Забытые генералы 1812 года. Книга первая. Завоеватель Парижа

– Сколько я помню, вы зачислены в Дунайскую армию фельдмаршала Потёмкина? – осведомилась императрица.

Маркиз кивнул и сделал благодарственный поклон.

Екатерина ласково улыбнулась и спросила:

– Маркиз, а удовлетворены ли мы этим назначением?

Затем она наставительно продолжила:

– Фельдмаршал строг (недруги утверждают, что капризен), но он добр и всегда готов оценить даровитых юношей, впрочем, как и я.

– Государыня, я всецело одобряю выбор, сделанный относительно моей службы, но всё-таки рискую обратиться к вам с нижайшею просьбой. Не позволено ли мне будет, прежде отбытия в Дунайскую армию, принять участие в Шведской кампании?

Екатерина испытующе взглянула на маркиза и недовольно поморщилась, но ничего не сказала, только в увядшем лице её прибавилось тёмно-багрового оттенка и улыбка куда-то пропала.

Наконец она заговорила, медленно отцеживая слова:

– Значит, для начала хотите послужить у принца Нассау Зигена? Что ж и это не плохо. Фельдмаршал Потёмкин весьма ценит его. Идите, маркиз, я вас ещё призову.

Не успел маркиз де ля Кос выйти из кабинета императрицы, как она раздражённо и с остервенением скинула башмаки, вытянула ноги и положила их на маленькую скамеечку.

– Глуп и труслив – в сердцах проговорила Екатерина. – И почему все так боятся князя, он ведь такой ласковый, такой нежный. Да, уже успел наслушаться маркиз сплетен, это точно. Но до чего же свеж этот мальчишка, глупенек, но ужасно свеж, так и хотелось его потискать. С трудом удержалась, ну, даст бог, ещё встретимся с ним.

Императрица затаённо, даже с какой-то грустьювздохнула и велела подать кофию, до которого была страстной любительницей. Она пила необыкновенно крепкий кофий, несмотря на строжайший запрет доктора Роджерсона, над которым она, впрочем, нещадно потешалась.

Ланжерон принял участие в открывшейся шведской кампании (борьба за Финляндию).

Он командовал второй дивизией русского гребного флота. 21 и 22 июня в сражении при Биорке-Зунде принц Нассау-Зинген разбил шведский флот. Ланжерон в этом сражении отличился и был награждён лично Екатериной II. 28 июня состоялось сражение при Роченсальме, исход которого для русских не был особенно благоприятен. Ланжерон командовал левым крылом гребной флотилии. После завершения битвы он соединился с русскими кораблями у Фридрихсгама.

КАРТИНКА

ПОЦЕЛУЙ ИМПЕРАТРИЦЫ

В голове уже с полчаса что-то стучало: как будто внутри кто-то сидел и бил молоточком. А ноги болели невыносимо – они и ныли и одновременно в них было какое-то жжение; иногда казалось, что это какой-то неведомый палач их поджаривает на медленном огне.

Платоша Зубов, в недавнем прошлом совершенно ничем не примечательный поручик конной гвардии, а ныне полновластный владетель разбухшего тела императрицы, и целовал и гладил бревнообразные конечности Екатерины; но всё без успеха.

– Когда же придёт Ламбро? – в сердцах крикнула императрица, ни к кому конкретно не обращаясь.

Ламбро Кацони – в прошлом известный греческий пират. Откорсарствовав в Архипелаге, он вышел на покой и пришла к нему такая блажь – захотел стать царским доктором. Этого рыжего верзилу с огромными молотоподобными ручищами ввёл к Екатерине (естественно, с благословения Платоши Зубова – без его дозволения ни с кем теперь императрицу познакомить нельзя было) Осип Михайлович де Рибас, испанский матрос, прыгнувший в России в адмиралы. Ламбро тут же взялся лечить императрицу.

Этот бандит легко убедил её, всегда насмехавшуюся над традиционной медициной и державшую лейбедика Роджерсона, кажется, именно для насмешек и форменных издевательств, что знает верное средство для излечения ног. И вот каждое утро он сам ходил за морской водой, дабы императрица принимала холодную ножную ванну.

Поначалу она почувствовала себя чуть лучше и вместе с Ламбро вволю натешилась над несчастным Роджерсоном. Но вскоре ноги императрицы распухли ещё больше, однако она упорно продолжала принимать ледяные морские ванны – Ларго Кацони, вопреки всему, продолжал оставаться для неё авторитетом. Видимо, он был ей позарез нужен для диких и бесцеремонных наскоков на лейбедика. Сцены их препирательств бесконечно забавляли императрицу. Она ещё, как могла, подыгрывала бешеным колкостям экс-пирата.

На пользу от ледяных морских ванн Екатерина уже рассчитывала мало, но ждала Ламбро Кацони со страшным нетерпением. А того всё не было. Екатерина уже даже и не хмурилась. В её заплывшем лице багровые пятна сменялись сине-сизыми. Молоточки в голове били всё острее и больнее. Они уже впивались в мякоть мозга, и, кажется, застревали в ней, потом с трудом выдёргивались и начинали опять.

Больше не было сил ждать этого разбойника. Зло пыхнув ядом синих глаз, императрица, превозмогая боль, влезла в большие открытые башмаки и заковыляла из спальни в бриллиантовую гостиную, в которой должна была состояться её аудиенция с шевалье де Ланжероном.

Шевалье де Ланжерон, маркиз де ля Косс, барон де Куиньи появился в Бриллиантовой гостиной Зимнего Дворца в Санкт-Петербурге в парадном мундире офицера флота Её Императорского величества. Полковник французской гвардейскойпехоты неожиданно оказался командующим дивизией русского гребного флота. Адмирала Нассау шевалье де Ланжерон отнюдь не подвёл, и теперь с гордостью нёс свой роскошный, шитый золотом морской мундир.

Екатерина взглянула на шевалье ласково. Лицо её прояснилось, багровые пятна немного поблёкли, но молоточки всё-таки продолжали постукивать, но уже довольно глухо, не впиваясь намертво в мякоть мозга.

Близость молодого тела, пульсирующей, бьющей через край энергии принесла Екатерине некоторое облегчение. Ей на какое-то время показалось даже, что и ноги отпустило (они ныли по-прежнему, но жжение как будто ощущалось уже не так сильно). Водянисто-синие глаза императрицы всё теплели и теплели.

– Шевалье, – промолвила она почти нежно, – я счастлива, что в вашем лице французская гвардия не срамила себя на российской земле.

Ланжерон поклонился, изящно тряхнув роскошной смоляной гривой. Императрица же продолжала:

– Принц Нассау поведал мне, что во время последних боевых действий в Финляндии вы, шевалье, проявили исключительную храбрость и самоотверженность. А я целиком доверяю суждениям и оценкам принца в военных вопросах, ибо его чрезвычайно высоко ставит сам фельдмаршал Потёмкин.

В этих словах звучали и гордость Екатерины своим ставленником, и неприкрытый цинизм. В лице Ланжерона не дрогнул ни единый мускул, только в глазах мелькнул лукаво-понимающий огонёк и тут же, правда, исчез.

– Шевалье, – спокойно и величественно сказала императрица. – Позвольте вам отдать, что по праву вам принадлежит.

Тут она потянулась к маленькому инкрустированному бриллиантами столику, на котором лежал белый шёлковый мешочек, обсыпанный бриллиантиками. Императрица достала из мешочка орден святого Георгия 4-й степени и подошла к Ланжерону.

Шевалье вздрогнул от отвращения, когда к нему приблизилось опухшее багровое лицо Екатерины. Императрица же, почувствовав рядом молодое мужское тело, задрожала. Прикрепив к груди Ланжерона Георгия, она вместо того, чтобы едва прикоснуться губами к его лбу, буквально впилась в его губы. В лице шевалье изобразилось чувство какой-то гадливости. Екатерина отпрянула и засеменила прочь из бриллиантовой гостиной.

Когда был заключён мир со Швецией, Ланжерон отправился, наконец, в дунайскую армию, к Г. А. Потёмкину и принял участие в блокаде крепости Измаил. 11 декабря, во время штурма этой крепости, он находился в колонне генерала Арсеньева, выдержавшей массированный огонь турок.

Великий русский полководец генералиссимус А. В. Суворов сказал о поведении Ланжерона во время штурма, что он «оказал отличную неустрашимость в атаке неприятеля». За участие в штурме Ланжерон был награждён золотой шпагой с надписью «за храбрость».

КАРТИНКА

ШТУРМ ИЗМАИЛА

Генерал-аншеф Александр Васильевич Суворов был в полнейшем бешенстве. Его маленькие синие глазки-буравчики неожиданно расширились и потеряли свой хитроватый прищур – теперь в них полыхала ярость.

Суворов топнул ножкой, окатив липкой мутной грязью себя и своего спутника (они оба были так взволнованы, что не заметили этого), и закричал, брызгая слюной:

– Что же это такое творится? Князь Потёмкин решительнейшим образом провалил осаду крепости Измаил. Он предаётся в своей ставке оргиям, устраивает бесчисленные празднества, и это вместо того, чтобы немедленно действовать. Ланжерон, это уже не лень, а форменное предательство. Это – измена. По-другому просто не скажешь.

Шевалье Ланжерон де Сэсси понимающе молчал. Собственно, он и сам был такогоде мнения, полагая, что действия светлейшего князя совершенно недопустимы.

Разговор этот происходил ранним грязным утром 30 ноября 1790 года в местечке Галац, где Суворов стоял со своим корпусом. А к вечеру пришло письмо от главнокомандующего Потёмкина. Суворов лихорадочно разорвал пакет, схватил бумагу и острый взгляд его тут же выхватил строки: «… остаётся предпринять с Божьей помощью на овладение Измаила… Извольте поспешить туда для принятия всех частей в вашу команду…»

Радости генерал»-аншефа не было предела. Он просто бесился от ликования. Только Суворов всё повторял, недоумевая:

– Не ожидал… С Потёмкиным что-то случилось… Непостижимо…

Суворов не знал, что светлейший князь получил весьма ласковое письмо от государыни Екатерины II, а в нём были слова: «Гришенька, я хочу Измаил». Вот князю и пришлось, забыв о гордости и лени, о роскоши и неге, писать к генерал-аншефу Суворову. Правда, когда крепость Измаил была взята, то всесильный фаворит Екатерины не простил Суворову этой оглушительной победы, но всё это будет потом, а пока всесильный фаворит просит.

2 декабря 1790 года Суворов был уже под Измаилом. Армия, уставшая от многомесячного стояния, встретила его кликами бешеной радости, ведь прибытие шустрого голубоглазого карлика означало только одно – штурм. Счастливы были все – от солдата до генерала.

Суворов никак не реагировал на восторженную встречу, он только лукаво подмигивал неизменно сопровождавшему его Ланжерону. Шевалье же выглядел совершенно потрясённым. Ему казалось, что так могут встречать лишь коронованную особу, и то не всякую, ведь часто встреча короля – это просто ритуал, из которого выхолощено живое чувство, а тут было преклонение совершенно реальное и живое.

За вечерним чаем, допивая четвёртый стакан, Суворов сказал вдруг шевалье (до этого он хранил молчание):

– Ланжерон, миленький. Мне срочно нужна ваша помощь. Вот что я прошлой ночью надумал. Слушайте меня внимательно. Разведчики раздобыли план Измаила. Надо бы, сверяясь с ним, насыпать искусственный вал, точную измаильскую профиль. Руководство строительством хочу поручить вам, голубчик. Но это ещё не всё.

Ланжерон кивнул и придвинулся ближе к столу. Он был весь – внимание.

– Понимаете, Ланжерончик, я хочу по ночам на этом искусственном валу обучать войска эскаладе, дабы во всей последовательности воспроизвести все акты штурма: подход ко рву, забрасывание фашинами, переход, приставление и связывание лестниц, подъём на вал. Вам я хочу поручить обучению подъёму на вал. Могу ли я на вас рассчитывать, любезнейший? Можете действовать совместно со своим дядюшкой графом де Дамом – он человек в военном смысле очень опытный и эскаладой владеет в совершенстве. Впрочем, вы и сами это знаете. Так я могу на вас двоих рассчитывать?

Ланжерон с превеликой радостью согласился, и уже следующим утром набрал команду для строительства искусственного вала. Работа яростно закипела. Вал возвели уже через четыре дня. И сразу же начались ночные репетиции. Руководил ими всегда лично Суворов. Один уже вид его лёгкой фигурки вселял в сердца тех, кто скоро должен был брать Измаил, бодрость и уверенность. Ланжерона поражал и Суворов, и русские солдаты и офицеры.

Вообще эти ночные репетиции очень многое дали Ланжерону в плане уяснения русской военной школы. Он так и сказал Суворову за вечерним чаем, сказал, что благодарит его за науку. Тот неожиданно мягко улыбнулся и сказал:

– Мой милый Ланжерон, а живя с вами невозможно не полюбить Францию, невозможно не стать роялистом.

С раннего утра Суворов встречался с командирами. Начальники штурмовых колонн приглашались для участия в разведывании подступов к Измаилу. Суворов, буквально пробуравливая присутствующих своим острым, насмешливым, каким-то даже ввинчивающимся взглядом, указывал направление и задачу каждой колонны.