Золото для дураков. Сатирический роман

…Женщина существо наукой малоизученное, а русская женщина, изучению – малодоступное. Попытайтесь сами обнаружить в природе способ открытия действия тайных пружин в поведении той, которая, в состоянии хронической беременности, бросается в горящую избу, и, обгоревшая, но гордая, на всём скаку, останавливает племенного жеребца. Получается эдакое экзотическое ассорти из американского ковбоя, английского пожарного и многодетной матери из табора. При этом она, подобно иноземным особям её породы, как кролик перед удавом, замирает при одном только виде бриллиантового блеска.

Лизавета Петровна исключением не являлась. Застывшая с широко открытыми глазами, она была готова сама раствориться в бриллиантовой игре света.

Никодим Емельянович промокнул тихо нос и осторожно, по-интеллигентному, наклонился к уху Лизаветы Петровны и, вкрадчивым шепотком спросил:

– Топорик где?

– А?

– Топорик, говорю, где?

– Какой топорик?

– Маленький с обушком на берёзовой ручке.

– Не знаю…. В сенцах, наверное…

– Будь ласка, принеси-ка.

– Зачем?

– Гвоздик забить, чтобы форменный сюртук не порвать.

– Не извольте беспокоиться. Как вы уйдёте, я сама его по самую шляпку вгоню, а пока, для удобства ваших нервов, пересядьте на другой стул.

– Лизавета Петровна! Шутить изволите? Какое может быть беспокойство в таком пустяшном деле. Мне красивой даме оказать помощь одно удовольствие…

Услышав комплимент, Лизавета Петровна вздрогнула, как кавалерийская лошадь при звуке боевой трубы, мигом устроила лозунг лица и тела из разряда «Я вообще-то, мимо, но, если очень хочется…». Встала, демонстрируя господину следователю все выдающиеся наружу достоинства своей фигуры.

Никодим Емельянович к проискам Лизаветы Петровны остался глух и нем. Более того, шумно высморкался, пресекая тем самым все её амурные авансы.

Оскорблённая в своих далёких поползновениях, госпожа Лопатина заложила телом крутой вираж и, крутанула задом великолепную восьмёрку. Мол, посмотри полицейская морда, какое счастье проплывает мимо, удалилась в сенцы для поиска топорика. Вернулась скоро, держа в руках, действительно маленький, но по виду довольно увесистый топорик с белой берёзовой ручкой.

Никодим Емельянович взял его в руки и, забыв о гвозде, начал его внимательно изучать.

Лизавета Петровна обеспокоилась странным поведением следователя:

– Что вас ещё интересует?

– Меня-то?

– Ну да, вас?

– Один нескромный вопрос к вам. Можно даже сказать личного свойства…

Лизавета Петровна воспрянула духом и подумала про себя: «Ага! Харя мокроносая! Захотел-таки моего мясца!», а вслух, качнув для порядка грудями из стороны в сторону, ответила:

– Будет вам скромничать-то! Чай не впервой с бабой-то турусы разводите!

Никодим Емельянович скромно опустил глаза, шмыгнул носом и спросил:

– Бабушку куда дели?

– Какую такую бабушку? – оторопела Лизавета Петровна.

– Ту самую, что этим топориком по темечку успокоила намедни…

Глаза Лизаветы Петровны от удивительного вопроса едва не вывалились ей же на грудь.

– Да… я, да… мы…

– Не торопись. На, выпей-ка водички, и скоренько мне расскажи, с кем ты убивала бабусю, куда покойницу заныкали…

Лизавета Петровна судорожными глотками отпила воду из стакана. Поморщилась. Сплюнула. Кинулась к буфету, налила полстакана анисовки и двумя глотками употребила внутрь.

– Никакой бабули не было. – Твёрдым голосом заявила Лизавета Петровна.

– Ловко у вас получается. Значит, орудие убийства есть, уворованные бабушкины бриллианты в наличии, а сама покойница погулять, что ли вышла?

– Какое ещё орудие убийства? Я и стрелять-то не умею!

Господин следователь показал на топорик:

– Вот орудие убийства. На нём прилипли кое-где седые волоски, и ручка захватана кровавыми пальцами.

Лизавета Петровна облегчённо вздохнула:

– Ошибочка вышла, господин следователь! Про смертоубийство вы правильно определили. Был грех, самолично, без подручных, вчера трижды пыталась снести голову курице этим топориком. Она, стерва, уже без головы из-под топорика вырвалась и давай кругами носиться. Без головы глаз нет, куда бежать не видно. Вот и бежала наугад, куда ноги понесут. Все сенцы окровенила.

Никодим Емельянович шмыгнул носом, посмотрел на топорик и перевёл взгляд на бриллианты. Лизавета Петровна поняла его без слов.

– Камни мне аккурат на Петров день военный принёс. Сетовал, мол, он казначей в полку, а жалованье офицерское в карты спустил. Выручай, говорит Лизавета Петровна, от позора спаси. Купи бриллиантики жены, выручи, Богом прошу.

– А свидетелей вашего разговора с тем военным, конечно, нет!

– Врать не буду. Разговора она не слышала – платье мерила в соседней комнате. Там у меня трюмо в полный рост стоит, а как военный мне бриллианты передавал, видела.

– Кто такая?

– Агафья. Старшая дочь купца Матвеева. Она, как увидела камни-то, зараз возжелала их прикупить.

– От чего же не купила?

– На полную цену, что военный просил, у неё денег не хватило.

– Какой недосчёт был?

– Пятьсот рублей.

– Что ж к отцу не съездила?

– Ихний тятенька, на Волгу за товаром уехавши. На обратный путь обещал на ярмарку в Новгород заглянуть, а оттуда заехать на свои мельницы в Тамбовской губернии.

– А ты, чего ей денег не заняла?

– Господь с вами, Никодим Емельянович! Тятенька Агафьи, мужчина самодурный. Как, ежели он распетрушит доченьку за эти камушки? Кто мне тогда возвернёт долг? С купцом судиться – дураком родиться!

– Верно, говоришь…. Значит, по твоим словам получается, Агафья Матвеева видела того военного, что бриллианты торговать принёс.

– Знамо, видела. Она из его рук те камни брала для разгляду и самолично с ним торговалась.

– Вы в это время, чем занялись?

– Ничем. На военного пялилась. Красив, чёртушка! Одно слово, погибель бабская!

– Ага! Вот с этого места подробнее, по чёрточкам, по деталькам, опишите-ка мне образ этого военного. Кстати, он как-нибудь назвался?

– Нет. Говорил, мол, стыдно известную фамилию трепать на ветру позора…

– Как вы думаете, не врал?

– Бес его разберёт. С виду благородных кровей офицер. Пока корнет, а там, глядишь, и в генералы выбьется.

– Вы не ошиблись? Может быть майор, поручик?

– Господин следователь, не дурите мне голову! Может в нижних чинах и путаюсь, но офицеров определяю в темноте и на ощупь. Это был корнет чистой воды, в подержанном мундире вчерашней свежести.

– Обличье запомнили?

– Конечно. Я на него битый час пялилась, пока они с Агафьей торговались. Черноглазый, черноволосый, слегка выше среднего роста, гибкий, как лоза, тонкорукий

***

Фридман с Витюшей Греховым пили чай. Настоящий, чёрный китайский, заварной чай с сахаром вприкуску, с печатными тульскими пряниками, в приватной обстановке трактира «Метрополия» немца Шульца Вернера.

– Мундир корнета сжёг? – спросил Фридман Витюшу.

– Сжёг.

– Точно? – обеспокоился Фридман. – Смотри, как бы тебя по этому мундиру филера не сыскали. Пойми, я не боюсь, но у меня дети. Мне на каторгу нельзя.

– Зачем же тогда воровским делом занялся?

– Потому и занялся, что дети, но, как говорил наш дедушка Соломон, если вы начали воровать, то воруйте так, чтобы не было обидно за прицельно выбитые зубы.

– Это как?

– Не смешите мне нервы, Виталий Игнатьевич! Вы мне раз сто уже говорили, мол, если воровать, то миллион, а, если любить, то королеву. Хотя с последним, могут быть трудности.

– Ёсик! Ты меня убил! Вы посмотрите на этого еврея. Спереди вполне приличный мужчина. Миллион хочет, а королеву, видите ли, не хочет. Что ты имеешь против королевы?

– Я?! Ровным счётом ничего! Даже, сказал бы, наоборот…. Если король без претензий, но боюсь, Сара будет возражать.

– Как это возражать?

– Молча и больно. Скалкой по голове.

– Кого? Тебя?

– Зачем меня?! Я тут не при делах!

– Тогда кого? Королеву? Скалкой? И ты промолчишь?

– А что может сказать бедный еврей, изнасилованный царской особой? У него же дети…

Чай был ароматным, пряники свежие, разговор лёгким. Приятное время окончилось, когда Витюша задался вопросом «Что делать?», и пустился в рассуждения:

– Почему вор сидит в тюрьме? Потому, что его городовой спендикрючил! Как он умыслил его словить? А? Фридман, от чего городовой вора поймал?

– Не знаю. По службе положено.

– По службе-то, правильно. Однако сыскари не хватают первого попавшего, а метят точнёхонько в лихого человека. От чего?

– Так они, как охотники, добычу по следу находят.

– Молодец, Фридман! Золотая голова! Вора находят по тем следам, которые он оставляет. В полиции даже должность такая есть – следователь. Ты вслушайся, как звучит тот, который желает нас поймать: СЛЕД-О-ВАТЕЛЬ…, идущий по следу. Охотник от государства за тобой и за мной…

Фридмана аж передёрнуло.

– Ну, знаете ли, Виталий Игнатьевич, зачем к ночи такие страсти рассказывать?!

– Затем, «золотая моя голова», чтобы карась не дремал, когда щука в озере. Эти, как ты говоришь «страсти», должны стать нашей ежедневной молитвой. Мы, уважаемый, не пирожки на базаре тырим, а воровские деньги чеканим. Нам за это государевой рукой могут в глотку расплав залить…. И останутся твои детки сиротками.

– Но мундир-то корнета ты, же сжёг? Или нет?

– Конечно, сжёг, и пепел в Неве распылил.

Фридман облегчённо вздохнул, а Грехов продолжил:

– Паспортами новыми обзавелись. На держи. – Витюша протянул Фридману документ. – Отныне, ты грек…

Ёсик возмутился:

– Почему сразу «грек»?! Если Бог дал мне счастье родиться бедным евреем, то это не значит, что меня можно записывать в какие-то греки.

– Ёсик! С твоим носом трудно стать рязанским помещиком. Скажи спасибо, что не сделали арапом. Пришлось бы тогда каждое утро морду ваксить вместо сапог. Тебе это нужно?

– Нет, конечно. Да и вакса ныне дурного качества. Нет настоящей черноты…. Одна серость…

– Значит договорились. Будешь Дмитрос Попуглади…

– С именем понятно, а дальше, Виталий Игнатьевич, что-то совсем неприличное звучит.

– Что есть, то есть. «Попуглади» не самая княжеская фамилия, но, Ёсик, зато она греческая, настоящего уроженца Тавриды, чьи предки жили у подножия Олимпа и служили своему Зевсу. Тебе придётся, на всякий случай, заучить с десяток расхожих греческих фраз. На полгода хватит, а после, новые паспорта выправим.

– Старые тоже нужно пожечь в пепел, чтобы концы в воду.

– Не угадал. Я уговорился со сторожем мертвецкой подкинуть наши старые паспорта к безродным покойникам. Захоронят нас с тобой, Фридман, за счёт казны, как запойных бродяг, мол, ещё двоих раздавили радости жизни…

– Умно придумал! Я начинаю подозревать, Виталий Игнатьевич, что ты из секты тайных семитов.

– Не льсти, ещё наплачешься! Лучше слушай дальше. Серебро твоей чеканки замечательное, но пользоваться этими монетами здесь в двух шагах от сыскного отделения полиции, опасно и неразумно. Кругом слишком людей, могущих распознать наши воровские деньги. У меня детей нет, но поправить здоровье на Нерчинских рудниках я тоже не желаю. Поэтому, предлагаю на фальшивые деньги закупить у крестьян, к примеру, Тамбовской или Воронежской губернии, зерно, домотканое полотно, рухлядь14, для перепродажи. Во-первых, мы с этого получим на руки настоящие, казённые деньги и, во-вторых, навар с продаж.

– Отлично! – воскликнул Фридман. – Лучше не мог бы придумать даже мой дед Соломон!

– Организуем «Полное товарищество. Русско-Французский Торговый Дом «Версаль»

– Не торопи любовь, Виталий Игнатьевич! Не спеши, когда глаза в глаза. Кто его организует?

– Ты, купец из Тавриды, грек российского разлива Димитриос Попуглади и я, негоциант из французского Лиона, месьё Жан Жак де Монти.

– На какие шиши, господин француз, собираетесь торговый дом сгондобить? В этом случае нешуточный капиталец в казну придётся отстёгивать. Стыдно втюхивать государю императору фальшивые деньги. Он и обидеться может…

– Ты прав. Нехорошо обманывать царствующих особ. Они нас могут, когда и как хотят, а мы их можем, только матом. В связи с этим, я решил жениться.

Фридман захохотал.

– Чтобы показать царствующим особам, что ты хочешь с ними сделать, если б смог?

– Дурень ты, Ёсик! Грязнее политики могут быть только сами политики, и, чем дальше от них, тем чище воздух. Я женюсь на внучке банкиров Унгертов.

– Извините, Виталий Игнатьевич! Вы мне сейчас напомнили муху, что села на жопу слона и подумала: « Мне повезло. Наконец я его поймала! А сколько мяса!»

– Не понял.

– Что тут не понятного? Я допускаю, вы охмурили внучку и она даже согласна стать твоей женой, но согласие на брак с ней вы в банке Унгертов получили? Родительское благословение у вас на руках? Нужно ли ваше нищебродие в их калашном ряду?

На удивление, вопросы Фридмана Витюшу не смутили.

– Твои сомнения имеют право на жизнь, в случае традиционного хода предсвадебной суеты, а её не будет.

– Кого не будет?

– Суеты не будет. Обойдёмся без знакомства с родителями и без их благословления.

– По-собачьи, что ли? Снюхались, потом разбежались? Право не знал, что на этом деле можно зарабатывать капиталы.

– Не ёрничай! Всё сладится по закону. Будет и священник, и церковь, и венчание, но тайное.

– А Бирюкова? Она согласна?

Витюша молча, протянул Фридману лист бумаги. На нём красивым, чётким почерком чернела фраза: «Боюсь страшно, но согласна стать твоей женой. Любящая тебя, Марина».

Фридман одобрительно поцокал языком.

– Ай да Витюша! Ай да молодец! Уконтропупил всё-таки внучку! Мизансцена понятна без слов: тайный, неравный брак, с последующим входом в семейство банкиров Унгертов! Прости меня дуралея, Виталий Игнатьевич, но на хрена козе баян, если она нот не знает. Зачем тебе вязаться в воровские дела, если ты приобретаешь такой кошелёк, как Марина Бирюкова-Унгерт?

– Ах, если бы было так просто! Я подозреваю, что женитьба на внучке ещё не открывает настежь сейфы деда. Думаю, что банкиры – народец, как никто другой, знают закон размножения денег.

– Поделись…

– Капитал умножается не делением, а ростом долга и экономией.

– Какой смысл тогда жениться? Зачем тебе Марина без денег-то? Ну, нарожает она тебе детей, как моя Сара, со скоростью швейной машинки. Их же, между прочим, кормить надо, выращивать, так сказать, эти грёбаные цветы жизни на собственной могиле!

– Не скажи, Фридман! Какой ни какой, а капиталец в приданое они всё же положат, а, главное, допустят на правах родственника к лёгким кредитам. Допускаю, что первые кредиты будут небольшими, с короткими сроками погашения. После такой проверки на вшивость, наверняка, допустят до настоящих денег. Так у нас появится «шиш» в кармане, на который мы откроем «Торговый Дом «Версаль» и выедем с ним на столбовую дорогу в миллионщики!

– Твоими устами да мёд бы пить, Виталий Игнатьевич! Как бы ни вышло по-российски.

– Это как?

– Как всегда, через пень в колоду.

– Не каркай, греческая морда! Завтра продам на свадебные расходы ещё один жёлтый бриллиант, и, в путь дорожку за счастьем!

Примечания