Бабочка в коконе. Роман

– А уходит?

– Уходит она очень рано – или, вернее, поздно. Сразу и не разберешь, как лучше сказать.

– Мне не совсем понятно. Объясни толком.

– В начале она приходила совсем ненадолго, на пару часов. Придет в одиннадцать, а в час уже уходит.

– В час? – изумился я, – но ведь транспорт уже не работает.

– Конечно. Поэтому я вызывал ей такси.

– Но ты же, наверное, разорился на этом.

– Мне на это наплевать. Что деньги? Я, слава Богу, не нищий. Но я, естественно, хотел, чтобы она оставалась до утра.

– Чем она объясняла это?

– Ничем. Когда я попытался это выяснить, она страшно разозлилась и пригрозила, что вообще больше не придет.

– Даже так? Стало быть, у нее есть для этого серьезные основания. Может, она должна возвращаться домой?

– Не знаю. Она взрослая и незамужняя.

– Ну, это она так говорит. Да и вообще, мало ли что бывает.

– Мало ли что! Вот я и хочу тебя спросить, что это такое может быть?

– Надо подумать. Мне нужна еще информация. Ты, помниться, сказал, что в начале она бывала очень недолго. А теперь?

– Постепенно она стала приходить все раньше, а уходить все позже, но все равно рано.

– Вчера она была у тебя?

– Да.

– Когда она пришла и когда ушла?

– А что, по-твоему, это может иметь значение?

– Возможно.

– Пришла она в девять, а ушла в пять с минутами.

– В пять утра?!

– Да, представь себе.

– Опять такси?

– Нет. Она сказала, что доберется сама.

– Очень странно. Это в самом деле очень странно. Похоже, она занимается чем-то таким, что не поощряется законом.

– Ты так думаешь?

– Это очень может быть.

Борис задумался.

– И ты ни разу не попытался ее проводить? – продолжал я.

– Один раз я попробовал, с месяц назад. Еле уломал ее позволить мне проехать с ней на такси. Я хотел узнать, где она живет.

– И куда вы поехали?

– В район Летней. Когда она остановила машину и вышла, я вышел за ней. Естественно, мне хотелось проводить ее до подъезда, но она отказалась, а когда я попробовал пойти следом, ужасно вызверилась. Я остановился, а она бегом побежала в сторону шоссе.

– Шоссе? Но там как будто нет домов.

– Не знаю. Не помню.

– Так, давай подытожим, что нам известно. Значит, она стала постепенно приходить все раньше, а уходить все позже, причем, если в начале она приходила около одиннадцати, а уходила в районе часа, то теперь она приходит в девять – начале десятого, а уходит в пять, так?

– Да.

– Выходит, ты никогда не видел ее днем, правильно?

Борис выглядел растерянным.

– Ну да. Выходит так.

Я задумался. Все это очень странно. Я чувствовал, что здесь не все чисто. Какие-то смутные догадки роились у меня в голове, но я никак не мог их ухватить.

– Так что ты обо всем этом можешь сказать? – голос Бориса вывел меня из задумчивости.

Я хотел было что-то ответить, но в этот момент раздался звонок в дверь.

Когда Борис пошел в прихожую открывать, я остался сидеть в кресле и ждать. Сквозь матовые стекла дверей я видел моего друга беседующим с вошедшей женщиной. Рассмотреть ее как следует я, естественно, не мог, но я слышал в ее голосе недовольные интонации, казалось, она в чем-то упрекает Бориса, хотя слов я не разбирал. Борис, по-видимому, пытался ее успокоить, его голос звучал мягко, уговаривающе, и постепенно он начал все более и более доминировать в разговоре, лишь изредка прерываясь короткими возбужденными женскими репликами. Я догадался, что речь идет обо мне – очевидно, Наташа не хотела, чтобы мы с ней встречались, и чтобы в доме был кто-нибудь посторонний. Конечно, нет ничего удивительного в том, что любящим хочется побыть вдвоем, однако, должна же она была понимать, что у Бориса могут быть и другие дела; в конце концов, у него есть друзья, и почему бы ему с ними не встретиться? Не думал же я, в самом деле, ночевать здесь, я собирался лишь немного посидеть и затем уйти. Такая бурная реакция удивила меня – обычно на подобные вещи смотрят совершенно спокойно, как на нечто само собой разумеющееся. Похоже, она и в самом деле решила окружить себя тайной. Я был заинтригован – мне безумно хотелось взглянуть на эту загадочную женщину, приходящую по ночам.

Судя по всему, Борису удалось, наконец, уговорить ее, дверь комнаты открылась, и я увидел перед собой высокую, стройную молодую женщину с короткой стрижкой. Как я заметил, волосы у нее были подкрашены в темно-каштановый цвет, а ее большие красивые карие глаза смотрели на меня с настороженностью и плохо скрытым недоверием. В них явно читалось желание, чтобы я поскорей убрался отсюда, но, несмотря на это, она улыбнулась и подала мне руку, представившись при этом:

– Наташа.

Я пожал протянутую мне руку, назвав свое имя:

– Владимир. Очень приятно.

Рука ее была крепкой, и рукопожатие получилось энергичным, почти что мужским.

– Ну, зачем же так официально? – продолжая натянуто улыбаться, сказала она. – Друзья Бориса – мои друзья.

Я внимательно посмотрел на нее, отчего она почувствовала себя явно неуютно. Только теперь, под светом люстры, я заметил, что волосы у нее местами какие-то вылинявшие. Такая интересная женщина – и так невнимательно, даже, пожалуй, небрежно относится к своему внешнему виду?

– Конечно, Наташа, – ответил я, – называйте меня Володей.

– Вот и чудесно, – сказал Борис, – теперь вы знакомы. Вы тут поговорите пока, а я пойду, сварю кофе.

– Да, хорошо. Мы здесь пока немного пообщаемся, – ответила Наташа, но очевидно было, что ей не очень-то по душе оставаться со мной тет-а-тет.

Она села напротив меня, и я смог рассмотреть ее более внимательно. Определенно, она была очень хороша собой, и все же было в ней что-то странное, что-то такое, что дисгармонировало со всем остальным, но я никак не мог определить, что же конкретно. Она сидела с отчужденным видом, и в какой-то момент мне показалось даже, что она не дышит – но, присмотревшись, я увидел, что ее грудь, прикрытая просвечивающим через полупрозрачную блузку белым лифчиком, слегка вздымается и опускается. Молчание становилось неловким, и я предложил ей коньяка, стоявшего, как всегда, у Бориса в баре. Сначала она отреагировала неопределенно, но затем, словно взвесив и обдумав что-то, согласилась.

– Только, пожалуйста, немного, – попросила она, – я почти не пью.

Я налил ей полрюмки «Хеннесси», а затем наполнил свою, только уже до краев. Я испытывал потребность выпить, чтобы обрести душевное равновесие – мне было малость не по себе. Как-то незаметно я стал чувствовать легкое подрагивание и покалывание во всем теле, особенно в конечностях, как если бы через меня пропускали слабый электрический ток. Похожие ощущения вызывает действие электростимулятора. В голове у меня словно что-то пульсировало, а левая рука начала постепенно неметь. Это очень напоминало то, что я однажды испытал в студенческом стройотряде, когда положил руку рядом с проводом электросварочного аппарата. Правда там лежал только один провод, но и этого было вполне достаточно. Из дурацкого юношеского любопытства и бравады я стал понемногу приближать к проводу руку, чувствуя, как усиливаются неприятные ощущения, а затем уже и настоящая боль.

Я поднял свою рюмку.

– Ваше здоровье, Наташа. Выпьем за знакомство.

Она вновь улыбнулась. Мне показалось, ее словно что-то позабавило в моих словах, хотя было совершенно непонятно, что бы это могло быть.

– Ваше здоровье, – ответила она и пригубила коньяк.

Я смотрел на нее поверх своей рюмки. У меня возникло впечатление, что она пробует этот напиток впервые. Заметив мой взгляд, она быстро опрокинула коньяк в рот, как будто желая доказать мне, что мое впечатление является ошибочным.

Тогда я тоже выпил, почувствовав, как коньяк медленно растекается по моим жилам вместе с волной глубокого, приятного тепла. Мне стало полегче.

– Борис много рассказывал мне о Вас, – начал я, – он говорит, что Вы – загадочная женщина.

– В самом деле? – в голосе Наташи слышались нотки беспокойства.

– Ну да, – продолжал я, – ему кажется, что Вы храните какую-то тайну.

– И он поручил Вам выяснить, что это за тайна?

Я понял, что допустил оплошность в самом начале. Это было непростительно для журналиста, но она буквально выводила меня из равновесия.

– Что Вы! Боже сохрани! Просто я люблю задавать вопросы. Ведь я журналист.

– Вот как? Наверное, это ужасно интересная профессия.

– Как когда. Иногда от нее хочется залезть на стену, но часто мне кажется, что без нее я не смог бы жить.

– Вы репортер?

– Нет. Давно уже нет. Теперь я главный редактор газеты, но конечно, когда-то я был и репортером. Без этого журналист состояться не может, я уверен.

– Вероятно, Вы правы. Вам видней.

– Да, наверное. Но чисто репортерский, да и вообще просто человеческий интерес ко всему вокруг у меня сохранился. В свое время мне приходилось брать немало интервью, и у меня выработалась чисто профессиональная привычка задавать вопросы, причем, порой они оказываются, возможно, не совсем тактичными. Может быть, именно поэтому нашего брата – журналиста многие недолюбливают. Так что, если я допустил бестактность, прошу меня извинить. Я не хотел вмешиваться в Ваши личные дела.

– Ничего страшного, Володя, я совсем не обижаюсь.

– Вы должны понять: мы, то есть, журналисты часто копаемся в вещах, до которых нам как будто не должно быть никакого дела, но поверьте, далеко не всегда нами движет праздное любопытство. И нам всегда интересен человек, особенно если он не «одноклеточный».

– То есть? – Наташа насторожилась.

– Я имею в виду «неординарный», «не одноплановый», «не прямолинейно простой». У нас так говорят.

– А, понятно, – Наташа, как мне показалось, облегченно улыбнулась.

– Впервые слышу это слово в таком смысле.

– Эта наш журналистский жаргон. Да впрочем, и не только журналистский. Вообще таков подход у тех, для кого в центре внимания находится человек. Но это должна быть личность, а не примитив, у которого сразу все видно, как на ладони.

– Но у меня вовсе нет каких-то там тайн и всего такого. Просто я не хочу, чтобы Борис знал, где я живу, по крайней мере, пока.

– Наташа, я и в мыслях не имел…

– Не стоит, Володя, – перебила меня она, – Борис Вам наверняка рассказал. Поймите, у меня просто есть причины семейного характера.

Она немного помолчала.

– Может быть, со временем это изменится, – добавила она, – а то, что я прихожу только ночью… Видите ли, у меня попросту нет другого времени. Если Вы друг Бориса, Вы не должны ему мешать.

– Бог с Вами, неужели я…

– Подождите, – вновь прервала меня Наташа. – Я понимаю, что Борис пригласил Вас сюда не спроста – он хотел, чтобы Вы посмотрели на меня, не так ли? Возможно, что-то во мне может показаться Вам странным или необычным, но Вы должны знать – я люблю его.

– Хорошо, – ответил я, – я не собираюсь подвергать это сомнению, да это и не мое дело. Но раз Вы любите Бориса, то я как его старый друг должен обратить Ваше внимание на то, что он в последнее время чувствует себя не очень хорошо. Он говорит, что у него развилась слабость, быстрая утомляемость и тому подобное, хотя раньше он на такие вещи почти никогда не жаловался.

Наташа встревожено посмотрела на меня. В ее глазах мелькнуло какое-то странное выражение, но это было мимолетно.

– Он мне этого не говорил, – сказала она.

– Естественно, – ответил я, – он не хочет Вас тревожить. Поэтому я говорю Вам об этом.

– Спасибо. Теперь я буду знать это.

– Он говорит, что проходил медицинский осмотр, но возможно, ему надо обследоваться более основательно. Вы не медик?

– Нет, я по образованию филолог.

– Выходит, почти коллеги?

– Да, пожалуй.

– Если не секрет, какая у Вас специальность?

– Русский язык и литература.

– Ну, совсем близко! Вы работаете в школе?

– Работала когда-то, но это было давно, пять лет тому назад.

Она задумалась. Мне показалось, что она испытывает досаду. А может, я ошибаюсь?

В этот момент вошел Борис, держа в руках поднос, на котором стояла большая дымящаяся турка и три чашки.

– О, я вижу, вы уже потягиваете коньячок! Ты же говорила, что не пьешь.

– Мне было неудобно отказать. К тому же коньяк был очень вкусный.

– Вкусный? Ммм, ну хорошо. Ты мне смотри, не спаивай мою Наташку, – Борис посмотрел на меня.

– Будет тебе, – ответил я, – она выпила всего полрюмки.

– Да, кстати, Вовунчик, может быть, ты хочешь немного перекусить?

– Не знаю, но почему ты предлагаешь только мне? Разве Наташа не голодна?

– Наташка у нас вообще никогда ничего не ест – говорит, что сыта.

Я удивился. Что-то уж очень много странностей. У меня снова возникло нехорошее предчувствие.

Внезапно я ощутил легкую тошноту. Должно быть, я в самом деле переутомился, что и неудивительно – день был страшно тяжелый. Надо ехать домой и отдохнуть.

– Ну, тогда я тоже не буду, – сказал я, – уже поздно, я жутко устал, и мне пора ехать. Прошу меня извинить.

Я встал.

– Тем более что тянуться мне к черту на кулички. Ко мне пока доберешься, все на свете проклянешь, не то, что у вас, на Летней, – я повернулся к Наташе, – совсем не далеко. И главное, чудный район – зелень, чистый воздух. Разве только, кладбище почти что под окнами. Такое соседство, наверное, не очень приятно?

Наташа напряженно смотрела на меня. В глазах у нее появилось какое-то новое выражение – его было трудно сразу определить, но оно мне не понравилось.

– Нет, ничего, – наконец ответила она. – Покойники ведь не разгуливают по улицам и не нападают на прохожих, не так ли?

– Конечно, – ответил я с напускной небрежностью, хотя на душе у меня кошки скребли, – опасаться следует живых, это верно. Спокойной ночи. Надеюсь, мы еще увидимся.

– Спокойной ночи, – довольно холодно ответила Наташа.

Я направился к двери.

– Я тебя провожу, – сказал Борис, и мы вышли в прихожую, затворив за собой дверь комнаты.

– Ну что? – спросил он, когда мы оказались вдвоем.

– В каком смысле?

– Как в каком? Ну, Наташа?

Я в нерешительности провел рукой по волосам, как я всегда делал, когда не мог ответить что-либо определенное.

– Вот что, старина, – наконец сказал я, – это все не сформулируешь в нескольких фразах, к тому же мне самому еще надо подумать, разобраться. И потом, здесь не место, да и не время. Давай, я позвоню тебе на днях, и мы встретимся где-нибудь в городе, идет?

– Ну, хорошо, – согласился он. – Я буду ждать звонка. Но все-таки, хотя бы общее впечатление.

Впечатление у меня было явно неблагоприятное, но ничем определенным, таким, что я мог бы привести в подкрепление его, я не располагал. Мне не хотелось задевать Бориса, так как я знал по опыту, что любимая женщина затмевает для человека все и вся на свете, и он мог принять мою нелестную оценку в штыки и даже всерьез обидеться, поэтому я ответил уклончиво:

– Она, безусловно, очень необычный человек, и не скрою, что некоторые моменты настораживают меня, но я вижу, что ты любишь ее, и мне хотелось бы воздержаться от необдуманных, скоропалительных оценок. Я обмозгую все, как следует, и сформулирую свои соображения. Но прежде всего я хочу задать тебе один вопрос.

– Да?

– Скажи мне, только откровенно, и хорошо подумай, прежде чем отвечать: ты действительно хочешь знать мое настоящее мнение, каково бы оно ни было? И не получится ли так, что ты воспримешь его, как обиду?

– Что за дурацкие вопросы?

– Нет, погоди, они вовсе не дурацкие. Мне важно это знать. Я желаю тебе только добра, и я хочу тебе содействовать, но я не хочу быть неправильно понятым. Поэтому я повторяю: ты действительно хочешь знать мое настоящее, объективное мнение?

– Да, я хочу знать твое объективное мнение. Именно поэтому я тебя и позвал.

– Хорошо. Тогда я поразмыслю над этим дома, в спокойной обстановке и позвоню тебе. Договорились?

– Ладно. Звони. Счастливо.

– Счастливо, – ответил я, и мы пожали друг другу руки на прощание.