Интердевочка

– Да, много! – вырывается от меня мама. – Я детей воспитываю и учу!

– Это они тебя учат и воспитывают! Положи тарелку на место, я сама все сделаю!..

Потом (я уже была одета в джинсы и какую-то майку-расписуху, а мама, с забинтованной рукой, причесана и чуть-чуть успокоена) мы сидели за нашим крохотным столом и завтракали.

– Хочу свой дом, свою машину!.. Хочу зайти в магазин и купить ту шмотку, которая мне нужна, а не переплачивать фарцовщикам втридорога!.. Хочу мир увидеть! Разные страны… Не по телику, не в программе «Время», не в «Клубе кинопутешествий». Своими глазами, своими руками пощупать, а не слушать наших телекомментаторов… Они там по пять лет прокантуются – поленом оттуда не вышибешь, – а потом возвращаются в Союз и начинают поливать все на свете!.. А сидя здесь, на этой кухне, – хрен я что увижу! Ну не получилась из меня ни Маргарет Тэтчер, ни Софья Ковалевская, ни Валентина Терешкова… Но у меня есть другое, ма! Поверь мне. Я – женщина. Так почему бы мне…

– Но, Танька!.. Доченька! Это же – торговать собой…

– Правильно, – уже спокойно сказала я. – Правильно, мам. А кто сегодня не торгует собой? Кто не стремится подороже продать свою профессию, свой талант? Кто не хочет получать вознаграждения за свои достоинства? Писатель торгуется с издательством, у художника покупают его картину, конструктор получает гонорар за изобретение.

– Но книги, изобретения и живопись приносят народу счастье! Физическое и духовное…

– Во-во! – разозлилась я. – Привыкли мыслить только глобально – в масштабе народа, континента, космоса! Ничуть не меньше. А отдельно взятая личность одного человека никого не волнует!..

– Какого человека?

– Того же Эдварда Ларссона – одинокого шведского инженера. Если его женитьба на мне осчастливит его духовно (за физическую сторону дела я ручаюсь), разве этого мало?

– Ну почему для этого нужно уезжать черт знает куда?! Пусть он переедет к нам. Потеснимся, потом поменяем. С доплатой…

– Мама! Представь себе – художник много лет создавал картину и мечтал, что когда-нибудь ее заметят и оценят. А когда картина была готова и ему даже предложили персональную международную выставку, его мать сказала: «Нет! Никаких выставок! Пусть она висит только в нашей кухне!..»

– Да ты-то тут при чем?!

– А какая разница, ма? Чем я хуже, черт бы тебя подрал!!!

И тут мама заплакала. Я посмотрела на часы. Нужно было мчаться на работу. Но я не могла оставить маму в таком состоянии.

– Успокойся, мамуль. – Я поцеловала ей руку, а она меня машинально погладила. – Успокойся. Я буду приезжать к тебе по нескольку раз в год. Так все наши девчонки делают, кто «за бугор» замуж вышли. Это во-первых. А во-вторых, все это произойдет еще так нескоро. Как говорится, «курочка – в гнезде, а яичко…» знаешь где?

– Танька! – возмутилась мама.

– Все, все. Молчу, молчу.

Я посмотрела на часы, поднялась, набросила на плечи старенькую курточку и стала запихивать в большую черную сумку кое-какие шмотки. Во-первых, нужно было что-то захватить на работу – как-никак, а я заряжаюсь на сутки без продыху, а во-вторых, еще до работы нужно было успеть по дороге заскочить в одно замечательное местечко…

– Но ты его хоть любишь? – с надеждой спросила мама.

Тут на меня вдруг навалилась такая усталость, что ничего не захотелось выдумывать.

– Не смеши меня, ма. Надо будет – полюблю.

К счастью, в это время раздался звонок. Мама вскочила из-за стола, рванулась к дверям.

– Сиди, – сказала я. – Открою. Это Лялька, наверное.

Конечно, это была Лялька, бывшая мамина ученица, моя соседка по лестничной площадке. Ляльке восемнадцать. Хорошенькая – спасу нет! В прошлом году завалила вступительные в медицинский, и я устроила ее к нам санитаркой для рабочего стажа.

– Здрас-с-сьте… – сказала Лялька с моими интонациями. – Ну ты даешь! Я тебя жду, жду внизу…

– Лялечка! – обрадовалась мама. – Здравствуй, детка!

– Ой, извините, Алла Сергеевна. Доброе утро.

– Мамуля, мы пошли.

– Подождите! – Мама метнулась в комнату, потом обратно и стала пихать мне два рубля. – На, возьми.

– Да есть у меня деньги.

– Ты уходишь на сутки – тебе необходимо нормально питаться!

– Ну мама…

– Не спорь! И Лялю покорми.

– До свидания, Алла Сергеевна.

– Привет, ма…

К отделению милиции мы с Лялькой подкатили на какой-то халтурной черной «Волге» с антеннами и радиотелефоном.

Уже из машины я увидела «картинку маслом»: Зинка Мелейко во всем своем вечернем боевом обличье, на высоченных каблуках, вместе с несколькими ханыгамиподметала двор, а Школьница, взгромоздившись на колченогую стремянку, мыла снаружи высокие окна первого этажа. Помогали ей две жуткие патлатые бабы. Рожи опухшие, в синяках. Ткни пальцем – бормотуха так из ушей и брызнет!

– Погоди, шеф, – сказала я. – Сиди, Лялька, не высовывайся. Один момент!

Я прихватила сумку и выскочила из машины. Достала из сумки свитер, джинсы и куртку, протянула их Зинке.

– Отвернись! – крикнула Зинка пожилому милиционеру, который приглядывал за всей этой компахой.

Мент сплюнул и отвернулся. Зинка натянула на себя джинсы, сняла кофточку, под которой не было даже намека на лифчик, и надела свитер. И только после этого освободилась от юбки.

Ханыги заржали. Зинка даже не посмотрела в их сторону и закурила.

Подбежала Школьница, попросила у меня сигарету. Вместо сигареты я сунула ей под нос фигу и вернулась в машину…

Когда подъехали к больнице, я порылась в бумажнике среди «крупняков», достала пятерку и расплатилась с водилой.

Лялька отчужденно молчала до самой лестницы, а потом спросила:

– Ты зачем у матери два рубля взяла? У тебя вон сколько их!

Вот Ляльку я жутко люблю! Ах, молодец девка! Человек…

Я на ходу обняла ее за плечи. Она попыталась отстраниться, но я еще сильней притиснула ее к себе:

– Лялька… А лучше было бы, если бы она знала, что у меня есть деньги, сколько их и откуда они? Да?

– Нет.

– Вот то-то! Своих надо беречь.

Лялька мгновенно оттаяла и тут же продолжила начатую еще в машине тему:

– Танька! Ну возьми меня как-нибудь с собой. Сколько тебя просить?!

Пока мы с Лялькой ехали к нашей больничке, у гостиницы на Неве шестеро представителей фирмы «Белитроник» весело усаживались в маленький оранжевый автобусик своей фирмы, который они пригнали из Стокгольма. По бортам «микрика» было написано название фирмы, ее адрес и номер телекса.

– Кто сегодня за рулем? – спросил Бенни.

Высоченный, краснорожий Гюнвальд, с которым я тусовалась в прошлом году, заорал:

– Кому мы можем доверить наши драгоценные жизни в чуждой и враждебной нам обстановке социализма? Кто из нас оказался самым решительным, самым смелым, самым-самым?

– Эдварда за руль! – завопили все.

– Правильно! – орал Гюнвальд. – Человек, который женится на русской…

Слово «проститутка» он не успел произнести. Его дернули сзади за куртку, и он мгновенно среагировал:

– …на русской девушке, достоин всяческого уважения! Даже если потом она окажется шпионом КГБ!

Все расхохотались. Эдвард улыбнулся, сел за руль, и они поехали на Васильевский остров, на свою выставку.

А у меня уже давно начался рабочий день. Мой третий мир.

В отделении над телевизором – электрические часы. Мне иногда кажется, что днем я вижу, как движется даже часовая стрелка. Минутная, так она для меня просто мчится сломя голову.

Задница – укол… Задница – укол… Задница…

– Э, погоди-ка… Тут у тебя уже гематомка – будь здоров! Давай-ка я тебя лучше в бедро кольну. А на попку – грелочку…

– Танечка! Вас в третью палату просят. Старушка у окна…

– Иду.

– Таня… У меня опять повязка протекла.

– Вот и хорошо. Значит, есть отток. Сейчас сменим…

– Такая изжога, Тань. Ну от всего буквально! А от соды еще хуже…

– Держи смесь Бурже и мензурочку. Пей…

– Татьяна Николаевна! Велихову из седьмой палаты – на рентген.

– Вот баночка. Утром, до завтрака, помочитесь. А вот коробочка. Для кала. А здесь фамилию напишите. Чтобы не спутать…

– Как в такую маленькую коробочку делать?

– Головой можно подумать?

– Таня, в первой палате этого инсультника нужно переодеть и перестелить. У него недержание мочи и…

– Нет вопросов! Лялька! Возьми чистый комплект носильного и постельного белья и айда со мной в первую палату. Поможешь.

– А обедать?

– Успеешь. Дуй за бельем.

– Таня! К телефону! Очень приятный иноземный акцент.

И тут будто остановились часы. Замерли стрелки.

– Алло! Эдик?

Я столько раз бывала у него на выставке, в его шведском отделении, что буквально физически увидела его сидящим в конторке у телефона.

На столе стояли банки с «Туборгом», валялись какие-то записи, каталоги. Тут же сидели Гюнвальд Рённ, Кеннет и Бенни – его сослуживцы. Я слышала их шведскую болтовню, видела через широкое окно часть выставки, уйму нашего ленинградского народа, бродящего между экспонатами. Почти все держали в руках рекламные листовки и фирменные проспекты…

– Таня? Это я, Эдвард. Ты сказала про нас маме?

– Конечно! Она очень-очень рада!..

– Я должен ей сделать визит.

– Конечно!

Что-то заорал Гюнвальд, вырывая у Эдварда трубку. Но мой тихий Эдик вдруг встал из-за стола, сказал мне: «Момент, Таня», прикрыл трубку ладонью и что-то жестко проговорил краснорожему Гюнту. Тот даже опешил от неожиданности. Но потом решил все свести к шутке и оглушительно расхохотался. Встревоженные Бенни и Кеннет вытащили его из конторки. Эдвард сказал:

– Я тебя очень люблю, Таня. Сегодня я позвоню в консульство и узнаю все про ваши и наши формальности.

– Хорошо. Целую тебя.

– Спасибо. – Он помолчал и осторожно положил трубку.

Тут же помчалась минутная стрелка. Неторопливо двинулась часовая. Снова покатились мои рабочие сутки.

– Больные, сдавайте термометры! Что там у нас с температуркой?

– Подставляем попочку… Замечательно! Держи ватку, держи…

– Тань, а Тань!.. Пока тебя не было, Иван Афанасьевич трое суток стонал, никому спать в палате не давал. А сегодня – огурец! Он в тебя влюбленный. Гы-ы!..

– Во дурак! Болтает невесть что. Не слушай, Танечка…

– Я вас тоже очень люблю, Иван Афанасьевич. Вот эту таблеточку… Запить теплой водичкой. Если что – зовите. Ладно?

– Ляля! Что это за влажная уборка? Все сначала! Из углов – чтобы ни соринки! Почему утки с мочой стоят? Вынеси немедленно, и «ежиком» с горячей мыльной водой. Не халтурь!

– Господи, хоть бы сегодня по «скорой» никого не привезли!..

– Миленькие мои больные и выздоравливающие! Через пять минут выключаю телевизор и – отбой!

– Танюша, чай будете с нами пить?

– Обязательно, Владимир Александрович! Вот только свет в палатах выключу…

– Таня, вот…

– Батюшки! Откуда такие цветы потрясающие?!

– Это тебе. Мама принесла.

– Ну спасибо, кавалер ты мой маленький! Дай я тебя поцелую…

– Тань, иди чай пить!

– Иду.

Когда я вошла в ординаторскую, наше традиционное ночное чаепитие было уже в разгаре. Негромко пел Высоцкий из магнитофончика (Лялька с собой на дежурство таскает), сидел наш молодой доктор Владимир Александрович, Нинка – медсестра с соседнего поста, и вторая санитарка – старуха Сергеевна.

На столе – чайник электрический, пироги с капустой, коржики, колбаска по два двадцать, помидорчики-огурчики…Каждый, кто идет на сутки, обязательно из дому что-либо тащит.

Вошла я в ординаторскую, и силы меня покинули. Колпак крахмальный с головы стянула, туфли скинула и пошлепала босиком.

– А кто в лавке остался? – спросил Владимир Александрович.

– А никого, – ответила Нинка. – Все дрыхнут. Тяжелых нету.

Достала я свою старую черную сумку, вытащила оттуда бутылку яичного ликера «Адвокат», несколько пачек «Данхилла», «Ротманса», «Пэлл-Мэлл» и две плитки швейцарского шоколада.

– Гуляем, ребята! – сказала я и рухнула на топчан.

Сергеевна взяла в руки бутылку и спросила:

– Это чего?

– Ну сладкое! Не помнишь, Сергеевна? Танька уже приносила такую. Из яиц сделано, – ответила ей Нинка.

– Ой, вкусная! – вспомнила Сергеевна.

– Откуда это все, Танечка? – поинтересовался наш доктор.

– С работы, – не было сил ничего выдумывать.

– Совместительство, что ли? – позавидовала Нинка.

– Ага.

– Где?

– В «Интуристе». – Смотрю, моя бутылочка уже пошла по кругу.

– Тоже сестрой?

– Милосердия, – усмехнулась я. – Ляль, прикури мне сигаретку и налей чайку. Пусть остывает. Я пока полежу. А то вторые сутки без сна…

– Ну, давайте. – Сергеевна подняла стакан с «Адвокатом». – Тань, может, примешь капельку?

– Таня же не пьет, Сергеевна! Сколько раз говорить? – нервно заметила Лялька.

– За все хорошее. – Сергеевна шлепнула полстакана.

– Живут же люди, – выпила Нинка. – А я все думаю, чего это Татьяна исключительно – сутки через трое?

– Рыба ищет где глубже… – Сергеевна прикончила стакан.

– Закусывайте, Сергеевна! – строго сказал Владимир Александрович. – А то так до утра не дотянете.

Он заметил, что у меня погасла сигарета, и дал мне прикурить моей же зажигалкой.

– Нравится? – Я увидела, как он рассматривает зажигалку.

– Прелесть.

– Возьми себе.

– Что ты!

– Бери, бери. У красивого мужика должны быть красивые вещи. – Я и сама не заметила, что разговариваю с ним на ты. – Ребята, вы одну плитку шоколада распатроньте, а вторую… Сергеевна! Спрячьте вторую плитку для внучки. Вон ту, с собачками.

– Это правильно. Давай. – Сергеевна сунула плитку в карман замызганного халата. – Ты у нас как божий ангел, Татьяна.

Мне это так понравилось, даже спать расхотелось.

– Кто у нас не охвачен? – говорю. – Нинка, забирай всю сигаретную «фирму»! Оставь открытую пачку. До утра хватит.

– Танюшка! Слов нет!..

– А ты, Лялька, достань у меня из сумки пакет. И примерь. Вроде бы твой размер.

Лялька залезла ко мне в сумку и достала оттуда пакет с натуральными джапанскими кроссовками на липучках. Тут все отпали! Кроме Сергеевны:

– Хорошие тапочки. Ноги в их не потеют?

– «Тапочки»?! – еле выговорила Нинка. – Да это!.. Это…

– Королевский подарок, – усмехнулся наш Владимир Александрович.

Лялька – та просто онемела. Стоит, прижала кроссовки к груди…

– С днем рождения, Лялька, – устало говорю я. – Желаю тебе всего самого лучшего. И обязательно в этом году поступить в институт.

– Ой, правда! У меня же завтра день рождения!..

– Сегодня, – поправила я ее. – Уже сегодня.

– Дак налить же надо! – решительно взялась за бутылку Сергеевна.

Но в эту секунду в дверях ординаторской появился больной в кальсонах и застиранном байковом халате с шалевым воротником.

– Извиняюсь, – сказал он, щурясь от яркого света. – Там, кажется, Иван Афанасьевич умер.

Нас словно взрывом подбросило!

Ох и надергались мы с этим Иваном Афанасьевичем…

Все пытались вытянуть его с того света. Только появится какой-то проблеск, снова старик от нас уходит. Уплывает от нас Иван Афанасьевич по другую сторону бытия, где уже никому ни хрена не требуется.

Тогда Володя раскрыл ему грудную клетку, взял сердце Ивана Афанасьевича в руку, и… пошел прямой массаж! Зачавкало, слава богу. Заработало.

Мы с Нинкой ассистируем, путаемся, как слепые котята, но вроде все путем. Лялька тут же, на подхвате. Сергеевна мечется…

…Едем из операционной в палату. Я как была в ординаторской босиком, так босиком и шлепаю, качу рядом с каталкой капельницу на колесиках. Нинка по ходу подушку кислородную поправляет. Владимир Александрович за пульсом старика следит. Все кровью заляпаны, маски на шее висят. А вокруг больные. Всполошились, бедняги, перетрусили. И этот стоит – гонец в кальсонах.

– «Умер», «умер»!.. Паникер несчастный, мать твою за ногу, – говорю я ему. – Ну-ка, марш все по палатам!

– Танюша, увидимся сегодня вечером? – тихо спрашивает меня на ходу Владимир Александрович. – Сходим к моему приятелю, посмотрим видео…

Ах, крепенький паренек! Только что в человеческой крови руки полоскал, а уже норовит ко мне под юбку залезть!

– Где же ты раньше был, Вовик? – смеюсь я, а сама слежу, чтобы игла из вены Ивана Афанасьевича не выскочила. – Теперь – хана. Замуж выхожу…

В пятом часу утра я села раскладывать лекарства по записи к утреннему приему. Бежит Лялька. Глаза – девять на двенадцать. Оглядывается по сторонам, будто ее партизаны в разведку послали. Подлетела ко мне и давай шептать.

– Ладно, – говорю. – Не гони картину. Подождут.

Я встала, зашла к Ивану Афанасьевичу, поправила кислородную трубочку под лейкопластырем на его небритой верхней губе, уменьшила частоту подачи капельницы, послушала, как он дышит, и вышла из палаты. Заглянула к Нинке на первый пост:

– Нинуля, посмотри за моими. Я минут на десять смоюсь.

На лестнице меня уже ждала Лялька. Любопытная, как кошка!

– Можно мне с тобой?

– Косынку поправь. Ходишь как халда.

Спускаемся во двор. Больничка у нас старая, со времен царя Гороха. Дворик такой серенький, петербургский. А посреди двора стоит голубая «семерка» с распахнутыми дверцами и сама Кисуля при полном параде сидит за рулем иприемничек крутит. Рядом Симка Гулливер. Выставила свои длинные ноги наружу и покуривает.

– Привет, – говорю. – Каким ветром?

– Заходи! Гостем будешь! – с грузинским акцентом отвечает Кисуля и открывает задние дверцы.

Мы с Лялькой влезаем в машину, закуриваем. Лялька глаз оторвать не может от Кисули и от Гулливера. Конечно, девки прикинуты – будь здоров и не кашляй, Ляльке такое и не снилось…

Кисуля осторожно покосилась на Ляльку. Я ее успокоила:

– Теоретически ребенок подкован.

– Пора в свет выводить, – смеется Гулливер.

– Перебьетеся, – говорю. – Работа была?

– Да ну… Фуфло одно, – машет рукой Кисуля. – «Штатника» из валютного бара вынула, а он в нажоре. Лыка не вяжет – в дело употреблен быть не может. Возился, возился – все без толку. Только время потеряла.

– И мимо денег пролетела?

– Она-то не пролетела, – смеется Гулливер. – Она свои сто баксов скушала. Это я пролетела. Но как! Сдохнуть можно!.. Кидаю Генке-халдею пятнашку. Он меня сажает стол в стол со здоровенным френчем. Бугай выше меня. Плечи – во! Морда – застрелись!.. К трем часам ночи я его в тачку, везу к себе, а он мне по дороге заявляет, что женщинами не интересуется, а любит только мужчин. И если я ему сейчас мужика предоставлю – триста франков мои. Ну надо же! Я ему говорю: «Ах ты ж, гомосек несчастный! Я на тебя полночи убила… Плати неустойку!» Алексей Петрович, водила из второго таксомоторного, – ты его знаешь, – заливается… Хохочет – я думала, мы во что-нибудь врубимся. Короче, разворачиваем тачку – и обратно. Вот и считай: пятера на входе, рупь – гардероб, пятнашка – Генке, четвертак – Алексею Петровичу. Одни убытки…

– Неустойку сдернула?

– Как же! Френч заплатит неустойку!.. Будто ты не знаешь. За франк удавится, педрила-мученик. Хорошо, в это время Кисуля отработала и на пандусе меня подобрала.

Лялька уши развесила, не дышит. Пора кончать это, думаю.

– Ко мне-то чего приехали?

– Хотели посмотреть на уникальное явление в нашем профсоюзе. Как интердевочка на государство молотит.

– В свободное от работы время, – смеется Гулливер.

– Сутки через трое – работа не пыльная. Зато спокойней.

– Кому? – улыбается Кисуля.

– Мне. Маме моей. «Спецуре». Всем.

– Под каждой крышей – свои мыши. Мы тебе к свадьбе подарочек привезли, Танюха.

– Специальное пособие для экспортных невест, – говорит Симка и протягивает мне бумагу, сложенную вдвое.

Я разворачиваю, а там какая-то инструкция.

– Что это?

– Список справок и документов, необходимых для выезда из Советского Союза. Порядок очередности подачи их и официальные сроки принятия решений. По каждой справке, представляешь?

– Малейшая ошибка – и начинай все сначала. Начнут футболить… Как Светку Маленькую, как Маню Кнопку, помнишь?

– Затянут твое оформление года на три… и привет из Швеции! Менты эту инструкцию знаешь в какой тайне хранят?!

– Почему?

– По кочану. Чтобы «за бугор» не выпускать.

– Ясно. Где достали?

– «Капуста» – великая штука, – рассмеялась Гулливер.

– Сколько должна?

– Не бери в голову. Рассчитаемся. Кстати, тебе песец не нужен?

– Размер?

– Твой.

– Сколько тянет?

– Для тебя – тысяча баксов. Или, как говорят московские коллеги, – таузенд грюников.

– Валюты, слава богу, на руках нет. А «деревянными»?

– Четыре штуки – и песец твой.

– Матери взять, что ли? У нее на зиму ничего нет. Покажи.

– Вон пакет у заднего стекла.

Я обернулась, достала пакет и вытащила замечательную норвежскую песцовую шубку. Лялька даже ахнула.

– Ну-ка выметайся из машины, – сказала я ей. – Прикинь…

Лялька вылезла. Я протянула ей шубку. Она надела ее прямо на халат, сдернула с головы косынку и распустила по плечам волосы.

Шубка была отличная. Но Лялька в этой шубке смотрелась так, что мы трое, сидящие в машине, просто отпали!.. И это несмотря на то что Лялька была в стоптанных больничных тапочках, а окружал ее обшарпанный колодец петербургского двора, забитый черт знает каким грязным хламом…

– Да… Девочка – зашибись! – удивленно заметила Кисуля.

– Какой конкурент растет! – покачала головой Гулливер.

– Только попробуйте, – сказала я им и крикнула Ляльке: – Давай, давай, сблочивай! Рано тебе еще к такому шмотью привыкать.

Лялька с сожалением сняла шубку и протянула мне. Я уложила шубу в пакет и сказала Кисуле:

– Беру. А то теперь неизвестно, когда еще у меня деньги будут. А мать на зиму раздета…

– О'кей, – небрежно кивнула Кисуля. – Привезешь «капусту» – заберешь песца. Договорились?

– Годится. Спасибо, девки. – Я тоже вылезла из машины.

– Кушай на здоровье, – подмигнула Кисуля.

– Танька! Не потеряй инструкцию, – предупредила меня Гулливер. – Прочти внимательно первый пункт. Без него у тебя даже заявление во Дворец бракосочетания не примут. Начинать нужно со шведского консульства…

Боже мой, если бы я тогда все понимала по-шведски!

Мы сидели с Эдиком у его генерального консула, еще не старого, обаятельного, истинно западного мужика, и я чувствовала себя на седьмом небе того мира, куда так рвалась последние несколько лет.