Аниськин и шантажист
- -
- 100%
- +
Народное же мнение Но-Пасарана быстренько «просватало» Комарова и Калерию в своих лавочных разговорах, посплетничал, пословоблудил и успокоился. А чего беспокоиться, если в отношениях молоденького участкового и зрелой медсестры не предвидится никакой динамики? Пусть уж живут, как им нравится. Если и мелькнет в этой дружбе что-то новенькое и душераздирающее, село узнает об этом чуть ли не раньше их самих.
Но даже вездесущий Но-Пасаран не догадывался, что то место в сердце Комарова, которое было отведено под нежные чувства к противоположному полу, было занято почти с первого дня работы Кости в Но-Пасаране. И занято оно было отнюдь не образом Калерии.
Впрочем, в своем рассказе о Анфисе Белокуровой Костя ни словом не упомянул о дочери ее Калерии. Попади эти сведения Кириллу на язычок – засмеет. Не запутанный узел этого треугольника волновал сейчас Комарова. Его волновала встреча с Анфисой Белокуровой, как с предполагаемым автором анонимного письма. Конечно, маловероятно было бы, если бы неуловимый хакер оказался бы жителем Но-Пасарана. И не просто маловероятно, а забавно, как заметил Кирилл. Маловероятно так же, чтобы в затерянное в российской глубинке село просочились сведения о ограбляемых столичных банках. И все же, все же, все же…
Костя уже совсем было собрался к Анфисе Афанасьевне, как мимо окон его дома с лязгом и грохотом протащился трактор грешного Толика. Голова и рука несчастного белели стерильными повязками, сделанными еще Калерией, выражение лица было напряженное и несколько испуганное. Рядом с трактором, немного левее, семенила Людмила. И не просто бездейственно семенила. В правой руке ее воинственно расположилась скалка-наголо, древнее и безотказное оружие против сильного пола, выдержавшее даже конкуренцию бейсбольной биты. Биту, конечно, удобнее держать в руке, но зато она несравненно дороже и не всегда бывает в сельпо. Откуда, скажите на милость, может взяться бейсбольная бита в совхозе имени Но-Пасарана, скромно приютившемся на границе России и Казахстана? И последний, главный аргумент в защиту скалки тот, что не существует женщины, в доме которой не было бы скалки. А тех, на кухне которых не наблюдается биты, сколько угодно. Пальцев на руках не хватит.
Скалкой Людмила пыталась разбить стекло кабины трактора, но дальше бесполезных смешных подскоков дело не шло. Один из редких минусов скалки против биты – ее неудобно бросать. Да и жалко. Не в каждом доме есть несколько скалок! Попадет под колеса трактора – и нет ее. А без скалки в доме никак нельзя, в отличии от биты.
Свои подскоки Людмила сопровождала нелестными комментариями в адрес супруга. В чем заключались эти комментарии, Костя не слышал по причине закрытых окон, но то, что они были нелестными, понял, применив дедуктивный метод. На этот факт указывали действия скалкой и выражение лица. В отличии от напряженного и испуганного лица мужа, лицо Тамары было расслабленным и храбрым. С таким лицом обычно комплименты не говорят.
– Начинайте обедать без меня, – на ходу скомандовал Костя, – вернусь через пару минут.
Через пару минут он не вернулся. Оказалось, что Толик признался жене в покупке компьютера. На признание последовала адекватная реакция, Толик, зная невоздержанный нрав любимой, попытался скрыться на своем стальном мустанге, а Людмила требовала выдать ей конспиративную квартиру, на которой скрывалось яблоко семейного раздора, хорошенький, серенький, умненький, но не умеющий стирать белье «Пентиум -3».
Предотвращал смертоубийство Костя до вечера. Сошлись на том, что жена не будет пытать мужа на предмет местонахождения компьютера, а Толик за это сдаст машину обратно. После того, как окончательно выздоровеет конечно. Естественно, обещание избавиться от желанной покупки не было дано Толиком в трезвом уме и твердой памяти. Скорее это был небольшой стратегический маневр, шаг назад – два шага вперед, как сказал бы классик марксизма-ленинизма. Мужчины не отличаются быстрым реагированием в семейных разборках, в отличии от женщин, слывущими мастерами высшего пилотажа в этом деле, но дайте только им время! Они обведут вокруг пальца даже самую проницательную супругу. И даже могут сделать так, что она почувствует себя виноватой. Хотя и не признается.
Так что вернулся Костя уже к вечеру. Дома он застал прелюбопытнейшую картину: за столом, красиво уставленным всякой всячиной, сидели напротив друг-друга Кирилл и Печной. Оба они молчали, лишь звучно тянули из блюдец чай цвета темного янтаря и уминали пирожки размером с добрый лапоть.
Колоритный дед в валенках, довольный Кирилл, самовар на столе – все это смахивало на ярко размалеванную лубочную картинку. Завершением сюжета послужило копыто, выглядывающее из-за длинной скатерти.
– А это еще что?
– Козлик замерз, вот я и пустил его погреться, – объяснил Кирилл, – никогда не думал, что козлы так пироги любят!
– Да ты что? Кто же это козлов в дом пускает?
– Да ведь это не обычный козел, а разумный! – не согласился Кирилл, – ему должно быть унизительно стоять в стойле. Тем более, что стойла я у тебя во дворе так и не нашел.
– Он в сарае ночует, – ответил Костя. – И все равно не дело: приучишь, так и будет в дом проситься. А он, все-таки, не моется.
– Да брось ты, – отмахнулся Кирилл, – садись лучше чай пить. Так и не обедал сегодня.
Костя вспомнил, что благодаря семейным дрязгам Но-Пасаранцев действительно сегодня не пообедал и громко сглотнул слюну.
– Откуда пироги? – спросил он после того, как затолкал в себя по меньшей мере шесть таких лаптей.
– Дед говорит, что какая-то Калерия принесла. Меня как раз не было, я прогуляться выходил. Прихожу – а на столе целый тазик с этими монстрами. Я сначала испугался, а как попробовал, так и оторваться не смог. Даже мама таких не печет.
– Калерия еще и не так может! – прихвастнул Костя, – ты еще ее борща не ел.
– Так, – постучал по столу пальцем Кирилл, – на авансцене появилась некая Калерия. Судя по тому, что дед называет ее девушкой, а ты не зовешь по отчеству, данная леди не так уж и стара.
– Тридцать лет, – краснея, выдал Костя.
– Судя по тому, как вы, братец, покраснели, с этой Калерией вас связывают не только любовь к пирожкам. А судя по необыкновенному вкусу пирожков, она должна быть страшна, как смерть. Красивая женщина не будет тратить жизнь на постижение кухонного мастерства. Кстати, она не замужем?
Нет. Значит, еще и старая дева. Да-а-а, не думал, не думал.
А как же Аленка?
Такие словесные перепалки не были редкостью между братьями. Как только научились они говорить, так и пошло. Костя скажет «нет», Кирилл – «да». Костя позовет «мама», Кирилл верещит «папа». Костя предлагает брату сушку «на», Кирилл отрицательно качает головой и протягивает брату точно такую же сушку.
А об Аленке разговор особый. Еще в четыре года маленький Костя влюбился в девочку из книжки – некую Аленку, совершенно и безукоризненно идеальную девочку, которая сочетала в себе неземной красоты сарафан горохами, огромные голубые глазищи и необычайную домовитость. Костя растил, холил, лелеял в себе это чувство, и ближе к пяти годам поведал он нем брату. Кирилл пристально рассмотрел картинку, фыркнул и обозвал идеал Кости длинно и презрительно: «фу-ты-ну-ту-ножки-гнуты». Костя вырвал у него книжку, с трепетом посмотрел на ноги Аленки и со всей силы двинул кулаком в конопатый нос брата.
Так, кровью, смыл он оскорбление, нанесенное любимой. Но и эта драка была не последняя. И до сих пор Кирилл не упускал момента, чтобы не поддразнить брата несуществующей возлюбленной. Что бы он сказал, если бы узнал, что именно в Но-Пасаране Костя встретил девочку, как две капли воды похожую на Аленку и внешне, и по характеру? И что учится эта девочка в одиннадцатом классе средней но-пасаранской школы и прозывается даже лучше, чем в книжке – Василиса Куркулева. Но об этом Костя не говорил никому. Даже себе. Вслух, конечно. В уме он часто рисовал картины прогулок по Млечному Пути с этой необыкновенной девушкой, длинные, задушевные диспуты по поводу воспитания собак и детей.
* * *– Киса-киса-киса, – ласковым голоском взывала полная тетка в синем халате.
На зов ее сначала неуверено, а потом все смелее стекались кошки: толстый, пушистый мышиной масти кот, полосатый поленообразный подросток-котенок, трехцветная, с торчащими мослами кошка. В ногах тетки стояла гнутая алюминиевая миска, больше напоминающая маленький тазик.
– Да уж идите, чего там, – махнула рукой тетка.
От ее резкого движения кошки было отпрянули, но содержимое миски, слегка парящее на морозе, было столь соблазнительно, что противостоять голоду больше не было сил. Кошки припали к еде, оглушительно урча от удовольствия. Время от времени они искоса поглядывали на тетку.
– Жрите, жрите, – вздохнула она, – чего уж там, виновата.
Пару недель назад тетка отравила соседскую кошку – просто так отравила, из вредности. Повздорила с соседкой, вот и отомстила таким незатейливым способом. Через два дня, правда, женщины помирились – хозяйка кошки зашла к отравительнице узнать, не видала ли она ее Мурку. Зашла, и к досаде своей расплакалась, любила она кошку, ласковая Мурка была, всегда понимала, когда хозяйке плохо, понимала и по-своему, по-кошачьи, жалела. Та, что отравила ее кошку, пожалела соседку, но признаваться не стала – еще чего!
Никто ж не узнает.
А спустя еще день нашла отравительница на своем крыльце белый конверт, адресованный ей. С тех пор и кормит кошек ежедневно. Всех кормит, независимо от их кошачьей прописки и характера хозяев.
Глава 4
Гадость трофейная
Нет ничего загадочнее, чем сердце русской пенсионерки. Чего стоят перед этим сердцем сердца коварных красоток, жестоких ловеласов, избалованных звезд? В этом сердце сочетается мудрость склепов с совершенно младенческой потребностью к шалостям. Царственная снисходительность и мелочные поиски соринки в чужом глазу. Суетливое желание все успеть в этой жизни и уверенная леноватость заслужившего на нее право человека.
Интуиция не подвела Беса. В момент, когда он попал в «Улыбку», старушки как раз находились под впечатлением только что прочслушанной на стареньком проигрывателе пластинки с записью сказки Андерсена «Гадкий утенок». Сердца в их иссохшей груди сжимальсь от страха, когда жизни лебеденка угрожала опасность, обливались горючими слезами, когда его вышвыривали из коллектива в непогоду, расправлялись и бились ритмично и молодо, когда лебединая стая приняла отверженного. Уставший, вывалянный в снегу Бес, возникший на пороге их скромной обители поздней ночью, привиделся им тем самым утенком. И деятельные сердца бабулек забились в унисон, движимые одним желанием: приголубить, накормить, обогреть.
Может быть мотив, толкнувший их на этот поступок, и не был столь благороден: например, они мелочно расчитывали на то, что жалкий замерзший Бес, подобно Гадкому Утенку, когда-нибудь превратиться в Ангела, а какому дому престарелых помешает лишний ангел? В общем, нет смысла копаться в мотивах, толкнувших бабусь на этот безумно-благородный поступок. Для нас важно лишь то, что они умолили заведующую оставить бесприютного странника на жительство в «Улыбке» на ставке дворника и даже поставить его на довольствие.
* * *– Я говорю, что это у тебя? – прервал мысли Кости о Аленке-Василисе Кирилл, – третий раз кричу, не докричусь.
– Он такой, только с третьего разу понимает, – совершил маленькое предательство Печной.
– Вы о чем? – очнулся Костя.
– О роскошных горошках на твоей физиономии, – пояснил Кирилл, – ты в зеркало сегодня смотрелся?
Костя подошел к стене, на которой висело старое, все в ржавых точках зеркалу, и пристально посмотрел себе в глаза. С глазами было все в порядке, но вот со всем остальным намечались явные проблемы. Нос, щеки, подбородок – все было усеяно ровными, розовыми кружочками.
– Мама, что это? – испугался Костя.
– Сыпь, – вынес приговор Кирилл.
– Или оспа, – порадовался за постояльца Печной. – Говорил я тебе: не обижай старца, Рыбий Глаз – он все видит. Вот и покарал. Ишо и материально надо – купишь мне кило зефиру, как есть все пройдет.
– И что, я такой некрасивый с утра народ пугаю? – не обиделся на шутку деда Костик.
– Кажется, ни утром, ни в обед еще ничего не было, – не очень уверенно ответил Кирилл.
– И надолго это?
– Так или иначе, до завтра это безобразие не пройдет, – пообещал Кирилл.
– И как же я на работу ходить буду? – приуныл Костя, – участковому не положено с сыпью ходить.
– А ты их, гаденышей, зеленкой, – посоветовал Печной, – как зеленка смоется, так и прыщи пройдут. Если это не оспа, конечно.
– И скоро они пройдут с зеленкой? – недоверчиво поинтересовался Костя.
– Если зеленку не обновлять, то через неделю, – пообещал Печной, – а если обновлять, то не скоро ишо. Пока зеленка, в общем, не кончится. И то при условии, если в аптеку за новой не бегать. А лучше всего, не зеленкой, а зефиру купить.
– И как я теперь работать буду? – с унынием в голосе поинтересовался Комаров.
– Не дрейфь, братишка, – пожалел его Кирилл, – может еще к утру побледнеют.
К утру горошки не побледнели.
Первая мысль, посетившая Костину голову при пробуждении, была о том, что вчера случилось нечто плохое.
«Кирилл приехал? – перебирал в уме Костя, не открывая глаз, – это хорошее. Виктр Августинович не приехал? Это плохое, но не очень, приедет позже. Маркеловы передрались? Это тоже ничего, ранений, несовместимых с жизнью нет, и то ладно. К Белокуровой надо сходить? Тоже справимся, не впервой. Что же? А! Прыщи! Может, приснилось?»
Костя скатился с кровати, и подбежал к зеркалу, протер еще слипающиеся спросонья глаза и попытался рассмотреть в зеркало свою физиономию. Он не хотел будить Кирилла, но в темноте рассмотреть себя было совершенно невозможно, поэтому Косте пришлось включить свет. Костя глянул в зеркало и отшатнулся.
– Нет, не может быть, – пробормотал он и предпринял вторую попытку.
Из зеркала на него смотрело совершенно постороннее чудовище с Костиными вихрами и его же глазами. Все остальное было совсем не Костино, а какого-то Шварценегера в боевом раскрасе. Еще не веря во все происшедшее, Комаров коснулся пальцами щеки, провел по подбородку, несколько раз открыл и закрыл глаза. Ему не показалось. Все лицо его было беспорядочно вымазано зеленкой, сквозь изумрудного цвета пятна и полосы алели вчерашние пятна.
– Кирилл! – не своим голосом взревел Костя, – я убью тебя, Кирилл!
Кирилл, не открывая глаз, спустил босые ноги с кровати.
– Опять за старое? – лютовал Костя, – в детстве – пастой, лаком маминым для ногтей, теперь на зеленку перешел?
Кирилл, наконец-то открыл глаза, с удивлением посмотрел на брата и зашелся в мелком, дробном смехе.
– Ой, не могу, краса и гордость нашего зоопарка – крокодил в пятнышко. Как это тебя угораздило?
– Лучше честно признайся, – чуть не плакал Костя. – Ну как я в таком виде на работу покажусь? Я же авторитет в совхозе, мне нельзя смешным быть!
Кирилл не отвечал. Он просто не мог ответить, на него напал жесточайший приступ икоты, перемежающийся всхлипываниями и постанываниями.
– Ну, держись, – окончательно рассвирепел Комаров.
В школе милиции братья с удовольствием занимались самбо. В Но-Пасаране не на ком было отрабатывать технику, и Костя воспользовался подвернувшейся ему возможностью совместить месть и повторение пары приемов.
Избу наполнили грохот, пыхтение, мелькание рук и ног. Спустя пару минут Костя получил почти полное удовлетворение. Вид поверженого наземь брата немного сгладил обиду и злость от его неудачной шутки. Костя сам подал ему руку, и в этот момент взгляд его упал на небольшую зеленую кляксу на полу.
– Кирилл, ну это уже совсем несмешно, – расстроился Костя, – что я скажу Анне Васильевне! Она только перед моим приездом полы покрасила.
– Да это честно не я, – обиделся Кирилл, – я даже не знаю, где у тебя в доме зеленка хранится.
– Нет у меня в доме никакой зеленки, ты ее наверное с собой привез.
– Ты хоть сам веришь в то, что говоришь? Чтобы я с собой аптечку возил? Бинт, пипетку, кружку Эсмарха?
– Действительно, – почесал затылок Костя, – ну не мог же я сам себя зеленкой вымазать?
– Смотри, еще пятно!
Братья склонились над второй зеленой кляксой, мысленно провели линию от одной кляксы до другой и мысленно же продолжили воображаемую линию в обе стороны. Прямая одним концом упиралась в окно, а другим – естественно, в печку.
Братья выпрямились, обменялись многозначительными взглядами и одновременно посмотрели в сторону печи. Наступившая гробовая тишина была истолкована дедом совершенно верно.
– И не думайте даже, – тихонечко предупредил он, – я бывший разведчик, со мной шутки плохи. И не я вовсе это, никаких зеленок у меня отродясь не было. Говорил я тебе, зефиру купи – не послушал. Теперь поздно. Придеться ишо и ананасов в банке купить.
Комаров знал, что это неправда. Снохоубежище деда было просто завалено самыми необходимыми предметами быта и культуры. Была у деда и небольшая походная аптечка. Кружки Эсмарха там, правда, не было, но зеленка была.
– Все. Иду за Анной Васильевной, – вздохнул Комаров. – Сил моих нет больше терпеть это издевательство. Сдам его снохе – и дело с концом.
– Сдавай, сдавай, – не испугался Печной, а я ей расскажу все про маркера вашего и про сберкассы обчищенные. А уж она-то по всему селу разнесет. Или даже по району. А там и до Москвы недалеко. Неприятности будут.
Вопреки ожиданиям Кости, Кирилл опять совершенно непристойно расхохотался.
– Маркером он хакера называет? Супер! Техника шантажа на «пять с плюсом». На войне освоил?
– На «пять с плюсом» – передразнил Печной, – делать на войне было нечего, как техникой шабаша заниматься! Шабашом на Плешивой Горке в ночь на первое мая ведьмы развлекаются.
И вообще, не буду я больше с вами разговаривать. Как лучше хотел, сострадание к больному проявил. Знаете, как трудно ночью с печи одному слазить? А что промазал маненько – виноват. Глаза уже не те, в темноте не вижу. Но ведь не совсем промазал, местами-то попал?
– Чем она смывается? – махнул рукой на Печного Костя, – одеколоном?
– Вряд ли, – покачал головой Кирилл.
– А хлоркой? Или кислотой уксусной?
– Смывается, – весело кивнул головой брат, – вместе с кожей. Может, тебе больничный взять?
– Ага. А в больничном что писать? Юношеские прыщи зеленого колору? Чтобы все село потешалось над участковым в крапинку? Это тебе не город. Здесь такие вещи помнятся долго, обрастают подробностями и переходят из поколения в поколение. Слушай, а может не очень заметно? – попытался обмануть сам себя Костя.
– Очень, – отрубил по живому Кирилл.
– Вот гадость, – выругался Костя.
– И вовсе не гадость, – раздался голос с печи, – зеленка – супер, трофейная. Для себя берег. Самым дорогим пожертвовал и за доброту свою поплатился.
– Слушай, – перебил ворчание деда Кирилл, – а что, если пару дней я поработаю за тебя? Начальство, смотрю, не большо жалует вас проверками, работа не очень сложная, если кто начнет задавать вопросы, скажусь стажером. Давай сделаем так: ты будешь как бы руководить из центра, а я бегать по поручениям.
– А если случится что-нибудь серьезное?
– Ну уж тогда не обессудь, – развел руками Кирилл, – явишься перед народом во всей своей неземной красоте.
– Или чудовищном обличии, – вздохнул Костя.
В душе он понимал, что идея брата – наиболее удачный выход из положения, но не был уверен относительно правомерности этой замены. Что говорится по этому поводу в уставе? В Конституции? В КЗОТе?
Спустя час, из дома Комарова вышел сам Комаров. Но он был не совсем Комаровым. Несколько малозначительных признаков отличало его от но-пасаранского участкового. В частности – имя, прописка и некоторые нюансы во внешности. Один игрок выбыл, другой вышел ему на замену.
* * *Синий зимний рассвет сельской местности нисколько не походил на рассвет городской. Кирилл шагал по направлению к отделению милиции и просто, бесхитростно и откровенно удивлялся. Как-то в начальной школе, на уроке природоведения они проходили краски времен года.
– Какие цвета у осени? – спрашивала учительница.
– Лиловый, золотой, багряный, – выпалила отличница Людочка.
– Правильно! – обрадовалась учительница, – молодец, вспомнила стихотворение. А у лета?
– Зеленый, – завопил обрадованный класс.
– Тише, тише, – поморщилась учительница. – Не забывайте поднимать руки. Ну а у зимы? Какой цвет доминирует над другими зимой?
Тогда они вместе с Костей синхронно подняли руки, но учительница спросила именно Костю.
– Белый и голубой, – уверено сказал мальчик.
– Белый? – удивилась учительница, – ты на улицу часто выходишь? Посмотри в окно, Костя Комаров.
Тогда брат посмотрел в окно и упрямо повторил:
– Белый.
– Скажи ты, Кирилл, – потребовала наставница.
Кирилл уже понял, какой должен быть ответ и уверено дал полный, как его учили, ответ:
– Зимой на улице доминирует черный и серый цвета.
– Правильно, садитесь оба.
Кирилл тогда гордо сел на свое место, но когда посмотрел на Костю, радость тотчас растворилась в пахнущем мелом и неприятностями школьном воздухе. Костя сидел нахохлившись, закусив губу. В глазах его стояли готовые вот-вот предательски пролиться слезы.
– Не надо жить красивыми картинками из книжек и журналов,
– бросила взгляд на Комаровых учительница, – надо воспринимать жизнь такой, какая она есть – без прикрас и лишнего романтизма. Может, где-то и лежит белоснежный блестящий снег всю зиму, но не у нас. В городе он полежит денек, а потом или растает, или станет грязным и серым.
Сейчас Кирилл мог воочию убедиться в былой правоте брата. Белоснежное село лежало перед ним. Белыми были дома, белыми были деревья, белой была дорога. Правда, белизна эта воспринималась как бы через призму темного неба, которое прикрывало всю эту роскошь целомудренным синим прозрачным покровом, но синева эта не портила белизны. Она даже придавала ей некоторую загадочность, таинственность, наполняла едва уловимой чувственностью.
«Снег хрустит», – обрадовался Кирилл. Снег действительно сердито и жалобно повизгивал у него под ногами, как будто предчувствовал скорое наступление весны, а с ней – свою кончину. И – странно – визг под правой ногой был на полтона ниже, чем под левой. А вот к этому визгу прибавился другой – какой-то свистящий, стремительный, ровный. И как достойное завершение квартета – дробное барабанное свирепое повизгивание.
Кирилл оглянулся – ничего себе! Прямо на него неслась самая настоящая лошадь! С дугой, хомутом, вожжами и телегой, нет не телегой, санями. Стыдно признаться, но Кирилл в первый раз видел настоящую, запряженную в сани лошадь. На мгновение ему показалось, что какая-то неведомая сила перенесла его в прошлое, лет так на сто назад.
– Э-ге-гей, – сорвал он с головы шапку и замахал вслед только что проскользнувшим мимо саням.
Пассажир, видимо, служивший по совместительству кучером, оглянулся и резко дернул за поводья.
– Здравствуйте, – вежливо снял шапку он, как только Кирилл приблизился к нему, – что-нибудь случилось?
– Нет, – Кириллу уже стыдно было за свою мальчишескую выходку. Чтобы хоть как-то оправдать непредвиденную задержку транспорта, он поинтересовался: – Подскажите, где здесь местное отделение милиции? Мне очень надо.
Мужик глуповато похлопал ресницами, внимательно посмотрел Кириллу в глаза и ответил:
– Дык, как всегда, тама. Вчера еще было. Аль перенесли?
– «Тама» – это в каком направлении? – не терял терпения Кирилл. В конце-концов он сам виноват: раскричался, как подросток! Разве может быть к нему серьезное отношение со стороны сельчанина?
– Тама, – махнул рукой человек.
– То есть я иду в правильном направлении? – в последний раз уточнил Кирилл.
На этот вопрос грубиян вообще не ответил. Он только звонко рыгнул, простонал: «Ну чего привязались? Отработаю я эту курицу, отработаю. Деньги я уже Рыбьему Глазу отправил, а кару хоть сегодня выполню. Цепляются! Сколько можно душу тиранить?», стегнул ни в чем не повинную лошадь и растворился в прозрачных утренних сумерках.
Кирилл пожал плечами и пошел дальше. Странный возница не испортил очарования утра. Он даже добавил ему немного таинственности и сказочности, будто это не простой но-пасаранец проехал мимо него, а сам леший или даже Морозко или какой-нибудь Трескунец.
Нереальность происходящего дополнила маленькая, красивая и, видимо, породистая собачка. Насколько Кирилл разбирался в породах, это была самая настоящая голубая французская болонка. Болонка, тоненько повизгивая, неслась по улице. Откуда взялось такое сокровище в зимней деревне, да еще без сопровождения, было загадкой.
Кирилл, как и Костя, любил собак. Он остановился, присел и подманил к себе собачку. Милашка, не сбавляя хода, сменила жалобное повизгивание на свирепое и не раздумывая, вцепилась зубами в протянутую к ней руку. Хорошо, что на руке у