой ухаживать. Теперь, даже если Адик живет не здесь, он выйдет на него через эту семью, или через еще одну девушку, показавшуюся из-за ширм вслед за ребенком. Ее рот непроизвольно скривился набок, когда она увидела вошедших и попыталась улыбнуться, как будто левая половина лица онемела.
– Что, опять на море качка? – высоким голосом спросила девушка и тут же, зафыркав и замахав перед лицом руками, вернулась за ширмы: Адик, закурив, пустил ей в лицо струю дыма.
– Слабонервных просьба удалиться! – буркнул он, и непонятно было, почему его забота не простирается на дочь Лоры: она была гораздо младше интересовавшейся качкой девушки и, по логике вещей, более слабонервной.
После обработки ссадин они могли бы предложить проводить Марата туда, где он живет – он разрабатывал легенду местной шпаны и не собирался от нее отказываться, – и, предотвращая эту угрозу, Марат сказал, что не хотел бы возвращаться домой без обуви, которую он надеется отыскать утром, когда рассветет, и с рубашкой в кровавых пятнах. Это был намек на ночлег – они, обменявшись взглядами и слегка нахмурившись, молча уступили.
В какой же момент Марат повел себя неправильно? Может, когда слишком стоически переносил жжение от протирания спиртом ссадин на спине и руках, ведь с обычной точки зрения эти порезы и гематомы не что иное, как опасные для здоровья травмы. Он не собирался издавать никаких стонов и вроде бы даже ухмылялся, глядя, как Лора осторожно прикасается к коже ватным тампоном и робко шепчет «потерпи». Только один раз он непроизвольно дернулся и весь напрягся: когда вор жилистыми пальцами ощупывал его череп, проверяя, нет ли серьезных повреждений. Чего он действительно не мог переносить без вспышек злобной дрожи, так это всякого рода освидетельствований, прослушиваний, просвечиваний, пальпирований, заглядывания в зрачки и проверок коленных рефлексов резиновым молотком – этого в его жизни накопилось через край.
Вор с женщиной, всецело увлеченные медицинской помощью, и не подумали предложить Марату ужин. Конечно, они были уверены, что ему не до еды. В конце концов, он бесцеремонно попросил чего-нибудь выпить, чтобы снять нервный стресс, в мыслях зная, что выпивку без закуски не подадут. Лора была шокирована – негодующе всплеснув руками, она хотела что-то сказать, но, когда Адик выразительно на нее взглянул, полезла в холодильник за едой. Он куда-то вышел и тут же возвратился с бутылкой, наполненной темно-фиолетовой жидкостью с легким оттенком розового. На стекле была яркая этикетка с изображением старого замка и с подтверждающей рисунок надписью. «Презент от СМЕРШевца», – сказал Адик, криво ухмыляясь. В бутылке оказалось не кислое чешское вино, а самодельное, с необыкновенным букетом, в котором среди неопределимых оттенков Марат уловил и вкус лесной юргинской земляники, поспевающей на выгревах. Теперь, когда еда наконец появилась, утолению голода мешала распухшая кровоточащая губа, и Марат, смакуя, жевал на одной стороне тонкие ломтики костромского сыра, казавшиеся ему крепко солеными – может быть, от примеси крови. Он сознавал, что быстро захмелеет и перестанет контролировать происходящее. И старый сиделец Петрик не советовал пить, когда ты на задании, но Марат физически не мог круглосуточно быть при исполнении – он не локомотив, где сменяющие друг друга машинисты круглосуточно держат в руках рычаги управления. Таков был рваный ритм его миссии. Прежде она испытывала его годами мучительного выжидания, а теперь гнала в пожарном порядке, словно можно было разом наверстать упущенное. Он за один день продвинулся дальше, чем за все предшествующие годы. И заработал моральное право до утра отключиться. Его отвели за ширмы, на какое-то короткое, широкое и жесткое ложе, и он провалился в черноту, положив открытки под голову и нащупав в кармане нож.