Сибирские рассказы. Основано на реальных событиях

I

Дул ледяной ветер, от которого немеет нос.

Деревня была целиком покрыта снегом. И придорожные деревья, и холмы, и дома. Всюду лежал лишь ослепительно сверкающий белый снег.

Перед одним из домов на склоне холма стояли брошенные сани. Из комнаты, служившей одновременно гостиной и столовой, доносилась крайне неумелая и небрежная русская речь японца.

— Холодно же… Заходите, пожалуйста.

Дверь приоткрылась, и в проеме показалось лицо хозяйки в туфлях на низком каблуке.

Извозчик, утопая по пояс в сене, сидел в санях, втянув голову в плечи. Молодой, невысокий парень. Щеки и кончик носа покраснели от мороза.

— Спасибо.

— Право же, заходите.

— Спасибо.

Однако молодой извозчик лишь старался получше укрыться сеном, чтобы ветер меньше пронизывал одежду, и не собирался вылезать из саней.

Лошадь в шорах, фыркая паром, спокойно ждала, когда выйдет поставщик.

Пар, вырываясь из ноздрей, тут же замерзал и превращался в иней. И лошадиная морда, и сбруя, и шоры будто обсыпались сахарной пудрой.

II

Старик Петр не спешил соглашаться с предложением поставщика.

У поставщика от щек до подбородка росла густая борода. И голос у него был жесткий, будто он сам себе казался важной персоной. Даже к женщине, и вообще в неподобающих случаях, он постоянно обращался на «ты». Он выучил русский язык лишь на слух, как придется.

— Война, должно быть, — сказал Иван, слушавший разговор отца с поставщиком, обращаясь к младшему брату.

— Нет же! — глаза поставщика быстро сверкнули. — Перевозить фураж и обмундирование.

— А зачем так много саней, чтобы возить фураж и обмундирование? — спросил Иван.

— Нужно, вот и всё. Солдаты же все поголовно и одеваются, и едят…

Поставщик хотел использовать две пары саней Петра для нужд полка. Денег, говорил он, даст сколько угодно.

Петр не питал симпатий к японской армии. Более того, он испытывал к ней ненависть и неприязнь. У него как-то без всякой причины обыскали дом ради нужд японцев. И еще, говоря, что заплатят, у него как само собой разумеющееся реквизировали беременную свинью. Поля были разорены. Когда возле них начнется война и полетят шальные пули — кто знает. Он проклинал японцев, что без дела пришли аж в Сибирь.

Поставщик, отправляясь по делам полка в крестьянские дома, каждый раз замечал в их мелких поступках неприязнь к японцам. Некоторые выказывали ее открыто. Но таких было меньшинство. Большинство же не проявляло явной неприязни, но отказывалось выполнять его требования даже за деньги, под разными предлогами: то подкова расшаталась, то лошадь простужена. Однако поставщик, привыкший читать мысли собеседника и вести торг, сразу видел их насквозь. И вел разговор соответственно. О том, что предстоит война, он хранил полную тайну.

Минут через пятнадцать ему удалось уговорить Петра предоставить две пары саней для полка с его сыновьями в качестве извозчиков.

— Ну, тогда сейчас же собирайтесь и отправляйтесь в полк, — сказал он.

— Минутку, — произнес Иван. — Сперва деньги получить нужно.

И Иван взглянул на отца.

— Что?

Поставщик, уже собравшийся уходить, обернулся.

— Деньги нужны.

— Деньги… — поставщик нарочито рассмеялся. — Ну, Петр Яковлевич, если возьмете двух молодых парней, деньги запросто заработаете.

Иван, что-то бормоча себе под нос, надел валенки и потертый, грязный меховой тулуп.

— Может, и вправду война, — сказал он тихо. — Если начнется перестрелка, я так уж и быть, сбегу.

Снаружи молодой извозчик замерзал. Поставщик, выйдя на улицу, бодро сказал:

— Ну, дальше!

Сани плавно и легко скользнули по снегу, спускаясь по пологому склону.

У следующего дома поставщик выяснил, есть ли сани и лошади, а затем прошел в сени и дальше в дом.

И здесь он предложил дать денег сколько угодно. Уладив дело тут, он помчался на санях дальше.

Неприязнь к японцам и его умение договариваться насчет денег вступали в борьбу в каждом дворе. И его расчетливость всегда брала верх.

III

Сани подъехали к расположению роты. Лошади заржали, на спинах их позвякивали бубенцы.

Каждая рота была занята приготовлениями к выступлению. Однако на полковой кухне не только не готовились, но четверо или пятеро солдат обсуждали, что взбредет в голову. Там стояла смешанная воедино вонь свиного жира, капусты, горелого хлеба, протухших солений. Казалось, даже в поры кожи поваров, работавших там, въелся этот запах.

— Свиней, кур — разве не мы реквизируем? А кто, думаете, ест потом ветчину и бекон? Все офицеры прикарманивают. Мы-то делаем грязную работу.

Ёсихара горланил у печки.

Он не раз видел, как хозяева — местные сибирские крестьяне — мучились, раздирая одежду на груди, глядя на угоняемых животных. Он и сам вырос в деревне и знал, что такое держать скотину. Только тот, кто сам растил их, понимает, как можно привязаться к животному, которое взял в руки еще новорожденным.

— Издеваемся над русскими, доводим до слез, до мольбы — и силой тащим. Скверное дело, грабеж.

Голос у него был хриплый, но громкий, разносился далеко. Его слова звенели так, что, казалось, дрожали оконные стекла.

Он раньше служил денщиком у командира батальона. И видел, насколько пища офицеров отличается от солдатской — будто это разные виды людей.

Вечером командир батальона куда-то уезжает. И он должен начистить сапоги, вычистить мундир, приготовить теплую одежду, да еще и побрить едва отросшую щетину. Чтобы побрить — нужно принести горячей воды умыться…

Господин майор наряжается и уезжает.

А потом поздно — за полночь — возвращается и бывает не в духе, словно ломает и швыряет палки. Ёсихара не понимал, в чем дело. Наверное, ему отказали.

И на следующий день тот опять в дурном настроении. И солдат ругают, а то и хлещут плеткой за нерасторопность.

Он думал: разве у начальства есть такое право? Ему, серьезному человеку, стало противно раболепно кланяться и чистить сапоги.

Почему майор выбрал его в денщики? Потому что он был статным, красивым парнем. Благодаря этому его не били. Но он не мог не испытывать неприязни к тому, что начальство, как мужчины любят красивых женщин, выбирает денщиков по внешности и обращается с ними как с игрушками. Быть игрушкой — на это он не согласен!

— Свиней, кур — разве не мы реквизируем? И забиваем, и готовим… А все вкусное забирают важные господа, — повторил он. — Как же называется наша-то работа?!

— Эй, хватит болтать, пойдем. Что толку роптать, — сказал Абэ. — Все уже вооружаются.

У Абэ было мрачное, угрюмое лицо. Он всем сердцем хотел поскорее вернуться в роту и готовиться. Но ему неловко было уходить одному, оставляя остальных, и он медлил.

— Опять убивать друг друга… Не хочется.

Рядом Кимура вполголоса шептался с Асадой. Они сидели друг напротив друга, оседлав скамью. Кимура слабо, беззвучно кашлянул.

— Говорят, у русских солдат нет желания воевать, — сказал Асада.

— Да? Это хорошо.

— Но ведь войну начинают не по желанию рядовых.

— Значит, командование все же намерено воевать до конца?

— Говорят, из метрополии этого ждут.

— Не хочется… Специально посылать людей в холодные края убивать друг друга!

Кимура поминутно прерывал разговор кашлем. У него скапливалась мокрота, и, если он не откашливался, голос пропадал.

До приезда в Сибирь с легкими у него было всё в порядке. Дыхание в верхушках легких было чистым, без единого хрипа. Но после зимы, проведенной в снегах, и лета, когда высохший на дорогах конский навоз превращается в пыль и носится в воздухе, — дыша всем этим, он незаметно похудел и начал кашлять. Климат плохой. За это время, примерно за полтора года, он видел, как убили нескольких русских, а потом и некоторых его товарищей-новобранцев тоже. Он и сам лишил жизни человека. То был бледный юноша с лицом, искривившимся, словно он вот-вот заплачет. Рыжеватая бородка только начинала пробиваться. Глядя на этого мужчину, лежавшего перед ним, он впервые осознал, что не испытывает к нему ни ненависти, ни злобы. Это казалось ему странным. И он почувствовал, что делает это против своей воли, побуждаемый кем-то свыше.

Ёсихара, говоривший хриплым, далеко слышным голосом, обернулся к Кимуре:

— У тебя же хороший предлог. Скажись больным, пройди осмотр. Тогда сегодня можно и не идти.

— Пока не начнешь кровь отхаркивать — и смотреть не станут.

— Да что ты! Скажи, что от температуры все тело ломит, работать не можешь.

— Скажут, симулянт, только ругаться будет фельдшер, — кашлянул Кимура. — — Фельдшер не лечит больных, а только и делает, что ругается на нас, в Сибири-то.

Ёсихара уставился на него с видом полной безнадежности.

— Эй, пойдем уже, — сказал Абэ.

Из казармы доносились напряженные, торопливые окрики, звуки приготовлений, ругань.

— Эй, пойдем уже, — повторил Абэ. — Все равно идти придется.

Воздух дрогнул. И запах жира, горелого хлеба, протухших солений с новой силой ударил в ноздри.

— Два раза меня осматривали, — сказал Кимура и закашлялся. — Оба раза давали неделю отдыха от учений, а потом сразу снова в строй.

— Может, попросить осмотреть повнимательнее?

— Как ни проси — бесполезно.

И снова закашлялся.

— Эй! Что вы тут делаете?! — рявкнул фельдфебель с порога. — Неужели не знаете, что приказ вышел?! Быстро по местам, приготовиться!

— Ну вот, урод приплелся.

IV

Несколько десятков саней с солдатами мчались по снежной равнине. Колокольчики с лошадиных спин были сняты.

Снег лежал глубокий. И равнина простиралась без конца и края.

Лишь скрип полозьев да стук копыт по мерзлому снегу нарушали тишину. Но и эти звуки, будто поглощенные безмолвием равнины, тут же куда-то исчезали.

В санях, которыми правил сын Петра, Иван Петрович, сидели командир батальона и адъютант. Кнут со свистом рассекал воздух, хлестая по лошадиным крупам. Лошадь, обутая в подкованные для льда шипами копыта, ступала по мерзлому снегу.

Командир батальона рассчитывал в уме, сколько у него в кармане жалованья. Он получил его только вчера.

Иван, чтобы догнать ушедшую вперед роту, беспрестанно подергивал вожжи и хлестал кнутом. Сани, оставляя на снегу две параллельные борозды от полозьев, мчались словно ветер. За Иваном следовали еще двое саней. В них тоже сидели офицеры. Когда местность понижалась, сани с грохотом проваливались в яму. И тут же лошади вытаскивали их на ровное место. Одни сани проваливались — и следующие за ними тоже, грохоча, проваливались и вытягивались. Металлические скобы на полозьях пронзительно скрипели.

— Лу, лулу…

Иван что-то крикнул сзади идущему извозчику.

Командир батальона был мужчина дородный, с кровью, что, казалось, плещет через край. Кровь, созданная из ветчины и бекона.

— Так, из трехсот иен… — он сожалел, что почти всю сумму, которую отсылал ежемесячно на родину, он вчера вечером, сразу после получения, отдал дочери бывшего полковника Цуара. Если бы знал, что сегодня выступят в поход, не стал бы отдавать. На эти деньги жена, старая мать и двое детей могли бы прожить целый месяц! Однако он забыл, что, очарованный красотой и томностью дочери полковника, был готов отдать и оставшиеся в кармане купюры потом, при случае.

— Майор Тикамацу!

Командир батальона продолжал свои подсчеты. Крик сзади не достиг его ушей. Какой же он дурак сделал! Сколько там вообще осталось в кармане!

— Майор Тикамацу!

— Господин командир батальона, вас вызывает подполковник, — сказал адъютант.

В ушах звенело от ветра. Иван Петрович сбавил ход. Его усы и брови были покрыты инеем, словно сахарной пудрой.

— Майор Тикамацу! Что это там кучкуется у подножья горы слева?

— …?

Для командира батальона это было столь неожиданно, что он ничего не разглядел.

— Не враг ли это, что столпился у подножья левой горы?

— Так точно.

Адъютант достал бинокль.

— …Враг, господин майор. Черт возьми, они идут, подставляя нам животы, прямо перед фронтом! — воскликнул адъютант, почти в отчаянии.

— Остановить роту и дать команду на смену направления?

Но в тот же миг взметнулся дымок. И прозвучал близкий выстрел.

— Э-эй, э-эй!

Майор Тикамацу окликнул ушедшую вперед роту слабым, умоляющим голосом, непохожим на командирский, словно больной зовет сиделку.

Похоже, и в роте заметили русских слева почти одновременно с ними. Когда командир батальона крикнул вперед, солдаты уже спрыгивали с саней на снег.

V

Бой длился около часа.

— Японцы — точно бешеные псы. Кусаются, куда ни попадя, — сказал Петя.

— Все еще палят, бах-бах!

Русские потеряли желание воевать. Они, опустив ружья, бежали в сторону, где не было опасности.

Пули с шипением неотступно преследовали их, летя вперед.

— Устали.

— Нельзя ли предложить перемирие?

— Попробуй только — тут же всех перебьют!

— Бежим! Бежим!

Старик Федор Липецкий бежал с двумя детьми. Старшему было двенадцать. Младшему — девять. Младший устал и волочил ноги, так что валенки вот-вот слетят в снег. Отец с сыновьями все больше отставали.

— Папа, есть хочется… Хлеба.

— Зачем ты такого маленького по снегу повел? — спросил тот, кто обгонял их сзади.

— Да некому за ним присмотреть-то.

Липецкий скорбно скривил лицо.

— А жена?

— Пять лет как померла. Был шурин, да и того в прошлом году не стало. Оттого, что есть нечего!

Он порылся на дне мешка и достал сыну ломоть черного хлеба.

Младший протянул неповоротливую руку в тесной варежке, чтобы взять его. И в этот момент Липецкий что-то простонал и упал на снег, все еще держа хлеб.

— Папа!

— Попало ему! — сказал пробегавший мимо.

— Папа!

Двенадцатилетний старший брат пытался поднять за шею своего крепкого, крестьянского сложения отца.

— Папа!

Прилетела еще пуля.

Попала в младшего. Кровь хлынула на белый снег.

VI

Вскоре к месту, где лежали отец с сыном, подошли японские солдаты.

— До каких пор, говорят, гнаться надо?

— Жрать хочется.

— Эй, давайте отдохнем.

Они тоже пресытились войной. Даже если победят — им от этого ничего не будет. Да и война выматывает силы и дух с быстротой экспресса.

Кимура, у которого болели легкие, кашлял и, задыхаясь, тащил за собой ружье.

Снег, твердый лишь сверху, под тяжестью людей проваливался, и сапоги глубоко вязли. Каждый шаг — и вот-вот сапог останется в снегу.

— А-ах, устал.

Кимура откашлял мокроту с кровью.

— Тебе бы назад вернуться.

— Устал так, что двигаться не могу.

— На санях бы вернулся, — сказал Ёсихара.

— И верно. Разве есть закон, чтобы больных на убийство посылать? — раздалось два-три голоса одновременно.

— Ой, да это, может, я убил, — Асада вздрогнул, глядя на лежащего Липецкого. — Я тогда спустил два-три раза.

Отец с сыном лежали на снегу в одном направлении, на расстоянии сяку (японская мера длины, около 30,3 см) друг от друга. В руке у старика валялся маленький кусок черного хлеба — будто его убили как раз когда он собрался есть.

Сын, ткнув левую руку в снег, лежал ничком. Окружающий снег был залит кровью, маленькие валенки порваны. Вид его был до жалости трогателен. Маленькие белые губы, прижатые к снегу, словно хотели что-то крикнуть им.