Индивидуальные отношения. Теория и практика эмпатии

Методологическая проблема

Очевидно, что психотерапевт должен пользоваться в своей работе некой структурированной системой знаний о человеке. Однако здесь возникают серьезные трудности, поскольку системы знаний, которыми располагает психологическая наука, к сожалению, не приспособлены для решения конкретных психотерапевтических задач. Все они закрыто-системны, то есть представляют собой определенный «тематический» набор знаний, которые заботливо уложены тем или иным ученым в прокрустово ложе какой-то частной, «локальной» психологической теории. Иными словами, не существует такой психологической теории, которая бы «охватывала» человека в его целостности, целиком. Любая такая теория, как бы хороша она ни была и, возможно, даже удобна для каких-то прагматических целей, она всегда отражает только какую-то часть психического. Тогда как люди, естественно, живут не частями, а всем своим существом одновременно, и, причем, непротиворечиво.

Эта методологическая проблема лежит, разумеется, на поверхности, но относится к числу тех «очевидностей», которые привычно игнорируются, не замечаются, а то и вовсе обходятся научной общественностью стороной. Впрочем, этому есть, как минимум, два вполне понятных и оправдывающих нас объяснения. Во-первых, зачем акцентировать внимание на проблеме, если ты все равно не можешь ее решить? Во-вторых, по большому счету и не психологам ее решать, поскольку речь идет о методологической слабости науки как таковой, а вовсе не о том, что психология плоха. Так или иначе, но попытки составить целостную, единую и непротиворечивую систему знаний о человеке, несмотря на отсутствие необходимой для этого методологии, не прекращаются. Традиционная академическая наука идет путем механического складывания отдельных знаний и открытий одно к другому – «фигура» человека не высекается целиком из камня, но составляется из отдельных частей, что, как известно, не сулит этой конструкции искомой прочности.

К сожалению, пока наука как таковая не располагает таким методологическим инструментарием, который бы позволил нам обращаться с открытыми системами (к числу которых, безусловно, относится и психика человека), не «убивая» в них «живое», то есть – не расчленяя, не дробя, не растаскивая по кускам то, что мы призваны изучать. «Вскрытие», как говорят, конечно, «покажет», но это не тот метод, которым можно изучать жизнь и функцию. Если нас интересует жизнь и функция, «анатомический препарат» (а традиционный анализ неизбежно превращает любой «живой» психический феномен именно в такого рода «мертвый» предмет) вряд ли будет нам интересен, тут нужны другие методы исследования.

Так или иначе, но создание методологического инструментария, который бы позволил исследователям от психологии бороться за достоверность, а главное – практическую состоятельность своих знаний, лежит на совести философов, собственно методологов, но не психологов-теоретиков или психотерапевтов-практиков. Однако, работы в этом направлении не ведутся. Философия давно отказалась от своей роли сопроводительницы научного знания, замкнувшись сама на себе, так что рассчитывать на помощь с этой стороны не приходится. Предложенный нами метод – новая методология, или методология открытых систем, или психософия, – как кажется, способен решить эту задачу1 [2], создать открытую систему знаний о психике (психологии) человека. Он предлагает исследовать психологический опыт «психософическим методом», структурировать результаты этого исследования, основываясь на «теории принципа» (то есть создать систему, которая позволит структурировать знания о психологии человека на несодержательных основах), и только затем насытить этот несодержательный остов конкретным содержанием. Выстроенная таким образом открытая система позволяет сохранить в изучаемом предмете «живое», видеть в нем не застывший объект, но движение этого объекта.

Вместе с тем, нельзя сказать, что данное решение является идеальным. Мы, в любом случае, не гарантированы от ошибок, сшибок и парадоксов, которые неизбежно возникают между содержательными элементами системы. В данном случае, они не могут стать «роковыми», оказаться разрушительными для системы в целом, поскольку все-таки основной каркас, остов системы, благодаря «теории принципа» обустроен несодержательными понятиями, конфликт между которыми невозможен. Но «поверхностные» противоречия неизбежны и обусловлены, прежде всего, собственной игрой языка, пространством языковых игр. Кроме того, необходимо помнить, что, на какие бы ухищрения мы ни пошли, рамки содержательности заслоняют от нас эйдосы (сущности). И тут обнаруживает себя следующая проблема… Мы не можем забывать, что пространство нашей – психотерапевтической – работы отнюдь не так однородно, как бы нам того хотелось. Работа психотерапевта с неврозами, в области пограничной психиатрии, непосредственно смыкается с его же работой как человека с другим человеком. С одной стороны, когда речь идет о психотерапевтическом лечении, он, конечно, выступает в качестве некого внешнего фактора, оказывающего воздействие на психический аппарат, страдающий тем или иным расстройством. Но, с другой стороны, он при этом не перестает быть человеком, который входит в сущностный контакт, в сущностное отношение с тем человеком, психический аппарат которого «представлен» ему «на терапию».

Добиться комплиментарности между содержательной и несодержательной сферами крайне затруднительно, если вообще возможно. В этих случаях технология новой методологии предлагает следующий ход. Определяются вектора – аспекты психической активности человека, которые «покрывают» или, если угодно, расчерчивают все его поведение. Каждый из этих векторов рассматривается как уровневая система, которая позволяет исследовать содержательные и несодержательные аспекты. Внутри же содержания по каждому из векторов также определяются соответствующие сферы, которые позволяют формировать непротиворечивое общее представление о данном содержательном анклаве. В целом, выходит весьма замысловатая конструкция, но освоение всех ее звеньев весьма и весьма продуктивно.

В настоящей работе будут схематично представлены только некоторые части «открытой системы психологии», необходимые для более полного понимания одного из векторов этой системы, а именно – вектора личности, о котором более подробно мы рассказываем в книге «Развитие личности»2. Конечно, материал теории намечен только пунктиром и с той лишь целью, чтобы создать у читателя некое представление о том, что имеется в виду, когда речь идет об открытой системе психологии. Цель данного раздела – лишь ознакомление с полем психологического знания, даже лишь частью этого поля.

Органопсихический вектор

Первый вектор открытой системы человека представляет собой, в определенном смысле, аналог психической организации животного, но именно специфично человеческий аналог. Вне зависимости от внешних условий (наличие или отсутствие социальных отношений, языковой среды, специфической трудовой деятельности и проч. и проч.) человек рождается человеком и будет им, но в большей степени «человечность» проявляется в фило– и особенно в онтогенезе за счет или в системе с двумя другими подсистемами – личностной и гносеологической. При ближайшем рассмотрении этот первый вектор физиологичен по своей сути, именно поэтому данный аспект психического можно условно назвать «органопсихикой». И можно также сказать, что этот аспект психического есть производная психофизиологической структуры нервной системы человека и среды его обитания.

Содержательное отношение органопсихики человека и мира – есть отношение, условно говоря, информационного характера. Здесь мы прослеживаем этапы трансформации органопсихикой той информации внешнего мира, которая принимается и преобразуется ею, претерпевая своеобразные уровневые переходы. Мы исходим здесь из того, что познание – это, так или иначе, целостная система взаимодействия нас с миром, а следовательно, правомерно говорить о познающем центре в нас и обо всем прочем, что является «внешним» относительно этого нашего центра в нас. Понятно, что «внешним», в таком случае, мы считаем не только то, что происходит вне нашего тела, но и в нем, с ним. То есть, это не только наблюдаемые нами события окружающего нас мира, например, закат солнца или автомобильная катастрофа, но и то, что происходит в нашем теле, и даже то, что происходит в самой нашей психике, – тут и проявления диспепсии (желудочные боли, изжога и т. п.), и переживаемые нами чувства, абстрактный анализ, на который мы способны, и т. д.

Уровневый переход этой «внешней» информации в органопсихике является этапным процессом, сотканным из ее (органопсихики) возможностей и тенденций. Устройство этой системы представляется этапным в том плане, что каждый из процессов имеет свое место в иерархии, которая построена согласно первичности, вторичности и т. д. (но никак не значимости) этих процессов относительно друг друга. То есть информация, вступившая во взаимодействие с человеком, на каждом из этих этапов даст конкретный целостный вещественный результат (например, ощущение) случившихся отношений, но в дальнейшем путь этой информации по органопсихике продолжится (правда, правильнее было бы говорить, что с этого момента начинается новый путь – путь, в нашем примере, данного конкретного ощущения): она (уже видоизмененная) вступает во взаимодействие с новыми (другими) возможностями и тенденциями органопсихики, которые проявляются, являя на свет новые этапные процессы.

Оговоримся сразу, что этот процесс единонаправлен, то есть вступившая в отношения с органопсихикой человека информация, преломленная в ряду этапных психических процессов, не может быть, подобно обратной перемотке кинопленки, возвращена в мир (внешний по отношению к нашему познающему центру) в своем первоначальном виде. И точно так же, если информация совершила этапный переход на уровне самих органо-психических процессов (например, из аффекта в чувство), она не может сделать «шаг назад», снова стать тем, чем была до этого этапного процесса (то есть, другими словами, из аффекта можно «получить» чувство, а из чувства аффект – нельзя).

Теперь коротко об этих уровнях и этапах, об этой своеобразной одиссеи внешнего импульса по пространству психического.

Все, что дано нам в качестве результата отношения нашего познающего центра и внешнего по отношению к нему миру (информация), – дано в ощущении. Другими словами, все, что стало объектом нашего познания (в самом широком смысле этого слова), может войти в нас лишь через ворота ощущения. Ощущение, которое является результатом взаимодействия «познающего» и «внешнего», несет в себе как свойства собственно ощущаемого объекта, так и особенности восприятия, обусловленные характеристиками воспринимающего аппарата. Это первый этапный органопсихический процесс.

Взаимодействуя с ощущением («усвояемой», «удобоваримой» для «познающего» информации), органопсихика производит некую первичную оценку этой информации, это второй этапный органопсихический процесс. Возможности и тенденции органопсихики, явленные нам на этом уровне, в процессе познавания могут быть овеществлены нами в виде некой шкалы, причем сугубо индивидуальной для каждого из нас. Согласно тому, каким образом нанесены на нее метки «качественности» ощущения, будет происходить и первичная оценка данного конкретного ощущения, что следует именовать «валентностью» ощущения или первичной («+/-») оценкой.

Валентность (первичная оценка) – это то качественное значение, которое индивидуальная органопсихика присваивает ощущению в соответствии с индивидуальной валентностной шкалой. Нам не нужно научаться чувствовать боль, столкнись мы с этим ощущением в первый или в какой угодно другой раз, мы сразу же и однозначно валентностно оценим это ощущение как отрицательное. Но раз так, то что же заставляет нас говорить об индивидуальности этого оценивающего аппарата? Во-первых, разница в количественной оценке (так одно и то же болевое воздействие один оценит в «-1 балл» валентности, а другой в «-2 балла»). Во-вторых, возможно и качественное отличие в этой оценке, ведь есть индивиды, которые воспринимают одно болевое воздействие как привлекательное – со знаком «+», а какое-то другое как отрицательное – со знаком «-». Можно также сказать, что валентность – это некий первичный аффект, который в отличие от эмоции (см. ниже) пассивен в отношении «внешнего».

Именно тут с помощью валентности закладывается основа оценки «мне хорошо» и «мне плохо» – оценки весьма примитивной, в сравнении со всем многообразием возможных человеческих оценок, но очень важной. В зависимости от того, каким светом будет окрашено ощущение, определяется и все последующее действо. То ли эта оценка создаст умиротворенное состояние пассивной (изардовской) радости, то ли горя, как ответ на отрицательную валентность. Характер протекания всех последующих процессов определится здесь («как вы лодку назовете, так она и поплывет»). Так рождаются два фундаментальных «паттерна» – «хорошо» и «плохо», можно сказать, что валентность (первичный аффект) определяет направление, закрепляет его и делает явным для обладателя этих паттернов, для «меня».

После того, как ощущение приобрело свою валентность, информация, в нем заключенная, вновь вступает во взаимодействие с органопсихикой индивида, и реализуются новые возможности и тенденции последней. Теперь происходит создание образа – это третий этапный органопсихический процесс. Понятие «образа», впрочем, достаточно широкое; здесь под «образом» необходимо понимать, в первую очередь, гештальтирование, осуществляемое восприятием как таковым. Вместе с тем, образ – это далеко не то, что мы видим, слышим, осязаем и т. п. Образ – это то, что наша психика формирует на основе своего прежнего опыта. Вне зависимости от того, чувствуем ли мы, например, запах видимого нами объекта или нет, органопсихика «достраивает» в этом образе «недостающий» запах и даже способна сказать, насколько он силен. Она развернет видимое на плоскости изображение в трехмерном пространстве и во времени, поскольку образ для психики – это реальность, а последняя для нее – это обратная сторона способа существования (к которому относятся время, пространство, модальность и интенсивность). Так что, образ – это не только гештальт «объективной» фигуры и «объективного» фона, но и «субъективного» фона, а то и «субъективной» фигуры.

Фактически здесь, на этом уровне трансформации внешней информации, зарождается сознание, и мы переходим к четвертому этапному органопсихическому процессу, к тому, что рождается на стыке образа, а также новых (других, «следующих») возможностей и тенденций органопсихики, к вторичной, можно сказать – более детальной оценке. Если при валентностной (первичной оценке) в большей степени проявлялись модальность и интенсивность, то здесь оценка включает в себя и пространственное соотношение, и соотношение времени (прошлого, настоящего и будущего). Все это теперь организует оценку, которую мы назвали вторичной. Определение, выделение этого этапа позволяет нам понять, почему такие, казалось бы, весьма глубокие органопсихические процессы, как аффекты, переживаются людьми в ситуациях, когда для них нет реальной причины. Образ воспринимаемого объекта уже несет в себе некий конденсат всего содержательного наполнения психической сферы человека, и именно в таком – ассоциированном – виде он подвергается вторичной оценке и актуализирует «эмоцию». В этом случае собственно внешняя, «сторонняя» причина, действительно, не всегда обязательна.

Эмоции – это феномен пятого этапного органопсихического процесса, который представляет собой реакцию «меня» на «не-меня». Где «не-меня» – это вторично оцененный образ, развернутый в пространстве (его пространственных отношениях с «меня»), времени (сличенный с прошлым и развернутый в представлениях о будущем), модальности (всевозможных качествах и способах) и интенсивности (чрезвычайно динамичной внутри образов).

Только эмоция, из числа всех перечисленных выше феноменов, определенно тяготеет «во-вне» и, следовательно, доступна «рефлексии», и она – рефлексия – является результатом преломления эмоции и на следующем уровне органопсихики (шестой этапный органопсихический процесс). После появления рефлексии оценка оказывается не просто «оценкой для себя» или «оценкой для оценки», как это фактически было прежде, она становится «оценкой для взвешивания», «оценкой для выбора», мы уже в большей или меньшей степени способны контролировать внешнее проявление эмоций.

Очевидно, что содержание рефлексии актуализирует новые возможности и тенденции, заключенные в органопсихике. Взаимодействие последней и рефлексии рождает новое – значение, а как процесс – понимание (первичное понимание), это седьмой (вторичный по отношению к эмоции) этапный органопсихический процесс. Рождается «отношение к эмоции», то есть то, как мы сами «оцениваем» в ощущении наше переживание. Здесь опять работает весь наш опыт, который, в соответствии со своими императивами, вновь видоизменяет реальность. Понятно, что такая экспансия «познающего», осуществляемая им на воспринятое «внешнее», практически ничего не оставляет от того, что было в первичной «информации» и далее в ощущении.

Значение (как отношение к эмоции, вызванной определенным отношением с «внешним») во взаимодействии с возможностями и тенденциями органопсихики (прежде всего, с понятийным аппаратом) рождает чувство – это восьмой этапный органопсихический процесс. Именно благодаря такому «высокому» положению чувства в иерархии этапных органопсихических процессов этот термин так часто используется с приставкой «высшие» чувства. Учитывая же то, что образованы они сложными, неповторимыми переплетениями компонентов индивидуального опыта каждого из нас, а также индивидуальной понятийной структурой человека, говорить о чувствах можно бесконечно, но так никогда и не договориться.

Гносеологический вектор

Второй вектор «открытой системы психологии» человека – гносеологический. При внешней схожести с органопсихическим вектором, гносеологический отличается от него сущностно. Органопсихический вектор можно назвать еще и вектором «реактивности», поскольку он дает нам представление о том, как видоизменяется информация, попавшая на воспринимающую поверхность психического, как она «приготавливается» психикой, как психика играется с нею, сдабривая ее раз за разом самой собой и параллельно строя из получающейся массы саму себя. В результате мы имеем три уровня – уровень ощущения, уровень эмоции, уровень чувства. Одно и то же явление, проходя через эти уровни, усложняется, видоизменяется и принимает специфическое для данного человека «звучание».

Гносеологический вектор говорит нам совсем о другом. Он говорит нам о своего рода «статусе» информации, о нашем отношении к ней, а еще точнее, о том, в какого рода отношении с ней – с информацией – мы, в принципе, можем состоять. Мы можем ее просто воспринимать – уровень «субъекта». Мы можем включать ее в систему причинно-следственных связей, то есть определять ее место в системе нашего мировосприятия. Это уровень «субсубъекта». Но можем и присваивать ее, распоряжаться ею, занять в отношении нее «распорядительную» функцию. Это уровень «трисубъекта».

В своей гносеологической части психософия (новая методология) рассматривает те уровневые переходы, которые осуществляет само по себе познание (как феномен) в процессе своей эволюции. Причем, сразу следует оговориться, что «эволюционный» подход важен здесь не с теоретических, но и из сугубо прагматических соображений, поскольку все эти этапы развития познания как феномена в «сжатом» виде присутствуют в каждом отдельном познавательном акте каждого конкретного человека. Точно так же, как в процессе своего эмбрионогенеза человек проходит все стадии своего филогенетического развития, так в познавательной практике каждый акт нашего познания проходит в таком «сжатом» виде всю цепочку последовательностей «гносеологической эволюции».

Элементарная форма познавательного процесса свойственна «субъектам», которые в терминологической системе психософии мало чем отличаются от «объектов». В данном случае речь идет просто о неких двух элементах, вступивших в информационное отношение, обменявшихся некой информацией друг с другом. «Субъект» здесь отличается от объекта только тем, что его мы рассматриваем как реципиента (получателя) информации. Вполне возможно, что тот элемент, который наречен нами «объектом», тоже получил информацию о нашем «субъекте», и, «встань мы на его место», он тоже представился бы нам «субъектом». В любом случае, на этом гносеологическом уровне мы говорим об элементарном обмене информации, фиксирующем присутствие объекта в поле восприятия субъекта.

Следующий гносеологический уровень предполагает не простую констатацию факта присутствия объекта в поле восприятия субъекта, но и установление некой связи в этом поле между несколькими объектами. То есть, это уже познавательный аспект с формированием некоего заключения, это не просто факт передачи информации, но еще и внутренняя ее переработка с формированием причинно-следственных закономерностей. Системы, способные к этому, названы нами субсубъектами, поскольку здесь фактически наблюдается самополагание субъекта познания на самого себя. Такой познающий (субсубъект) формирует знание и причинно-следственные закономерности.

Но гносеологическая система человека устроена еще сложнее, он способен занимать активную позицию в отношении информации. Он не удовлетворяется одним только самополаганием на самого себя, он отрывает информацию от реальности и оперирует ею в сфере абстракции. Его «лингвистическая» социальность предполагает не простое обладание информацией, но возможностями и даже потребностью передавать имеющееся у него знание сородичу. Это трансформирует систему «стимул-решение-реакция» в систему «стимул-решение-реакция-трансляция», он транслирует свои решения другим людям, описывает свои реакции, имеет в отношении их определенную позицию. И если у животных некое подобие таких реакций детерминировано безусловно-рефлекторными механизмами, то у человека этот феномен связан с необходимостью социального взаимодействия и, в каком-то смысле, является требованием самой языковой (лингвистической) природы нашего сознания.

Онтологический вектор

Третий вектор «открытой системы человека» – онтологический. Он также представлен тремя уровнями (или «контурами»): бытие, реальность, индивидуальная реальность. «Бытие» психософия определяет как результат отношения человека с Сущим. Здесь речь идет о том, что человек, как и любая другая «вещь», проявляется лишь в отношении с другими вещами. Эти отношения в каком-то смысле создают «место» существования «вещи», по сути дела превращают ее из изначальной потенции в данность. Вот эта «данность» вещей и составляет собой бытие, а «вещи», принадлежащие бытию, таким образом, лишены спецификации. Свое «лицо» они обретают на следующем онтологическом уровне, а здесь они просто обретают свое существование.