Фавориты Екатерины Великой

Реальные Орловы по моде того времени считали своего родоначальника выезжим немцем «Пруския земли», однако на деле являлись представителями хотя и незнатного, но всё же «честного» рода, известного с XV века, постепенно возвышавшегося за боевые заслуги. Бежецкие городовые дети боярские Владимир Орлов и его сыновья служили первым царям из династии Романовых «с саблею да парой пистолей». Иван Владимирович стал было выборным дворянином, выходил в поход с двумя боевыми холопами и сложил голову в 1659 году в битве с украинскими казаками и татарами под Конотопом. Его сын Иван уже состоял в жильцах государева двора, воевал с турками и закончил жизнь в 1693 году московским стряпчим[27].

Триггером карьеры Орловых, как и многих других дворянских фамилий, было петровское царствование с его войнами и преобразованиями. Все дети Ивана Ивановича вышли в люди и стали штаб-офицерами: Игнатий – майором, Никита – подполковником, Михаил – коллежским советником[28]. Старший же, Григорий (1672–1746), отец будущего фаворита, воевал с татарами на Днепре, прошёл всю Северную войну, во время которой отличился при Полтаве и в сражении при Гангуте «на море при взятии фрегата и галер». Затем были тяжёлый Прутский поход и бои в Померании. Григорий Иванович стал полковником личного полка А. Д. Меншикова – Ингерманландского, но в 1724 году вместе с братом Михаилом попал под суд по обвинению в скупке предназначенного для солдат хлеба, был разжалован и сослан на каторгу в Рогервик. Только после смерти первого российского императора «вины» с Орлова сняли и чин вернули.

В 1726 году 53-летний полковник венчался вторым браком с шестнадцатилетней Ириной Ивановной Зиновьевой, с которой народил славных сыновей. Он ещё успел послужить в Низовом корпусе в «новоприсоединённых» после Персидского похода Петра I провинциях Ирана, затем заготавливал мундиры для армейских полков, описывал конфискованные пожитки кабинет-министра А. П. Волынского, хоронил государыню Анну Иоанновну. Просился в отставку, но отпущен не был и при Елизавете Петровне стал действительным статским советником и новгородским вице-губернатором.

Дети Григория Ивановича уже относились к новому поколению елизаветинских дворян, которые отчасти усвоили европейские моды и нравы, но ещё не слишком тянулись к просвещению и изящным искусствам; основным делом в их жизни оставалась военная служба, а развлечениями – охота и весёлая гульба.

Собиратель сплетен о происходившем при дворе Екатерины II секретарь саксонского посольства Георг Гельбиг указывал, что трое старших братьев Орловых, в их числе второй по возрасту Григорий, «вступили в шляхетский кадетский корпус, где получили очень хорошее военное образование и особенно изучили главнейшие иностранные языки, немецкий и французский. Из корпуса Григорий вышел в гвардейский пехотный полк»[29]. На деле же он, в отличие от младших братьев Фёдора и рано умершего Михаила и кузена Григория Никитича (1728–1803), сделавшего позднее отличную карьеру при дворе, в Сухопутном шляхетском кадетском корпусе никогда не учился[30].

В литературе встречаются утверждения, что Орловы служили в Преображенском полку[31]. Братья действительно вступили в ряды гвардии в 1749 году, но в её старейшем полку состоял только старший, Иван; к 1756 году он дослужился до сержанта, но уже в 1761-м считался «в отпуску». Григорий же с младшим братом Алексеем с 1749 года числились сверхкомплектными «без оклада» (то есть без жалованья) рядовыми гренадерской роты не в Преображенском, а в Семёновском полку и в 1756 году также стали сержантами. Братья могли себе позволить столичую службу, поскольку за ними числились 2020 душ[32]. Так что старшим Орловым не суждено было овладеть ни военной теорией, ни иностранными языками. Как и у многих других дворянских недорослей той поры, их образование ограничилось караулами, учениями, парадами, торжественными церемониями во дворце. Свободное время молодые люди посвящали «веселию и роскошеству» и карточной игре…

Братьев ожидала обычная карьера гвардейцев, не замеченных при дворе и не имевших влиятельных родственников: получение первых офицерских чинов, перевод капитанами в армию и в лучшем случае выход в отставку полковниками. Но началась Семилетняя война, и оба поспешили в действующую армию – в созданный по инициативе влиятельного вельможи П. И. Шувалова Обсервационный корпус. Спешно набранные полки оказались не самыми стойкими и дисциплинированными, что не помешало молодому поручику Григорию Орлову отличиться в бою. В кровопролитном сражении при Цорндорфе 14 августа 1758 года он, трижды раненный, остался в строю. В этой схватке в плен к русским попал флигель-адъютант прусского короля Фридриха II граф Шверин, и Орлов с двоюродным братом Степаном Зиновьевым были назначены сопровождать знатного пленника в Петербург.

В Кёнигсберге, находившемся в тылу российских войск, с Григорием свёл знакомство такой же молодой армейский подпоручик Андрей Болотов. Он вспоминал, что Григорий с братом были «первые и наилучшие танцовщики на балах и как красотою своею, так щегольством и хорошим поведением своим привлекали на себя всех зрение»: «Ласковое и в особливости приятное обхождение их приобрело им от всех нас искреннее почтение и любовь; но никто тем так не отличался, как помянутый господин Орлов. Он и тогда имел во всём характере своём столь много хорошего и привлекательного, что нельзя было его никому не любить».

Высокий, широкоплечий и с «прекрасной талиею», Орлов был настоящей душой празднеств в доме генерал-губернатора. Болотов восхищался не только его красотой, но и выдумкой: на одном из маскарадов Григорий и Степан изображали «арапских» невольников в платье «чёрного бархата, опоясано розовыми тафтяными поясами; чалма украшена бусами и прочими украшениями, и оба они, будучи одеты одинаково, скованы были цепьми, сделанными из жести». В другой раз Орлов предстал «в платье древних римских сенаторов». «…мы, – вспоминал Болотов, – любуясь, ему несколько раз говорили: “Только бы быть тебе, братец, большим боярином и господином; никакое платье так к тебе не пристало, как сие”. Таким образом говорили мы ему, не зная, что с ним и действительно сие случится и что мы сие ему власно как предсказывали»[33].

Весной 1759 года Григорий оказался в Петербурге, где продолжил вести рассеянную жизнь. Красавец оказался дерзким – состоя адъютантом генерал-фельдцейхмейстера П. И. Шувалова, соблазнил его любовницу, известную легкостью поведения княгиню Елену Куракину. Пикантная история, как граф Шувалов случайно застигнул их врасплох, наделала шуму в Петербурге, а лихой адъютант вылетел в обычные армейские капитаны. Считается, что именно тогда на него обратила внимание великая княгиня Екатерина Алексеевна – нелюбимая жена наследника престола Петра Фёдоровича, последний возлюбленный которой, молодой саксонский посланник Станислав Понятовский, недавно отбыл в Польшу.

Обстоятельства их первой встречи до нас не дошли, а потому придётся довольствоваться романтическим рассказом Гельбига:

«Екатерина после одной из неприятнейших сцен, которые она имела иногда с императрицей или с своим супругом, открыла, чтоб освежиться, окно, и ея взгляд упал на Орлова. Это мгновение решило всё. Взгляд красивого юноши был электрическим током, одушевившим Екатерину. Одна мысль о нём заполняла в ея сердце ту пустоту, которая образовалась вследствие отъезда графа Понятовского из Петербурга. С тех пор многое производило на неё впечатление, но лишь мимолётное. Григорий Орлов, вполне сознававший свою красоту и поэтому уверенный, так сказать, в своём успехе, очень скоро и не без удовольствия заметил как знаток, какое сильное впечатление произвёл он на великую княгиню. Так зародилась между Екатериной и Орловым интрига, шедшая обычным ходом. Ночныя потёмки прикрывали в комнатах Григория запретные свидания, остававшиеся тайною для дневного света. Последствия этого стали заметны ещё при жизни Елизаветы Петровны и вынудили великую княгиню притворяться, что у неё болит нога, и под таким предлогом показываться императрице не иначе как сидя»[34].

Сама же Екатерина 12 лет спустя в «Чистосердечном признании» Потёмкину многозначительно объяснила свою прежнюю любовь «старательствами кн[язя] Гр[игория] Гр[игорьевича], которого паки добрые люди заставили приметить»[35]. Остаётся только гадать, какие «добрые люди» и с какой целью смогли заставить великую княгиню избрать себе любовника – или же влюблённая в Потёмкина Екатерина старалась представить дело таким образом, будто она-то не очень хотела оказаться в объятиях его предшественника, но мужчины такие коварные…

Единственным подтверждённым событием этой истории стало рождение 11 апреля 1762 года Екатериной, уже ставшей к тому времени императрицей, незаконного сына Алексея Бобринского. Младенец, появившийся на свет во дворце в результате тайных родов, был отдан на воспитание в семью камердинера Василия Шкурина, затем попал в дом другого доверенного лица Екатерины И. И. Бецкого, а оттуда для завершения образования в Сухопутный шляхетский кадетский корпус. По выходе из корпуса он был произведён в поручики Конной гвардии и отбыл за границу, где вёл разгульную жизнь и наделал долгов; после возвращения отправлен матерью в Эстляндию, в Ревеле женился на баронессе Анне Унгерн-Штернберг и жил в имении Обер-Пален под Дерптом. При императоре Павле Бобринский стал генералом, графом и владельцем столичного дома Григория Орлова, но нигде и ничем себя не проявил. «Реабилитировались» его потомки: сын Алексей стал крупным сахарозаводчиком; внук Александр – столичным губернатором и ученым-генеалогом; другой, Алексей – министром путей сообщений; правнук Алексей Александрович – известным археологом.

А вот относительно предполагаемых дочерей Орлова ясности нет, когда они были рождены и являлась ли их матерью Екатерина. Таковыми считаются «девицы Алексеевы» – Наталья, Елизавета и Екатерина, воспитывавшиеся в семействе многодетного полковника А. И. Алексеева и ставшие фрейлинами. Первая, если верна одна из называемых биографами дат её рождения (1758-й или 1759 год), не могла быть дочерью Орлова. Тем не менее в 1777 году тот выдал её замуж за своего адъютанта Фридриха Вильгельма (Фёдора Фёдоровича) фон Буксгевдена, впоследствии боевого генерала от инфантерии; после смерти Орлова им достался его замок Лоде.

Вторая якобы дочь Орлова и Екатерины II, Елизавета, в 1788 году стала женой Фридриха Максимилиана Клингера (1752–1834), немецкого писателя и драматурга, а по совместительству российского генерал-майора и директора Первого кадетского корпуса при Павле I. Младшая из сестёр, Екатерина родилась в ноябре 1763 года и только в 1798-м в 34-летнем возрасте по прямому приказанию императора была обвенчана с полковником Павлом Петровичем Свиньиным[36]. Какие-либо новые обстоятельства, могущие пролить свет на их родство с императрицей, нам неизвестны.

Как бы то ни было, ко времени воцарения Екатерины её с Орловым связывали уже не только интимные отношения, но и заговор против нелюбимого мужа и неудачливого политика Петра III. Сама Екатерина после переворота в не предназначенном для публики письме Понятовскому от 2 августа 1762 года призналась: «Уже шесть месяцев, как замышлялось моё восшествие на престол». Таким образом, временем начала событий, приведших к свержению Петра III, можно считать февраль. У нас нет оснований в этом вопросе не доверять Екатерине, тем более что австрийский посланник граф Мерси д’Аджанто в депеше от 13 июля 1762 года ссылался на свои зимние донесения о том, как Н. И. Панин, воспитатель великого князя Павла Петровича, вёл переговоры с его матерью о низложении её супруга[37].

Однако в рассказе датского посланника барона Ассебурга тот же Панин называет иную отправную точку: он якобы «за четыре недели до переворота озаботился предоставлением престола другому лицу без пролития крови»[38]. Подруга императрицы, честолюбивая княгиня Екатерина Романовна Дашкова, в повествовании о перевороте подчеркнула, что «не спала последние две недели», а до того сообщила, как «в течение десяти дней число заговорщиков увеличивалось, но окончательный и разумный план всё ещё не созревал»[39].

Екатерина в процитированном письме вслед за фразой о вовлечённых в заговор 30–40 офицерах и десяти тысячах солдат заявила: «Не нашлось ни одного предателя в течение трёх недель». И в этом письме, и в мемуарах она акцентировала внимание на 9 июня, когда император публично обозвал её дурой и собрался арестовать. Тогда-то Екатерина, по её признанию, и стала «прислушиваться к предложениям» недовольных и «дала знать различным партиям, что пришло время соединиться». В данном случае императрице было важно подчеркнуть, что она честно исполняла супружеский долг и только прямая угроза беззаконного развода и заточения заставила её пойти навстречу заговорщикам.

На основании этих свидетельств можно сделать вывод, что расширение круга заговорщиков до итоговых размеров произошло именно в последние недели перед переворотом. Разная «протяженность» заговора в приведённых сообщениях Екатерины, Дашковой и Панина, похоже, означает их неодновременное подключение к событиям и различную степень вовлечённости.

Чёткого плана у инициаторов заговора как будто не было, или же Екатерина обсуждала с каждым своим союзником разные сценарии. В письме Понятовскому она сообщила о замысле схватить мужа и «заключить, как принцессу Анну и её детей» в 1741 году, но упомянула и идею Панина совершить переворот в пользу наследника Павла, с которой, по её утверждению, категорически не соглашались гвардейцы[40]. Сам Никита Иванович о таком варианте по понятным причинам умолчал и лишь неопределённо сообщил о некоем «решительном действии»[41]. Однако о плане провозглашения Екатерины «правительницей» знал датский дипломат Андреас Шумахер – но с более радикальным завершением: заколоть императора во время специально организованного пожара и замаскировать убийство под «несчастный случай»[42].

Заговорщикам предстояло заручиться поддержкой «солдатства», при этом до поры не расширяя круг посвящённых. Придворным заговорам XVIII столетия не хватало организованности и конспирации, характерных для более поздних времён. Не случайно Екатерина опасалась предательства, почти неизбежного в придворно-карьерном мире.

Избрана была наиболее удачная тактика. На начальном этапе в заговор, по-видимому, была вовлечена узкая группа близких людей (в том числе Григорий Орлов с братьями и Панин), которая за счёт своих связей и недовольства политикой Петра III смогла за три-четыре недели развернуть его в солидное предприятие; отсюда и разница в точках отсчёта времени подготовки «революции».

Сам же Григорий после назначения А. Н. Вильбоа генерал-фельдцейхмейстером занял при нём в январе 1762 года должность цалмейстера (казначея) Канцелярии главной артиллерии и фортификации, что давало доступ к значительным денежным суммам. А отмеченные Болотовым удаль, обаяние и «в особливости приятное обхождение» блестящего офицера способствовали привлечению сторонников.

Екатерина II указывала на «четыре отдельных партии, начальники которых созывались для приведения [плана] в исполнение»; «узел секрета находился в руках троих братьев Орловых». Такой представляется структура заговора «по горизонтали». «По вертикали» же он включал недовольных вельмож; некоторые из них (например, гетман, фельдмаршал и подполковник гвардейского Измайловского полка К. Г. Разумовский) были связаны с Екатериной ещё с 1756–1757 годов. Эти-то два «этажа» заговора и имел в виду бывший секретарь французского посольства в Петербурге Клод Рюльер, книгу которого о «революции» 1762 года всеми силами стремилось запретить российское посольство. А писал Рюльер о том, что Екатерина «управляла в одно время двумя партиями и никогда их не соединяла»[43] – пока это не стало необходимым. К примеру, амбициозная княгиня Дашкова до конца своих дней считала себя центральной фигурой переворота и не подозревала об истинной роли Орловых – для неё они были простыми исполнителями; восемнадцатилетняя княгиня даже считала себя вправе вечером 27 июня отдавать им указания[44].

Вельможи же, подобные Панину, Разумовскому, генерал-поручику и подполковнику лейб-гвардии Конного полка М. Н. Волконскому, преображенским подполковнику Ф. И. Ушакову и майору А. А. Меншикову, семёновским майорам Ф. И. Вадковскому и Я. А. Брюсу, в сходках и «вербовке» не участвовали. В привлечении людей такого ранга главную роль сыграла сама Екатерина, но об этом умалчивала: молодые офицеры представляли собой более выигрышный фон переворота, чем придворные интриганы. Императрица же умело связывала горячих гвардейских поручиков с «генералитетом»; Дашкова писала, что офицеры-измайловцы Рославлёвы и Ласунский чуть ли не шантажировали своего полковника тем, «что и он завлечён в заговор».

Состав названных Екатериной II «партий» гвардейцев указан в наградных документах – списках пожалованных за участие в перевороте в 1762 году и получивших за то же серебряный сервиз в 1765-м. В них выделяются три группы офицеров: преображенцы во главе с капитан-поручиком П. Пассеком, измайловцы с премьер-майором Н. Рославлёвым и конногвардейцы с ротмистром Ф. Хитрово. По непонятной причине в списках отсутствуют семёновцы; но в то же время миссию доставки арестованного «бывшего» императора в Ропшу возложили на двух семёновских офицеров – Щербачёва и Озерова. Похоже, четвёртую «партию» составляли братья Орловы, ведь Григорий и Алексей с 1749 года служили именно в Семёновском полку.

Екатерина знала больше, чем рассказала Понятовскому. Спустя 27 лет после переворота она писала графу Алексею Орлову: «Никогда не забуду 24, 26 и 28 июня». Что именно сделали Орловы 24-го и 26 июня, мы уже не узнаем. Непонятно также, каким образом участвовали в событиях некоторые лица, в том числе французский граф Сен-Жермен, которому через несколько лет отдадут должное вошедшие в силу Орловы: «Вот человек, который сыграл большую роль в нашей революции»[45]. Чем-то важным была обязана Екатерина и актеру Фёдору Волкову, которому вместе с его братом после переворота пожаловала дворянство и 700 крепостных душ. Мемуарист А. М. Тургенев назвал знаменитого комедианта «секретным деловым человеком» императрицы, получившим от неё пожизненное содержание и право входа без доклада[46].

Накануне переворота, в июне, Екатерина, нуждавшаяся в средствах, обратилась за помощью к французскому послу Бретейлю. Просила она не то чтобы много – 60 тысяч рублей; однако дипломат, собиравшийся выехать из России, уклонился от деликатной операции, поручив её секретарю посольства Беранже. Но теперь уже отказалась сама просительница, пояснив во вручённой Беранже записке: «Покупка, которую мы хотели сделать, будет сделана, но гораздо дешевле; нет более надобности в других деньгах»[47].

Очевидно, Екатерина нашла иной источник финансирования. О получении ею «ссуды» в 100 тысяч рублей у английского купца Фельтена сообщают только французские авторы сочинений о перевороте Лаво и Кастера[48]. Любопытно, что в числе главных героев переворота оказался скромный разночинец, кассир банковской конторы Алексей Евреинов. Как и Фёдор Волков, он стал потомственным дворянином, к коронации был награждён капитанским чином и в придачу десятью тысячами рублей (эквивалент трёмстам душам), закончил же необычную карьеру в 1765 году майором, получив при выходе в отставку четыре тысячи рублей за неведомые нам заслуги[49].

Внешняя сторона переворота известна и подробно освещена[50]. Ранним утром в Петергофе якобы ни о чём не подозревавшую Екатерину разбудил прискакавший из столицы Алексей Орлов и повёз в город, где у слободы Измайловского полка их встретил Григорий. Измайловцы дружно принесли присягу государыне и во главе с ней, Орловыми и Разумовским двинулись на Фонтанку. Там их встретили выбежавшие навстречу семёновцы. Затем процессия вышла на Невский проспект к Зимнему дворцу, куда прибыли преображенцы и конногвардейцы. Во время молебна в Казанском соборе царицу окружали уже не только солдаты и офицеры, но и подоспевшие вельможи – К. Г. Разумовский, А. Н. Вильбоа, М. Н. Волконский; туда же явился Панин с наследником Павлом.

Заговорщики сумели правильно настроить солдат и не допустить никакого замешательства, что требовало предварительной подготовки и благожелательного отношения большинства офицеров. Сопротивление, если и имело место, было быстро сломлено.

Без какого-либо выражения недовольства на сторону Екатерины перешли Сенат и прочие учреждения. Утром 28 июня Пётр III даже не подозревал, что его власть уже не распространяется за пределы петергофской резиденции. Даже бегство в расположение действующей армии было уже невозможно. Посланный приказ о присылке из ямских слобод пятидесяти лошадей дошёл по назначению тогда, когда его никто уже не собирался исполнять, и был доставлен в Сенат[51]. Ночью гвардия двинулась на Петергоф, в пять часов утра гусары под командованием Алексея Орлова заняли посты в Ораниенбауме. Григорий Орлов и генерал-майор М. Л. Измайлов явились к императору, и Измайлов убедил его написать отречение от престола. К вечеру бывший государь был отправлен под конвоем во главе с Алексеем Орловым к месту своего последнего заключения – в пригородную «мызу» Ропшу.

Трагическая судьба пленника вызвала немало вопросов и предположений относительно обстоятельств его смерти и степени участия в ней Екатерины и её окружения. Уже современники отвергали и официальную версию кончины свергнутого императора от «прежестокой колики», и дату – 6 июля. Недавно обнаруженные документы ропшинского караула из библиотеки Зимнего дворца подтверждают, что к 5-му числу Пётр был уже мёртв[52]. Как бы ни хотелось иным авторам считать его гибель итогом «пьяной нежданной драки», поверить в это трудно. Но и современные исследователи могут только строить догадки, последовала ли гибель монарха с молчаливого согласия его супруги или явилась результатом действий «вельможной партии», желавшей обезопасить себя и связать руки императрице[53].

Приходится согласиться с мнением прусского посла Гольца, 10 августа доложившего в Берлин: «Невозможно найти подтверждение тому, что она (Екатерина. – И. К.) лично отдала приказ об убийстве», – но считавшего, что смерть её мужа слишком выгодна тем, «кто управляет государством сегодня». Это были не столько Орловы, сколько Панин. Помимо исполнения обязанностей воспитателя наследника, Никита Иванович заседал в Сенате, приступил к делам внешнеполитическим и стал кем-то вроде шефа службы безопасности: именно он отправлял в Ропшу Петра, ведал охраной другого царственного узника – Ивана Антоновича – и возглавлял целый ряд следственных комиссий.