В полутьме. Провинциальный детектив

Глава II

Привычно пронеся руку над резной верхней планкой – благо рост ей позволял, Рыбакова нащупала крючок, откинула его и толкнула бело-голубую, украшенную алыми накладными ромбиками калитку Сечкиных.

Хозяйка этого дома обожала всяческие декоративные элементы. И в интерьере, и в одежде, и в личной жизни. Красиво жить не запретишь, с негодованием говорила Сечкина корившим ее за недостаток вкуса подругам.

Между прочим, ромбики на калитке настолько бросались в глаза, что многие из прохожих, наверное, полагали, что здесь живут заядлые картежники и бубни их любимая масть. Однако в карты Людмила играла весьма редко и без особой страсти, а гадала на даму треф. Сообразно внешности, возрасту и социальному положению. Хотя по привлекательности крестовая дама (в стандартном исполнении) ей и в подметки не годилась.

Поворачиваясь, несмазанные петли взвизгнули почему-то не разом, а по очереди. Временной промежуток был крошечный, но для наблюдательного человека заметный. Валентина Васильевна слегка нахмурилась.

– Надо же…

Пронзительный звук мгновенно всполошил во дворе почти всю живность: дремавшего в тени старой груши одноглазого кота Флинта, жевавшую свежее сено козу Майку и небольшую стайку воробьев, которая утоляла жажду, усевшись кружком по краю белого эмалированного ведра.

Кот словно ошпаренный нырнул под садовую тележку, воробьи взвились на раскидистую старую грушу, а красавица-коза перестала жевать траву и, повернув голову, с недоумением уставилась на Рыбакову.

Как обычно последним среагировал на скрип калитки, похожий на волчонка, беспородный кобель Кеша. Он с грохотом вырвался из стоявшей возле сарая кособокой конуры и, выпучив глаза, осатанело залаял.

Валентина Васильевна знала, что охранник из него никудышный – гавкал он всегда поначалу с большим энтузиазмом, но стоило гостю, званому или незваному, хотя бы на шаг-два к нему приблизиться, как Кеша тотчас забивался в будку и переходил на рык, больше похожий на ворчание.

– Не узнал меня, Иннокентий? – спросила она с подчеркнутым удивлением.

Кобель захлопнул пасть, в одну секунду развернулся и, звякнув цепью, юркнул в будку. Через небольшой квадратный лаз теперь с трудом можно было распознать в темноте лишь собачьи клыки и белки глаз.

– Вот балда…

– Р-р-р, – донеслось из конуры.

Валентина Васильевна вскрыла пакет с ванильными сухариками, что держала в руке, и положила два из них в собачью миску.

– Лопай.

Кеша рычать перестал, но вылезти из конуры не рискнул.

– Неужели забыл меня совсем?

– Гав, – признался Кеша.

Рыбакова покачала головой и поднялась на крыльцо. Дверь в дом была открыта. Отстранив рукой аляповатую занавеску с огромными красными розами и голубыми колокольчиками, закрывавшую дверной проем, Валентина Васильевна, чуть наклонив голову, прошла в коридор.

– Людмила, ты где? – переобуваясь в тапочки, громко спросила Рыбакова. – Ау!

– Валь, это ты пришла?! – донеслось радостное из прохладной глубины дома.

– Я. Где ты там прячешься?

– В спальне. Пылесос прибираю. Чистоту перед твоим приходом наводила.

– Наверное, блескучую? – пошутила Рыбакова.

– А как же! Нам недолго – не во дворце обретаемся.

Людмила жила в доме на двух хозяев, что для Бирючинска являлось редкостью. В ее половине было две жилых комнаты, ванная и кухня, а вот так называемые удобства располагались в дальнем углу небольшого дворика.

Повесив сумочку на вешалку, Рыбакова прошла в самую большую комнату, где, как правило, они с Людмилой и пили чай – на кухне у Сечкиных места даже для двоих было маловато. Дом строился еще в первой половине семидесятых, а тогда размер кухонь у простых советских людей редко превышал шесть метров даже в частных постройках.

– Как поживаешь, подруга? – улыбнувшись, спросила Валентина Васильевна вышедшую из спальни Людмилу. – Что новенького?

Та махнула рукой.

– Сейчас! Будет тебе и новенькое, и свеженькое. Давай-ка, стройняшка, фигурку свою модельную выдвигай к стульчикам моим венским…

Людмила ухватилась за полукруглую спинку и отодвинула от обеденного стола один из четырех мягких стульев.

– Опа! Где наша попа?

Сечкина уже почти двадцать пять лет преподавала в младших классах средней школы, и в ее жестах и репликах нередко проскальзывало что-то детское. Поскольку мужа у нее не было, она проводила со своими учениками уйму времени, и частенько их манеры и любимые словечки становились ее манерами и любимыми словечками.

Усадив гостью за стол, хозяйка с торжественным выражением лица накрыла его белой с голубыми цветочками скатертью, которая была взята с одной из полок румынской мебельной стенки.

– Не самобранка, но чем подкрепиться у нас всегда и так найдется, – улыбнулась Людмила.

– Не сомневаюсь, – кивнула Рыбакова и обвела взглядом комнату.

Вся обстановка в доме была куплена еще в годы перестройки, но вид имела вполне приличный. В тот период Сечкина, привлекательная болтушка-хохотушка, нежно сожительствовала с внезапно овдовевшим местным начальником милиции. Именно он и помог ей достать дефицитную тогда импортную мебель. Начальника через некоторое время с повышением перевели в другую область, а Людмиле на память о нем остались красивая мебель и очень красивая дочь Катька. Сейчас та училась в одном из вузов системы МВД. По протекции папы, разумеется. Официально он дочь не признал – Людмила и не настаивала, но кое-какую помощь оказывал. И моральную, и материальную.

– Для почетных, но, к сожалению, редких гостей, – продолжила Людмила с юмором, расправляя на скатерти складки.

– Только редкие гости и бывают почетными.

– Да ладно тебе!.. О, между прочим, тазик простых и сложноподчиненных предложений про непочетных гостей.

Расставляя посуду, Сечкина стала с энтузиазмом рассказывать, как вчера она ходила в районную больницу к невропатологу:

– Елки-моталки, я эту тварь медицинскую раньше знать не знала, и ведать не ведала. Машка Голкина, терапевт наш, посоветовала к ней зайти. Была у меня и посоветовала. Недавно, говорит, к нам такой врач устроилась, такой врач устроилась. Чтоб у этого врача на морозе колготки между ног лопнули!

Сечкина хихикнула, видно представив, как это все произойдет.

– Ох, Людмила, язык твой – враг твой, – покачав головой, сказала Рыбакова и протянула подруге пакет с сухариками.

Увидев, что он вскрыт, Сечкина улыбнулась.

– Ой, Кешку, небось, опять кормила… Балуешь ты его охламона.

Людмила до конца надорвала пакет и, осторожно потряхивая его двумя руками, высыпала сухарики в хрустальную вазочку.

– Пахнут хорошо… А все-таки пирожные свои любимые брать не стала, – заметила она ехидно. – Все переживаешь за мою талию?..

– За свою тоже.

– Ладно тебе! С твоей-то все в порядке. А у меня и сиськи скоро по пупок будут, и задница уже обвисла. Через годик-другой можно будет на сало забивать.

– Не преувеличивай. Так что там дальше произошло? – спросила Рыбакова, повысив голос. Ей уже давно набили оскомину женские разговоры про лишний вес и правильное питание.

– Ну, – дернула плечами Сечкина, – короче, пошла я вчера к этой Маргарите Михайловне. Стала рассказывать про головные боли, про бессонницу… Про симптомы свои, в общем. Она все записывает, записывает. Потом голову подняла и так с подозрением на меня смотрит. Минуту смотрит, две смотрит. Думаю: ага, заинтересовалась врачиха. Заболевание, наверное, у меня очень уж редкое обнаружила. Я обрадовалась и, значит, начинаю дальше рассказывать. И тут она как хлопнет себя ручищей по башке. – Вскинув руку, Людмила вдруг безжалостно, со всего маху, приложила себя растопыренной ладонью по лбу. – Шлеп!

От разлетевшегося по всему дому громкого звука Валентина Васильевна аж вздрогнула.

– О Боже!

Когда Сечкина опустила руку, то Рыбакова увидела, что лоб подруги изрядно покраснел. Наверное, ее нежная кожа сейчас полыхала огнем. Не обращая внимания на подобную мелочь, Людмила с еще большим энтузиазмом продолжила свой рассказ:

– И потом она меня серьезно так спрашивает: «А вы вот так никогда на лицо не падали?» Спросила и уставилась на меня своим поросячьими глазками. Я на нее своими коровьими уставилась. Пытаюсь понять: это была шутка, что ли, такая медицинская? Для доверительности атмосферы. Говорят, так нынче принято в лучших клиниках мира. Смотрю, а лицо у нее совсем серьезное и даже чертики в глазах не подпрыгивают. Я в недоумении. Она, вероятно, по моему растопыренному виду поняла, что я в недоумении пребываю и говорит: «Вы давно на себя в зеркало смотрели?» Я начала волосы поправлять. Ты же знаешь, у меня этот чертов узел иногда на бок сбивается. А она: «С вашей прической и макияжем все в порядке. У вас нос кривой. Вы никогда не замечали?» Я встаю, иду в полной прострации к зеркалу, несколько минут себя изучаю – и хоть убей! – нормальный у меня нос. И всегда был нормальный, с самого детства. – Сечкина оперлась двумя руками на стол и, вытягивая шею, подалась вперед. – Скажи, нормальный ведь у меня нос? Нормальный?

– Давай гляну, моя золотая. – Рыбакова, рассматривая нос Людмилы, сначала отклонила голову направо, потом налево. Кажется, необходимости врать в данном случае не было. – По-моему, очень хороший у тебя нос, ровненький. Другим на зависть.

Лицо Сечкиной разгладилось и приобрело свое обычное добродушное выражение. Она удовлетворенно кивнула.

– Я тоже так думаю. В общем, постояла я перед зеркалом, постояла. Чувствую, слезы у меня наворачиваются. Я бегом из кабинета. Чтобы не опозориться. У меня следом за слезами, ты же знаешь, сразу сопли ручьем начинают течь. Проревелась я в туалете, и пошла к главврачу. Устроила ему в кабинете, как ребятишки мои говорят, крутое мочилово. Он, правда, сначала эту кикимору защищать начал, а потом понял, что у меня аргументы весомее и говорит: «Людмила Ивановна, что вы хотите? Человек десять лет в колонии строгого режима проработал. Откуда у него может быть деликатность в обращении?» Представляешь?! – воскликнула Людмила, всплеснув руками. – В колонии! Спасибочки, многоуважаемый. Хорошо, что не в американском гестапо. Как оно там у них называется? Абу-Грейд, кажется.

Сечкина тяжело вздохнула и, положив локоть на стол, подперла ладонью подбородок. Лицо ее было полно печали, а взгляд устремлен куда-то далеко-далеко.

– И чем же все закончилось? – осторожно спросила Валентина Васильевна.

– Что? А, направление в областной диагностический центр мне выписал, – уже обычным своим тоном ответила Людмила, убирая руку от подбородка.

– Поедешь?

– Съезжу, наверное. Все равно я в отпуске. – Сечкина вдруг дернулась всем телом. – Вот голова садовая!

Вскочив со стула, хозяйка опрометью бросилась на кухню. На ходу ругая себя за забывчивость, она занесла в комнату вскипевший электрический чайник и сноровисто разлила кипяток по чашкам, куда перед этим были опущены яйцеобразные позолоченные ситечки с заваркой.

Людмила причисляла себя к российскому среднему классу, а его представители, как она считала, обязательно должны иметь в доме несколько необычных и дорогих вещиц. Она даже некоторое время назад начала собирать книги по ювелирному искусству. Как она объяснила Рыбаковой, чтобы кое-кто не чувствовал над ней своего эстетического превосходства. Этим кое-кто была ее соседка Виолетта, торговавшей на местном рынке бижутерией.

– Валюша, конфеты будешь? – как бы невзначай спросила Сечкина. – У меня есть славные карамельки. Очень вкусненькие! Рекомендую.

– Ты же знаешь мои привычки.

– Привычки у любого могут поменяться. Дай только время. А мы с тобой уже, кажется, почти месяц не виделись.

– Если тебе хочется карамельками похрустеть, то не надо меня стесняться.

– Да? Ну ладно.

Сечкина встала и, сходив на кухню, поставила на середину стола еще одну небольшую хрустальную вазочку, но уже с конфетами.

– Так, приступим к главному, – сказала она, усаживаясь на стул. – Ну, рассказывай.

– О чем?

– Ты же не просто так ко мне пришла. Я тебя, лисичку, насквозь вижу. Что там у тебя?

Рыбакова потянулась за сухариком.

– Бабу Нюру убили.

Красивые миндалевидные глаза Людмилы стали круглыми. Потом у нее слегка приоткрылся рот. Наконец, медленно моргнув, словно кукла, она откинулась назад и воскликнула:

– Да ты что?!

– Олеся Соловьева, продавщица из хозяйственного, сказала.

– Да ты что?! Когда?

– Когда убили?

– Ну да.

– Скорее всего, вчера вечером или прошлой ночью.

– Царство ей небесное! – Сечкина поставила на стол чашку, перекрестилась, и потом снова взяла чашку в руку. – Хотя, не знаю, какие у нее там перспективы. Она ведь, бедняжка, гадала. Да еще и за деньги.

– Но человек-то она была незлой, – заметила Рыбакова. – Плохого никому не делала. И не желала, наверное.

– Да, бабулька хорошая была. С душой предсказывала, а не тяп-ляп как остальные. Жалко, жалко…

Сечкина вдруг замолкла. Ее лицо приняло настороженное выражение.

– Вот оно что-о-о, – протянула она через секунду. – А я все голову ломала…

– Ты о чем?

– Представляешь, мне вчера вечером черная кошка дорогу перебежала и, едва перебежав, тут же при мне под кустиком пописала.

– Ты это к чему?

С важным видом Сечкина опять поставила на стол чашку с чаем и медленно подняла вверх указательный палец.

– Это был знак, что бабу Нюру скоро убьют.

– Перестань глупости городить. Как маленькая, ей богу!

Сечкина потрясла в воздухе поднятым пальцем.

– Не знаю, не знаю… Но мне кажется, что-то мистическое за этим все-таки кроется. Я думаю, что это был даже не просто знак, а двойной знак. Кошка ведь не просто дорогу мне перебежала, а еще и пописала.

– Перестань, говорю. Что может быть мистического в писающей кошке, пусть и черной? – Валентина Васильевна с укоризной посмотрела на Сечкину. – Чушь полная. Я же просила тебя поменьше передач смотреть про эту дурацкую эзотерику. Как в тебе это с верой в Бога сочетается? – пожала плечами Рыбакова. – Ладно. А теперь скажи, радость моя, ты же к бабе Нюре частенько наведывалась?

– Я? Ну да. А что? – Сечкина еще больше посерьезнела. – Думаешь, я тоже в опасности?

– Это почему?

– Не знаю. За что ее убили-то?

– А, ты про убийство! Я уж подумала, что ты о своей греховной склонности к гаданиям и о последующих с тобой разборках на Страшном суде.

– Это я замолю. Какие у тебя мысли насчет бабы Нюру?

– Я предполагаю, что это было ограбление.

– Ограбление?.. Ну, конечно! – заулыбалась Людмила. – Что же еще?! У бабы Нюры много чего из вещичек взять можно было. Не то, что у нас с тобой. Хотя, мы и средний класс. По российским меркам, конечно. Да и деньжата кое-какие наверняка у нее дома были. Она оплату только наличными брала.

– Не знаешь, она деньги, точно, дома хранила или все-таки в банке?

– Какой банке? Тьфу ты! Я почему-то про посуду подумала. Книжку сберегательную я у нее как-то видела. Да, скорее всего, она всю свою наличку в банк относила. Ту, что оставалась после расходов на хозяйство. Пенсию она, по-моему, с книжки и не снимала даже. Ей и так на жизнь хватало.

– Как часто она в банк ходила? Раз в месяц? Какого числа? Хотя бы примерно. Кстати, ей еще и налоги надо было платить. Она же услуги оказывала официально.

– Пытаешься прикинуть, сколько у нее вчера денег могло быть дома? – догадалась Сечкина. – Дай подумаю. Мне ее однажды в прошлом году ждать довелось, а она потом сказала, что в банке очередь была большая. Случай тот выдался, по-моему, в начале месяца… Числа третьего. Тогда получается и в этом месяце она в банк ходила в самом его начале. Старые люди своих привычек резко не меняют.

– Не меняют. Скажи, летом число клиентов у нее ведь резко возрастало, не так ли?

– Да, летом к ней народ валом валил. В основном, по-моему, приезжие.

– Интересно, насколько честно она заполняла налоговую декларацию? – Рыбакова немного помолчала. – Ладно, получается, что она последний раз относила деньги в банк недели две назад. А сколько же она могла в день зарабатывать?

– Ну, пару тысяч за день летом она наверняка зарабатывала. Как минимум.

Сечкина сказала это очень уверенно. Вероятно, она уже прикидывала, каковы у бабы Нюры могли быть заработки.

Рыбакова, однако, сомневалась, что гадалка в Бирючинске может зарабатывать по шестьдесят тысяч в месяц, пусть и в отпускной сезон, но затевать спор с Людмилой она не хотела, и лишь несколько сбавила сумму предполагаемых доходов бабы Нюры за две недели.

– Значит, дома у нее могло храниться до двадцати пяти тысяч рублей. Для алкоголиков и наркоманов сумма заманчивая.

– Алкоголиков?.. А ты не знаешь, у нее в доме все вещи целы или нет?

– Какие именно вещи ты имеешь в виду?

– Ну, например, телевизор плазменный. Микроволновка у нее тоже хорошая была, стиралка, утюг… У нее много чего хорошего из бытовой техники было.

– Сомневаюсь.

– Сомневаешься, что у нее в доме много хороших вещей было?

– Нет, я думаю, если у нее какие-то вещи и пропали, то что-то небольшое, и что можно быстро продать. Драгоценности, например.

– Это да, но техника домашняя у нее тоже очень приличная была, – продолжила гнуть свою линию Сечкина. – Даже дорогая. Ей по заказу из Ростова все привозили. Не понимаю, почему грабителям ее не взять-то?

– Во-первых, как ты представляешь себе процесс погрузки, если грабители использовали машину? Или незаметной транспортировки всего этого добра, если машины у них не было? Помнишь, как дом бабы Нюры стоит?

– Помню. И что?

– Вход главный у нее с улицы Школьной. Машину там можно ночью оставить?

– Можно. Свет по всей улице. Она же почти в центре.

– А если ты не хочешь, чтобы машину твою заметили? Погрузку, кстати, тоже.

– А, ты в этом смысле…

– Конечно. Мы же с тобой, кажется, грабить старушку собирались. Правильно?

– Ну, грабить…

– И получается, что в дом к ней незаметно можно попасть только через сад, и он одной своей стороной, по-моему, выходит как раз на какой-то малюсенький переулок. Я даже не знаю, есть ли у него название.

– Есть. Староказацкий он называется.

– Это интересно, но не столь важно. Переулок тихий и довольно темный… Так?

– Вот! – радостно воскликнула Сечкина. – Значит, там они машину и оставили!

– Не думаю… Переулок еще и очень узкий. Ночью, чтобы там проехать, грабителям пришлось бы свет включать и ехать очень медленно…

– Ты права. Что-то я не того… Вообще-то, если туда заехать передом, то выехать оттуда можно только задним ходом. Я и забыла совсем.

– Тот переулок тупиковый? – догадалась Рыбакова.

– Да, – кивнула Людмила. – Переулок этот дальше в забор детского сада упирается. Там на машине никак не развернуться. Места нет. И задом заехать в тот переулок тоже непросто. Даже днем.

– Отлично. Получается, что вряд ли грабители использовали автомобиль. Риск довольно велик. А еще не забывай, какой высоты у бабы Нюры забор. Так что громоздкие вещи, скорее всего, остались на месте.

– Да, ты права, пожалуй. А что их несколько было?

– Кого?

– Грабителей. Ты сказала, вряд ли грабители использовали машину.

– Ты первая стала говорить о грабителях во множественном числе. Я продолжила чисто автоматически.

– Да? Правильно! Я первая сказала, – гордо констатировала Сечкина.

Людмиле очень нравилось быть первой даже в делах и мыслях довольно неоднозначных. Отсюда, наверное, проистекало и то огромное число пикантных историй, в которые она раз за разом попадала.

Рыбакова сделала несколько глотков чая.

– Ты никогда не видела у бабы Нюры золотых вещей? – спросила она после паузы. – Кроме кольца обручального, что она постоянно носила.

– Нет. А колечко это ее так себе – узенькое и исцарапанное. Она же его на правой руке носила, хотя и вдовой была.

– А когда у нее муж умер?

– Ой, сейчас… И не вспомню уже. По-моему, лет десять назад. Только-только на пенсию вышел и сразу умер. Он же старше бабы Нюры был. А зачем тебе?

– К делу это не относится. Просто интересно. Она при мне о нем никогда не вспоминала. И фотографий его я в доме не видела. Не знаешь, он имел награды? На них тоже могли позариться.

– Так он на фронте не был. Когда война началась, ему лет семь исполнилось.

– За доблестный труд ордена или медали могли быть.

– Не знаю. Я с Петром Ивановичем, в общем-то, толком и не была знакома. Здравствуйте, до свидания, как здоровье – вот и все мое с ним общение. Он на кирпичном заводе у нас работал. Каким-то начальником средней руки.

– В советское время нужный был человек. А твоя мама его знала?

– Кирпич на дом родители на нашем заводе доставали. Но насколько близко они Петра Ивановича знали, я не в курсе.

– Спросишь у мамы? Может, он все-таки был чем-либо награжден?

– Как я спрошу? Она к родне в Гороховку уехала. Где-то на неделю.

– По телефону спроси.

– Ой, забыла совсем! – засмеялась Людмила. – Не в тундре все-таки живем.

– Угу… Что еще может быть важно? – Валетина Васильевна на секунду задумалась. – Послушай, а после девяти вечера она людей принимала?

– Баба Нюра? Вряд ли. По-моему, после девяти в дом она вообще никого не пускала. Чужих, я имею в виду. Хотя, кого она могла к чужим причислять, я не знаю. Может, тех, кто ни разу у нее раньше не был?

– Она записывала всех, кого принимала?

– Точно не знаю, но вполне возможно. Но лично я никогда не видела, чтобы она что-то писала. Но о сеансе мы всегда договаривались заранее. Или лично, или по телефону я ей звонила.

– На мобильный?

– Нет, на домашний. Мобильником она не пользовалась. Говорила, от него дурой стать можно.

– Мне она тоже с домашнего звонила. Домашний аппарат у нее с памятью был? Я что-то не обращала на это внимание.

– Нет. У нее совсем простенький стоял. Она его почему-то так и не поменяла. И даже, кажется, не собиралась.

– А могла она кого-то из своих принять срочно, без договоренности?

– Наверное. Я не знаю. Если приплатить, она, может, и приняла бы человека. В общем, не знаю.

Лицо Людмилы погрустнело. Ее наверняка расстраивала собственная неспособность четко ответить на большинство вопросов подруги. Но Рыбакова все-таки решила добить тему до конца.

– Ничего страшного, – успокоила ее Валентина Васильевна. – Ты много чего интересного уже рассказала. Осталось только кое-что уточнить. Может знаешь, у нее была, так сказать, вип-клиентура?

– Да, говорят, была. Но она сама никогда имена видных людей в разговорах не упоминала.

– Это тоже реклама. Только от противного. Начальствующий люд знал, что баба Нюра лишнего никогда не сболтнет. Соображения на этот счет у тебя есть?

– Ты про имена?.. Ну, я знаю, например, что Наталья Ивановна Рыжова к ней похаживала. Ты в курсе?

– Заведующая районным Домом культуры? Еще кто?

– Сарычева, из администрации.

– Альбина Николаевна?

– Угу. Поговаривают, что даже сама Баклушина к ней иногда заходила.

– Младшая или старшая?

– Жена. Про дочку не слышала.

– А глава района знал об этом?

– Валюша, сама у него спроси, – засмеялась Сечкина. – У тебя с ним более тесное знакомство. Не исключаю, что Римма Андреевна по его просьбе и ходила. Карьерные перспективы и все такое…

– Если по его просьбе, то правоохранительные органы развернут бурную деятельность в связи с этим преступлением, очень бурную. Чтобы угодить сеньору.

– А я об этом и не подумала! Наверняка развернут, если наш Марленович с ней контакты имел. Пусть и через посредников.

Рыбакова на секунду задумалась, потом продолжила:

– Или все же они поступят наоборот?

– Как наоборот?

– Все контакты бирючинских высокопоставленных особ с бабой Нюрой постараются затушевать. Склонность к суевериям может плохо сказаться на их карьере.

– Точно! Наш прокурор многого старается не замечать, если это касается районного начальства.

– Да, не борец. Еще и начальник полиции у нас тоже острые углы виртуозно обходить умеет. А что ты про соседей бабы Нюры скажешь? Могли они в ту ночь что-нибудь слышать? Или даже видеть?

– Так ты их всех сама знаешь. Можно попробовать их напрямую спросить.