Забытые генералы 1812 года. Книга вторая. Генерал-шпион, или Жизнь графа Витта
- -
- 100%
- +
Признаюсь, я совсем не предполагал при этом, что за это согласие государя, которое я всё же малодушно одобрил, придётся расплачиваться и лично мне самому.
Конечно, истинная верность своему государю и потворствование ему есть вещи совершенно разные, но тогда, в 1807 году, я ещё не решился это признать пред самим собою. Осознание верных форм своего верноподданничества пришло у меня гораздо позже. Но сейчас вернёмся в Тильзит, ставший обиталищем для двух императоров двух величайших империй.
Итак, независимо от того, где Александр Павлович встречался с Бонапарте – у себя или у него, – он заходил ко мне, и тут начиналось обсуждение собеседований двух императоров. Оно, как правило, бывало не очень долгим (длилось минут тридцать, не более), но зато чрезвычайно содержательным.
Но собственно, сидя у меня в комнатке, мы в основном предавались более или менее общим рассуждениям, затем переходили в императорский кабинет, выпивали по паре стаканов липового чая. После чего государь призывал своего адъютанта фон Ливена, и мы отправлялись в Тильзитскую крепость, сопровождая его величество на возобновившиеся шахматные турниры с бургомистровой дочкой.
И уже на возвратном пути, государь усылал вперёд своего адъютанта, и тут-то мы по-настоящему и предавались детальнейшему обсуждению собеседований Александра Павловича с Буонапарте.
Так продолжалось две недели, вплоть до июля 7 дня 1807 года, когда был подписан мирный сепаратный договор с французскою империей.
Да, каждую буквально ночь, после многочасовых и очень напряжённых встреч двух императоров, начинались тайные и даже бурные наши разговоры и вояжи в замок, на шахматные поединки, которые, судя по всему, также были и бурными и напряжёнными. Его величество был молод, горяч, и поистине неутомим.
Мир был подписан, но Александр Павлович сразу как-то не решался покидать Тильзит. Кажется, его удерживали шахматные поединки, столь привязавшие его к захолустному прусскому городку.
В плане же государственно-политическом, возник один сюжетец, который Его величество просил меня всенепременно распутать.
Как известно, помимо мирного договора, российская и французская империи заключили ещё и секретный военный союз. Так вот, пока ещё шли переговоры, наш министр иностранных дел Будберг получил от британского министра иностранных дел ноту, к коей была приложена черновая бумага – первоначальный вариант секретного военного союза.
Александр Павлович настоятельно просил меня узнать, как сия черновая бумага исчезла из его собственного кабинета. Я, используя собственную методу, провёл целое расследование, и установил, что бумага исчезла в тот самый день, когда кабинет был патронирован стражею из преображенцев во главе с полковником Михайлою Воронцовым.
Узнал и я то, что в тот же самый день, сей Воронцов спешно послал нарочного с депешею на имя своего отца, отставного английского посланника нашего графа Семёна Воронцова, отказавшегося вернуться в Россию и жительствовавшего в Вильтоне, поместье зятя своего, графа Пемброка.
Естественно, обо всех произведённых разысканиях я доложил государю. Его Величество наивнимательнейшим образом выслушал меня, и тут же заявил, что никогда не доверял Воронцовым – и Михаилу, и отцу его Семёну, и деду Роману, прославившемуся особым казнокрадством, от чего того и прозвали «Роман большой карман».
Однако внешне Александр Павлович по-прежнему оказывал Михайле Воронцову все признаки особого монаршего благоволения.
Вообще государь наш был по натуре своей величайший шахматный игрок: он продумывал шаги свои на множество ходов вперёд. Особо убедился я в этом пред отъездом своим из Тильзита.
Александр Павлович зашёл ко мне в комнатку, тихо, почти вкрадчиво притворил за собою дверь, и очень плотно притворил, затем присел на краешек кровати и завёл долгий, проникновенный разговор со мною.
Перво-наперво, извиняясь, и даже как бы смущаясь, Его Величество неожиданно покраснел, и заметил, тяжело вздохнув при этом:
«Да, мир заключён. Его называют постыдным и даже гибельным для России. Но, голубчик Витт, ты-то понимаешь меня и двигавшие мною побуждения?!»
Я кивнул головою, и Александр Павлович, чуть успокоившись, продолжал, хотя на огромных голубых глазах его блестели самые настоящие слёзы:
«Чую, что ты всё понимаешь, но всё же объяснюсь – скоро узнаешь, почему. Союз с Буонапарте нужен мне для того, дабы иметь возможность некоторое время хотя бы дышать свободно и увеличивать в течение этого столь драгоценного времени наши средства и силы. А для этого мы должны работать в глубочайшей тайне, и не кричать о наших вооружениях и приготовлениях публично, не высказываться открыто против того, к кому мы питаем недоверие. И, конечно, мне совершенно необходимо знать, что задумывает наш мнимый друг, и он же наш жесточайший враг. Мне нужен свой человек в окружении корсиканского злодея. И вот тут-то как раз и понадобится твоя помощь, дружочек. Хочу представить тебя как перебежчика, ты вроде бы изменишь мне и бросишься к Буонапарте. Но только он не должен заметить подвоха и должен поверить тебе, для чего имеет смысл нам воспользоваться некоторыми злыми слухами, до тебя непосредственно касающимися».
Но тут мне придётся прервать речь Его величества и сделать кой-какие необходимые разъяснения.
3
В октябре месяце 1801 года я был произведён в полковники. Было мне тогда двадцать лет от роду, и стал я, между прочим, самым молодым полковником в российской армии. Но строевая служба мало меня прельщала. Я отказался от командования баталионом в гвардии, и предпочёл при Главном штабе делать разного рода разведочные разыскания, касавшиеся армии Буонапарте. Эта работёнка была очень мне по душе. Но когда возникла первая антибоунапартовская коалиция, и мой полк был пущен в дело, а с ним отправился и я.
Принял участие в страшной для нас аустерлицкой бойне, был ранен в ногу и унесён с поля боя. Однако недоброжелатели мои, бешено завидовавшие моему столь раннему полковничеству, стали распространять мерзейшие россказни, что я вовсе не был ранен, а просто струсил, и, прикрываясь придуманной контузиею, самовольно покинул поле боя.
И особливо старались очернить меня всячески генерал-лейтенант Пётр Багратион (отчаянный смельчак, но завистник неимоверный, обладавший просто грязнейшим языком) и злостный интриган генерал-майор Пётр Витгенштейн, тоже вояка совсем не плохой, но он сызмальства прошёл выучку при родиче своём Николае Ивановиче Салтыкове, воспитателе государя. Исключительно светском человеке и интригане высочайшего класса.
Я даже вызывал их обоих (Багратиона и Витгенштейна) на дуэль, но они посмели от оной ловко уклониться.
4
Всё сие произошло ещё за два года до позорного Тильзита, а именно в 1805 году. Но именно эту, отшумевшую как будто, историю, помянул вдруг в своей речи Александр Павлович. А теперь опять предоставляю опять ему слово – мне ведь, увы, пришлось прервать речь государя, дабы внести необходимые пояснения:
«Любезнейший Витт, я знаю всё о гнусных слухах на твой счёт, и знаю отлично то, что все они абсолютно безосновательны. И я уже журил в приватной беседе и князя Багратиона, и графа Витгенштейна. Но я хочу, чтобы общество опять всколыхнули эти слухи. Ты согласен? Это необходимо для спасения России. Видишь ли, я намерен подослать тебя к Буонапарте, но он должен поверить, что ты и в самом деле обижен и на меня, и на Россию…»
Кровь ударила мне в лицо, в висках заколотило, но, стараясь держаться спокойным, тихо, но внятно промолвил:
«Ваше величество, что же именно мне следует предпринять?»
Александр Павлович радостно улыбнулся и сказал:
«Ты согласен, голубчик? Вот и прекрасно. Это очень умно с твоей стороны… Что тебе следует предпринять?.. А вызови и князя Багратиона и графа Витгенштейна повторно на дуэль. Ну, при свидетелях, разумеется. В обществе тут же возникнет скандал. Я должен буду принять соответствующие меры, дабы сии дуэли не состоялись. Ты оскорбишься, выйдешь в отставку и сбежишь за границу, а там через некоторое время вступишь в армию Буонапарте. Я просто уверен, что он при таком раскладе он непременно приблизит тебя к себе, не сразу, но явно приблизит. Ну, как тебе мой планчик, любезнейший?…»
Да, придумано было лихо, и даже более того. Думаю, что государь – самый способный, ежели не гениальный, ученик графа Салтыкова, бывшего дядьки его. Куда уж до него прусского рубаке Витгенштейну!
А вот понравился ли мне «планчик»? Да, не очень. Я ведь должен был пожертвовать своей репутацией, заполучить клеймо «изменника», и возбудить ненависть и презрение в своих однополчанах.
Но что же мне было делать? Как я мог оказать своему государю? Тем более, он говорил, что это нужно совершить во имя спасения России и победы над злодеем человечества.
Что говорить?! Я вынужден был согласиться, и ещё изобразить при этом полнейшую готовность, и даже радость, что привело Александра Павловича в совершеннейший восторг. Он радостно забил в ладоши, потом подскочил ко мне, обнял и прошептал на ушко, что никогда не забудет самоотверженности моей.
Затем мы вышли в императорский кабинет, государь вызвал фон Ливена, и мы все отправились в Тильзитскую крепость: Александр Павлович поспешал на очередной свой шахматный поединок.
Да, Его величество был шахматный игрок, и вообще игрок.
5
Когда мы вернулись в Петербург, то разговору только и было, что о тильзитском несмываем позоре, об унижении нашего императора, признавшем узурпатора и самозванца законным государем. Случилось небывалое: наше циничное равнодушное общество вдруг почувствовало себя глубоко оскорблённым. И Тильзитский мир получил совершенно неожиданный результат – он способствовал росту патриотических и даже верноподданнических настроений: русские люди почувствовали себя оскорбленными за своего государя.
Однако сам Александр Павлович, знаю сие абсолютно доподлинно, ещё по тильзитским ночным нашим собеседованиям, оскорблённым себя отнюдь не почитал. Даже наоборот, Его Величество необычайно гордился, что сумел добиться для себя и империи своей хоть некоторой передышки, которую надо было использовать на подготовку к новой войне.
В Петербурге я с государем встречался лишь изредка, как правило, на больших собраниях, которые устраивал у себя граф Николай Иванович Салтыков, бывший в том году председателем комитета земского ополчения (милиции).
Государь подходил ко мне, чтобы перекинуться, и, приветливо улыбаясь, вопрошал: «Любезнейший Витт, ты не забыл часом о нашем планчике?»
Я понял, что мне не отвертеться никак, и что старые грязные сплетни таки придётся опять пускать в оборот. Вскорости и князю Багратиону и графу Витгенштейну я вручил мой rappel, составленный весьма грубо, и ещё для наглядности я ещё резко пихнул и того и другого, чего бравые генералы, как мне показалось, никак не ожидали.
В обществе тут же поползли слухи, и не все лестные для меня. Опять поминали не раз проклятый Аустерлиц, и как я со своим баталионом покинул поле боя, хотя побожусь, что меня вынесли оттуда, тяжело раненного в ногу. Всё шло, как по маслу, государь должен был быть доволен, но я переживал мгновения, мало приятные для своего человеческого самолюбия и дворянского достоинства. Захотелось уехать даже вон из Петербурга, что я с превеликим наслаждением и сделал. Но прежде я вышел в отставку (произошло сие сентября четвёртого дня 1807 года).
Когда я находился в Подольской губернии, нагнало меня долгожданное государево распоряжение, непосредственно до меня относящееся.
Подольский губернатор, по негласному указанию полученному им из Петербурга, дал мне снять копию с сего распоряжения. С этой драгоценностию и я бежал за границу – это истинно был мой пропуск к Буонапарте.
Я демонстрировал означенное государево распоряжение и маршалу Нею, и принцессе Полине Боргезе, и министру Фуше, и самому императору Франции. И все они в итоге поверили, что я нахожусь в жестокой обиде на государя Александра Павловича и бравых его генералов.
Вот это бесценное распоряжение:
«Господину действительному статскому советнику, Подольскому гражданскому губернатору Чевкину. Разнёсся тут слух, что полковник Витт намеревается вызвать на поединок генерал-майора графа Витгенштейна, и что, может статься, и был уже между ними сей поединок. Причина вражды полковника Витта против генерал-майора графа Витгенштейна, по сказаниям, есть неудовольствие по службе. К сему слуху присоединяется здесь молва, что полковник Витт решился по сей самой причине вызвать также на поединок и генерал-лейтенанта князя Багратиона. В том уважении, что никакие, а тем ещё более таковые между подчинённых и начальников поединки, весь порядок службы и дисциплину её разрушающие, отнюдь не должны быть терпимы, по сведениям о пребывании полковника Витта в Подольской или Волынской губернии, я повелеваю вам:
1) Если слухи сии в Подольской губернии неизвестны, то, не оглашая их, ограничиться ближайшим и точнейшим надзором за поведением полковника Витта, как в том случае, буде он в губернии сей ныне находится, так и в том, когда в оную возвратится.
2) Если слухи сии справедливы, и достоверно, что полковник Витт похваляется или ищет случая иметь поединок с генерал-майором графом Витгенштейном, то в таком случае немедленно оградить самым надёжным присмотром, посредством коего всё то, что он ни делает, было бы нам известно, и который бы, конечно, отнюдь не допустил полковника Витта иметь сей поединок.
3) Если сей поединок, сверх чаяния, был уже на самом деле, в таком случае полковника Витта, буде он находится в Подольской губернии, или коль скоро в оной покажется, взять под стражу и мне о сём донести.
4) Между тем, в сём последнем случае, представить мне, каким образом и где было сие происшествие, какие оно имело последствия и кто были с той и с другой стороны секунданты, равно как и том, как, где и кем полковник Витт без предписанного паспорта пропущен за границу, если дошедший сюда слух основателен, якобы он имел уже поединок и после него уехал за границу.
АЛЕКСАНДР
В Санкт-Петербурге. Генваря 26 дня 1808 года»
Вышеприведённая бумага прямо доказывала, что самолично российским императором было санкционировано в отношение меня полицейское преследование. А большего мне ведь и надо было, да и самому Александру Павловичу.
Да. Бумага отменная. Я бежал, токмо заполучив сие предписание, хотя из него как будто следует, что я уже бежал, ещё до того, как был объявлен розыск. Просто распоряжение было составлено в высшей степени толково.
Кстати, когда в петербургском обществе стало распространяться известие о моём бегстве, и когда мои бывшие однополчане обратились к государю, дабы он подписал указ об исключении моём из списков гвардии, то Александр Павлович ответил решительным отказом, ничем, естественно, не мотивировав такое своё решение.
До поры до времени реакция государя, конечно, показалась всем загадочной – всё разъяснилось гораздо позднее, а именно лишь страшным летом 181 года.
И ещё прелюбопытный фактик. Полагаю, он внесёт некоторую ясность в одно из свойств натуры Его Величества, а натура эта была очень даже не простой и тоже по-своему загадочной, очень даже загадочной.
После множества попыток я попал, наконец, в ближайшее окружение императора Франции. К этому времени, по личному указанию Александра Павловича, я опять был принят на российскую службу, но только не в гвардию, а высшую воинскую полицию, которая незадолго до того была создана.
И вот что интересно: приписали мне к высшей воинской полиции не первой западной армии Барклая де Толли, а к полиции Второй западной армии, коею командовал князь Пётр Багратион, заклятый недруг мой.
Зачем это было нужно нашему государю? Зачем-то, видимо, было нужно.
И ещё. В Тильзите, к одному из ужинов, Александр Павлович пригласил вдруг и меня. Там я впервые и увидел совсем близко Буонапарте. Впрочем, император Франции в мою сторону даже не смотрел; лишь один раз, как мне показалось, оглядел искоса своим насквозь пронизывающим взглядом.
Теперь я только в полной мере постигаю, что позвал меня тогда Его величество совсем неспроста. Он, как видно, уже задумал свой «планчик», и ему важно было, хотя бы разок, но свести нас.
Глава вторая. 1808–1809 годы
1
Вена, безо всякого сомнения, наипрелестнейший город. Но самое главное для меня было то, что это город, неизменно набитый шпионами и дипломатами. А уж лазутчиков Боунапарте тут хоть пруд пруди.
После же оглушительной победе при Ваграме, в Вене летом 1809 года объявился самолично Буонапарте. Правда, обосновался он не в самой Вене, а занял Шенбрунн, великолепную резиденцию австрийских императоров.
Стало известно, что Буонапарте вызвал в Вену свою возлюбленную Марию Валевскую, для которой был снят и меблирован очаровательный дом в пригороде Вены, совсем близко от Шенбрунна. Узнал я и то, что каждый вечер сию Валевскую тайно привозили в закрытой карете с единственным слугой без ливреи: она входила в замок чрез потайную дверь и затем препровождалась в императорские апартаменты.
Но вот дальше уже был тупик. Как попасть в ближний круг корсиканского злодея, я не имел ни малейшего представления. И сей тупик образовался задолго до победы до Ваграме и задолго до появления в Вене самого Буонапарте.
Собственно, когда император Франции обосновался в Шенбрунне, все главные препятствия для меня уже были преодолены. Сложности появились зимою 1808-го года, когда я только что обосновался в Вене.
Спасла меня и вывела из труднейшего положения любовь к кофейне «Хавелка», приютившейся у подножия Святого Штефана (Штефи, как любовно говорят венцы). Там я познакомился с поистине очаровательной парою – графом Михаем Валевским и графинею Юзефою Валевской (она призналась, правда, что предпочитает, чтобы её называли Жозефиною).
Как выяснилось в завязавшейся меж нами беседе, граф Михай является младшим братом престарелого супруга Марии Валевской. Как можно догадаться, данное обстоятельство страшно меня заинтересовало. Более того, граф рассказал, что Мария частенько навещает их, что ещё более подогрело мой интерес к новым моим знакомцам. Прощаясь, мы обменялись адресами.
В этот же день я навёл необходимые справки, и выяснил, что графиня Юзефа Валевская является урождённою княжною Любомирскою: причём отцом её приходится никто иной, как князь Каспер (Гаспар) Любомирский, генерал-поручик русской службы. Всё это очень даже обнадёживало.
Буквально на следующее утро мне принесли записку от графини Юзефы. Она назначала мне встречу в пять часов, в той же прелестной кофейне «Хавелка». Конечно же, я явился, будучи при этом уверен, что встречу опять же обоих супругов. Но на сей раз графиня была одна. Более того, она прямо заявила, что давно уже не живёт с графом Михаем, и, можно сказать, свободна.
Всё услышанное меня сильно обескуражило, но при этом ничуть не огорчило. Однако графиня ещё не закончила своё признание. Грациозно улыбнувшись, она молвила, что вчера за утренним кофе страстно полюбила меня и предпочитает жить со мною, о чём поставила уже в известность графа Михая.
Скажу честно, что столь решительных особ дотоле я ещё не встречал, ежели не считать, Конечно, моей матушки. В общем, я переехал в особняк графов Валевских. Я и графиня Юзефа заняли два верхних этажа, граф же Михай взял себе нижний.
Втроём мы встречались за ужином и завтраком: обедали же с графом порознь. И иногда графиня отправлялась ночевать на нижний этаж, говоря, что ей надобно поговорить с графом Михаем по поводу неотложных финансовых расчётов.
Я на всё был согласен, памятуя о том, что Юзефа моя в дружбе с Мариею Валевской, и была даже гораздо даже ближе ей, чем граф Михай. Вообще Юзефа (я стал называть её «Жоззи») довольно много порассказала мне о Марии, и её отношениях с императором Франции.
И наконец, настал истинно великий праздник: в Вену прибыла Мария Валевская, и остановилась она не где-нибудь, а в особняке графа Михая и графини Юзефы. За одно только это известие государь Александр Павлович удостоил меня весьма солидной денежной награды. Когда же Его величество узнал, что я истинно очаровал Марию, то по его распоряжению мне была выделена двойная награда.
Для Марии Валевской Буонапарте приобрёл в Париже очаровательный домик на шоссе д'Антен, и она разрешила мне навещать её там, когда я появлюсь в пределах буонапартовой империи. Это уже была самая настоящая победа, плодами которой я намеревался воспользоваться! И таки воспользовался со временем! Более того, в этом домике на шоссе д'Антен я встретился с самим корсиканским злодеем. Но покамест вернёмся в блистательную Вену.
Расскажу хотя бы вкратце о маленьких моих личных радостях.
2
В сентябре 1808 года Юзефа родила мне дочь Изабеллу, совершенно прелестного ребёнка, который оказался просто копией знаменитой матери моей графини Софии Потоцкой-Витт. Это было, конечно, чудесно!
Я в девочке души не чаял, и особливо мне было приятно то, что её обожал нижний сосед наш, и вместе владелец дворца – граф Михай. Он с первого же дня рождения стал делать Изабелле моей подарки, и какие ещё подарки! До сих пор я не могу забыть одно старинное бриллиантовое колье…
Всё это было настолько удивительно, что злые языки, коих в Вене было предостаточно, стали поговаривать, будто он-то и является истинным отцом Изабеллы, но это, конечно, гнусная ложь, и более ничего. Юзефа не раз клятвенно заверяла меня, что отец Изабеллы есть токмо я, и никто иной.
Впрочем, всё это – признаюсь – не суть важно. Я ведь, говоря со всею откровенностию, сошёлся, а потом и женился на графине Юзефе Валевской прежде ради государя своего, направившего меня в Вену с особою миссиею, то бишь с целию близкого знакомства с Марию Валевской, дабы можно было проникнуть затем к самому злодею Буонапарте.
И Юзефа, конечно же, знала это, ведь она была дама не только совершенно поразительной красоты, но ещё и исключительной проницательности и острейшего ума при этом. И она, кстати, сильно мне помогла, ибо, как выяснилось потом, имела на Марию просто громадное влияние.
А вот зачем влияние это нужно было самой Юзефе, я и до сих пор не постигаю. Между тем, я видел, что она последовательно и обдуманно воздействует всячески на возлюбленную корсиканского чудовища. Самого же Буонапарте Юзефа моя терпеть не могла, но при Марии на сей счёт неизменно помалкивала. Как относилась Юзефа к нашему государю, я так и не понял. Но я доподлинно уже тогда знал, что ей принадлежат имения, располагающиеся в пределах Российской империи.
Граф Михай тоже был не так прост и очевиден. Он, правда, не был столь решителен и стремителен, как моя (а точнее, наша) Юзефа, которая была истинною валькирией, но и он мягко-незаметно да подбирался к Марии. Занятно, что при этом и граф Михай, подобно Юзефе, вовсе не был, судя по всему, поклонником Буонапарте. Так мне казалось, во всяком случае.
Так мирно мы и жили – можно сказать, вчетвером; когда же в Вене появлялась Мария, то и впятером.
Когда Боунапарте снял ей домик неподалёку от Шенбрунна, и она наведывалась к нам буквально каждый день, а если что-то её задерживало, то мы (я, графиня Юзефа и граф Михай) её навещали, но с властителем мира мы там ни разу не встретились, что понятно, ведь это именно Мария ездила к нему в Шенбрунн. Однако она явно рассказывала своему божеству о нас, что для меня, понятное дело, было исключительно важно. Все мы фигурировали как родня её супруга, графа Валевского.
3
В Вене Мария, увы, бывала только наездами, более или менее постоянное жительство обретя в Париже, куда переехала по предложению императора. И как-то уговорила нас всех навестить её в Париже, где ужасно скучала, ибо сидела всё в своём очаровательном домике, лишь ночью за ней приезжала чёрная наглухо задрапированная карета, и увозила её к её кумиру.
И мы решились поехать. Да, все втроём, плюс двухмесячная крошка Изабелла. В общем, в полном семейном составе – к великой радости Марии Валевской. Но особенно был счастлив я, ибо возможность оказаться в непосредственной близости от Боунапарте становилась всё более реальной. А в ушах у меня уже звучали и сверкали звон и блеск будущих наград.
Выехали мы во второй половине октября, и ещё успели оказаться в более или менее тёплом, и, значит, ласковом Париже.
Шоссе д’Антен, где корсиканец поселил свою пассию, оказалось совершенно потрясающим местом. Это, безусловно, светский квартал Парижа, но одновременно тихий и даже пустынный. Всё дело в том, что ещё в начале осьмнадцатого столетия это был сплошной лесной массив, состоящий из парков, принадлежавших откупщикам, и обширных земель одного аббатства. Только году в 1720 квартал начали делить на участки для продажи, и тут потихоньку стали селиться банкиры и художники. Домик, в коем жила Мария, окружён громадным тенистым парком, переходящим в самый настоящий лес. Чистое чудо! Каждое утро, после завтрака, мы всей нашей куомпанией гуляли буквально по несколько часов кряду.