Всё впервые. Байки и рассказы

Тонкая месть азиатов

Родители поменяли квартиру. Из 2-комнатной мы переехали в 3-комнатную на той же улице Ленина, и я оказался в одном доме с «Проскурёй». Мы были знакомы и до этого – учились в одной школе – ну, а тут познакомились поближе, выпивали несколько раз вместе, да и городская компания была общая. В шестнадцать лет все мы пили уже стаканами, но его жадность на водку была безгранична. За эту жадность и способность выжрать немереное количество водки его, за глаза, называли «Прорвой». Напившись, он обязательно искал повод для драки, и если рядом никого подходящего не оказывалось, то шёл на людный перекресток и бил всех подряд, кто там проходил.

За эту привычку в 17 лет он и получил свой первый и, как оказалось, последний срок*. Но это случилось в следующем году, когда он уже совсем с катушек слетел. А в этом году, весной, произошло вот что. Выхожу я из подъезда, и вдруг, поравнявшись с тополем, слышу резкий непонятный звук и треск сломанной ветки. Поднял голову, оглядываюсь, тут раздался второй хлопок, снова треск сломанной ветки и хохот со стороны сарая:

– Ну, чё, собздел!? Не бойся, я поверх головы стрелял.

Подошёл к сараю, на крыше сидели «Проскуря» и «Вова-голубятник».

– Пистолет испытываю, – сказал «Проскуря».

Пистолет был самодельный с деревянной ручкой и стволом от мелкокалиберной винтовки.

– Витёк, ты завтра с утра чё делаешь?

– Да, ничё вроде.

– А школа?

– Как настроение будет, могу и не пойти, всё равно решил бросить.

– Слушай, пойдём завтра со мной. Пацаны с «татарского аула» моего кореша побили, ну я их побуцкал* немного. Они мне за мировую пол-ящика водки ставят.

– Чё, поддержка нужна?

– Не, на кого они прыгать будут? Просто завтра все наши заняты, только «Горник» и «Чёрный» могут пойти. Втроем мы десять бутылок и за день не осилим.

Городок наш небольшой, расположен на юге, только не Крыма, а Западной Сибири. Чисто географически интересен тем, что с одной стороны за сопками – черновая тайга, ель, сосна, пихты. В тайге малина, красная смородина, кедровый орех, колба*. Чуть ли не посередине города – согра*. А на север и восток от города начинается степь. В степи – ковыль, пасутся лошадки телеутов из Шанды, а в небе кружат ястреба-копчики, выглядывая емуранок* и полевых мышей. В центре города пара десятков двухэтажных кирпичных и деревянных домов, даже старая школа и клуб были сложены из чёрных от времени брёвен. От центра на окраины во все стороны: на юг к сопкам, к лесу на запад, на север до самой согры* и вокруг неё – разбежались избы; большая часть горожан жила в частных домах.

Мы были «центровые» – единственный кинотеатр, каток и клуб в центре – пройти мимо нас было нельзя, поэтому все, кто жил на окраинах, за речкой или в том же «татарском ауле», старались поддерживать с нами хорошие отношения. Тогда было не принято брать за «обиду» деньги. Да и просто прийти и забрать водку тоже некрасиво, ты же мировую пьешь! Пей, сколько сможешь, друзей приводи, это, пожалуйста. Вот «Прорва» и старался набрать собутыльников, чтобы водка не пропала!

Пришли мы на следующий день вчетвером. Хозяин был с другом, таким же чернявым парнишкой, как и он. Татары или казахи, как мне показалось. В Сибири много пришлого народа, и на национальность, на то, коренной ты или приезжий, никто особо внимания не обращает. Хозяин поставил на стол пару бутылок водки, как раз хватило на шесть неполных стаканов. Выпили, закусили варёными яйцами и солёными огурцами с луком.

Мы выпили до дна, а хозяева по глотку:

– Не, мы столько не можем!

– Пейте, как хотите, у каждого своя мера!

Познакомились, пообещали в будущем мир:

– Пацаны, ходите в город спокойно, кто будет приставать, скажете, что «Проскуря» за вас!

Способность пить лошадиными дозами придавала нам дополнительный авторитет. Прикончили вторую пару бутылок. Хозяин снял с плиты кастрюлю и выложил на блюдо внушительную горку небольших кусков мяса на косточках. После второго стакана разыгрался аппетит, накинулись на мясо. Вкусное, нежное, нежирное – курица, утка, или кролик? – не поймешь.

– Пацаны, а что за мясо? Кролики? – спросил «Проскуря».

– Дичь, мы же охотники!

До этого мы курили прямо в избе, а тут, изрядно окосев, решили выйти на улицу. За входной дверью чуть в стороне стоял эмалированный таз, доверху заполненный окровавленными головами и серыми шкурками.

– Вот сколько для вас вчера наловили!

Это были емуранки! И то ли от избытка водки, то ли от зрелища этих крысиных голов и серых шкурок, но всех троих моих друзей-хулиганов начало выворачивать наружу. Они стояли наполовину согнувшись, содрогаясь от желудочных спазмов, а на чёрную вскопанную для посадки землю в обратном порядке следовали: огурцы, яйца, лук, мясо. Азиаты молча улыбались, блевать после выпивки – считалось слабостью. Не можешь – не пей!

*Примечания:

1. Последний срок – в колонии «Проскуре» ночью перерезали горло.

2. Побуцкал – наказал за нарушение, побил немного.

3. Колба – дикий чеснок, черемша.

4.Согра – заросшее болото, болотистая равнина.

5. Емуранка – суслик.

Казанова из 8-го «Б»

Родители Миши Семёнова купили дом за рекой, поэтому в восьмом классе ему пришлось учиться в новой школе. Эта школа считалась лучшей в городе, её выпускники почти все поступали в институты, большинство поближе к дому, в Новокузнецк или Кемерово, чтобы не тратить больших денег на поездки домой, да и посылки с продуктами родители могли передавать с рейсовыми автобусами. Водители сочувствовали и студентам, и их родителям – со многими были знакомы – денег за это не брали. Кто-то уезжал и подальше, в Томск и Новосибирск, чтобы учиться в университетах. Да и класс для Миши мама выбрала получше, в нём не было отъявленных хулиганов. С одной стороны Мишке в этом классе нравилось, ребята спокойные, никто не пристает, не задирает. В прежней школе Чёрный его просто изводил на каждой перемене. Вот только комсорг в этом классе такие порядки установила, что учителям и классной руководительнице и делать было нечего.

Попробовал он один раз в начале учёбы комплимент со смыслом одной девчонке сказать – тут же эта Воробьева подскочила, уставилась своими голубыми глазками и давай его воспитывать: «Как тебе не стыдно, мы в классе скоро все будем комсомольцами! Ты, Миша, собираешься вступать?»

– Конечно, обязательно буду – а что другое он мог сказать, не дурак же, знал, как надо отвечать – вот только полугодие хорошо закончу.

– Раз собираешься быть комсомольцем, значит, уже сейчас должен относиться к девочкам как комсомолец, по-товарищески, без всяких пошлостей. Над другой бы все посмеялись, но смеяться над Воробьевой, над её искренней верой, никакого желания не было. Кто-то был в ней влюблен, кому-то она казалась просто симпатичной обычной девчонкой, но уважали её в школе все.

После новогодних каникул на школьной линейке зачитали очередной выговор Куприянову Виктору за поведение – появление в пьяном виде на новогоднем утреннике – и приказ о переводе из 8-го «В» в параллельный 8-й класс «Б». Новый год – новая жизнь? Да, этот 1963 год начался с резких изменений. Непривычно было смотреть на новую графу в расписании, после звонка идти на урок не вместе со старыми приятелями, а с другими учениками. Классы отличались не просто буквами, а составом учеников. Шло это с самого начала, ещё с первых классов. Так все второгодники, а в те годы их было много, оказывались в «В» – классе. С длинными чубами, в брюках клёш, старше на два-три года, среди мальчиков в школьной форме и девочек с белыми бантиками они смотрелись как волки среди ягнят. В третьем классе эти переростки уже курили, не стесняясь учителей. До восьмого класса они, правда, не доучились, ушли в ремесленное училище. Но атмосферу успели создать соответствующую.

Разницу между классами Витёк почувствовал с первого дня, с первого урока. Активность и организованность у них объяснялась поголовной влюбленностью мальчишек в своего комсорга Таню Воробьеву. Она приехала в их городок два года назад. Как и все новенькие, да ещё прибывшие из большого города привлекла внимание всех школьников, хотя внешности была самой обычной. Небольшого роста, веснушчатая, голубоглазая, с такими же двумя косичками до плеч, как и все остальные девчонки. Училась на «отлично», но таких же отличников только в этом классе было пять человек. В спортзале она тоже не выделялась: ни результатами, ни формами.

Отличалась она от всех остальных искренней убежденностью во всём, что касалось комсомола и всяких общественных дел. Ей только стоило объявить о каком либо мероприятии – явка была обеспечена, неважно, что это было: дежурство в школе, сбор макулатуры или посадка деревьев. Девчонки шли за ней по привычке к послушанию, а мальчишки ради того, чтобы лишний раз побыть с ней рядом. Витьку было забавно глядеть на них – такие разные внешне, как толстяк Барановский, спортсмен Телегин, худой как вобла Пончик – все слушались её беспрекословно. Но с другой стороны ему всегда нравилось быть в компании, поэтому он тоже стал ходить с ними в выходные дни в лес на лыжах.

Лишившись поддержки своих прежних друзей, всегда готовых поржать над его выступлениями – хохмами, Витёк старался помалкивать на уроках. Да и к экзаменам надо было готовиться. А к этому делу он относился серьёзно, вдруг в техникум придётся поступать? Учиться в детской школе уже порядком надоело. Из всего класса он больше всего подружился с Мишкой, тот тоже пришёл в этот класс недавно из другой школы. Да и знакомы они были ещё с детского сада. Да не просто так знакомы, мало ли детей ходит в один детский сад? Мишка был одним из пяти «бунтарей – заговорщиков» в старшей группе. Им тогда надоело ходить в детский сад. Не нравилось рано вставать, особенно зимой, не нравилось ходить парами за ручку. Хотелось простора, самими придуманных игр во дворах. К лету уже начали думать, что же сделать, чтобы в сад не ходить. Сначала пришла в голову мысль – заболеть! Ведь когда они болели – их оставляли дома. Но сразу поняли, что болеть долго, да ещё всем вместе, не получится. Тогда Витёк предложил радикальный вариант: «Надо сад сжечь! Пока новый построят, мы уже в школу пойдем!» Школа была желанной, представлялась воротами во взрослую жизнь. Мишка тогда большой патрон принёс, правда, он не загорелся. Для Витька это кончилось показательной поркой, а Мишка отделался проработкой за то, что таскает в сад патроны.

В школе он учился на тройки, спортом и художественной самодеятельностью не занимался. Да, что там спорт! На уроках физкультуры и то еле справлялся с заданиями! У него был успех в другой области. И это затмевало всё! В пятнадцать лет многие из них только впервые по-настоящему целовались, обычно это случалось на праздничных домашних вечеринках – Новый год, 1-е Мая, 7-е Ноября. В кино и во время танцев мальчишки прижимались поближе к девчонкам и старались потрогать за грудь, а потом делились друг с другом впечатлениями. Для Миши Семёнова это было давно пройденным этапом, он уже делал с девчонками то, к чему они не знали даже как приступить: как уговорить, что сказать, что делать вначале, что потом? Лучший друг Витька с прежнего класса Толян тоже был знаком с Мишкой. Вечером, гуляя втроём по центральной улице города, они по-прежнему могли вроде бы в шутку повалить в снег каких-нибудь девчонок, в суматохе – как воруют на базаре во время шухера – пощупать их, добираясь до самых укромных мест. Но Мишке эти развлечения уже были не так интересны, как раньше. Витька и Толяна его «подвиги» ужасно интересовали, но как спросить? Как-то неудобно и глупо, ещё услышишь в ответ: «Что, сам не знаешь, маленький что – ли?» Но тут представился случай как бы невзначай поговорить на эту тему.

Мишке срочно понадобилась помощь, и на одной из перемен он сам начал:

– Витёк, представляешь, какая-то слишком грамотная мне попалась, тоже отличница, вроде тебя. Замечание мне сделала, мол, ошибки делаю. Речь, конечно же, шла не о его школьных работах, а о записках. Телефоны тогда были только у начальства. Мишкина мать хоть и работала заведующей магазином, но жили они в собственном доме, да ещё за рекой, телефонной связи там не было. Эпистолярный жанр в то время процветал: писали письма родственникам в другие города, женихам и сыновьям в армию, тем же мужьям и сыновьям в тюрьмы, писали и любовные записки. У Витька, как отличника, был уже один клиент, для спортсмена Телегина он вёл переписку полностью, как секретарь. Его «симпатия» любила всякие вопросики подкидывать, ставила Телегина в тупик, каждый раз надо было догадаться, что она имеет в виду и сочинить остроумный ответ. С Мишкиными письмами этого не требовалось, его подружки никаких загадок или вопросов с подвохом не задавали.

– Миш, а как ты с этой из 15-й школы познакомился?

– Увидел на катке, когда Вальку встречал. Понравилась. Заметил, что и она на меня поглядывает. Узнал у знакомых, где учится и как зовут. Послал письмо, пару раз уже встречались. Хотите посмотреть? Я завтра им смотр устраиваю.

– Смотр? Ты что, в натуре? А как?

– У ДК всем троим назначил. На одно время. Увидите, вырядятся как на парад, а мы смотреть будем, как они маршируют на морозе!

– Ладно, Толяна ещё возьмём, хорошо?

Назавтра, спрятавшись в переулке за оградой, они втроем наблюдали как у входа в ДК «Металлург» появились одна за другой три девушки. Народу на дневной сеанс было немного, и девушек хорошо можно было разглядеть. Сначала они стояли недалеко от входа, изредка поглядывая по сторонам. Потом начали прохаживаться вдоль фасада, заходить и выходить обратно из кассового зала.

Мишка показывал:

– Вот Людка, видишь, в сером пальто, это ей последнее письмо писали. Вовремя пришла – отличница, я ж говорил!

– А эта в белых валеночках моя новенькая из 10-й школы. Опоздала всего на пять минут. Но видно не нарочно, … запыхалась! Живёт далеко, у парка.

– Миша, а зачем сразу трём?

– А что время тратить на каждую!

– А смысл какой? Вдруг они знакомы? Разоблачат тебя?

– Да, ты что! Они из разных школ, в своей, чтобы разговоров не было, вообще ни с кем не связываюсь. Если даже знакомы, они постесняются сказать, что парня ждут! А мне со стороны видно, кто вовремя пришёл, кто опоздал. Сколько ждать будут.

Первой, прождав всего минут пять, ушла Валя, последней, продержавшись полчаса Люда.

– Вот с ней и будем заниматься, – сказал Мишка, – Валька слишком строптивая, пусть подождет.

– Миш, назначил, а сам не пришёл, они же обидятся?

– Для друзей обидно, а тут другое, тут важно чувства пробудить, чтобы обижалась, ревновала, чтобы обо мне думала постоянно. Сейчас переживать начнут, ночь спать не будут, – он засмеялся. – А завтра записки пришлют. С Валькой на катке встретимся, что-нибудь совру. Пусть видит, что не очень-то она мне и нужна.

Следующие две недели ушли на переписку с Людой. И тут Мишка ещё больше удивил Витька. Понятно, что парень он симпатичный. Среднего роста голубоглазый блондин, и нос у него прямой, а не курносый, как у многих из них, понятно, что многим девчонкам он напоминал Есенина, стихами которого все тогда увлекались. И одевался он намного лучше остальных, не зря мать в магазине работала. Полупальто с шалевым воротником, шапка пирожок, а не ушанка как у них. Ему не надо было заправлять брюки в валенки, брюки у него спускались свободно на тёплые ботинки. На школьные вечера и на танцы в клубе он приходил в сером тонком пуловере и белой рубашке. Но брал он всё-таки не этим.

Витёк понял это, когда Мишка стал приносить в школу черновики писем. Это были не обычные записки, которые Витёк видел до этого, вроде: «Ты мне нравишься, хочу с тобой дружить, давай встретимся…». У Семёнова это были послания страдающей от непонимания души: тут и одиночество, и обманутое сердце, и женская неверность. И всегда немного надежды, что может в мире есть и другая подобная душа. Витёк диву давался, такие мысли, такая глубина, откуда это у Мишки, которого он знал, как облупленного? Вроде смешно? Но ведь действует! Исправляя ошибки, Витёк стал чувствовать в его посланиях что-то немного знакомое, как будто встретил мельком виденное когда-то в толпе лицо. Вот эти противопоставления он точно где-то встречал:

«Я был скромен – меня обвиняли в притворстве, родители меня не любит – я стал злым и грубым, я говорю правду – мне не верят, в душе моей отчаяние, прикрытое весёлостью!»

Он, может быть, и не догадался, но увидел у Мишки книгу Лермонтова.

– Да, оттуда взял, немного переделал под себя, Печорин в этих делах хорошо разбирался.

Витёк, как и большинство учеников, только запоминал сюжет, имена героев, их характеристики. Лирику и описания природы бегло просматривал, выбрасывал из памяти эту муру. Мишка же пускал всё это в дело.

– Витёк, стишок, что ты мне давал, тоже пригодился! Я ей вопросик подкинул к этим строчкам:

– «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне!» Хочешь ли ты узнать настоящую любовь?

– Ну, и какой ответ?

– Какой, какой! Завтра придёт ко мне после школы. У меня мать уезжает на два дня в деревню к бабушке за продуктами. Приходите с Толяном, поучитесь, как девок надо уговаривать. Потом выпьем, у меня и переночевать можно, если сильно забалдеем.

Вечером Витёк сказал родителям, что завтра пойдет заниматься с отстающим. Он с первого класса занимался с двоечниками, поэтому мать не удивилась, была только рада, что в новом классе ему уже дали комсомольское поручение. Семёновых она знала ещё с детского сада.

– Предметов много, может, я останусь у них, а то темнеет рано, а фонарей там за рекой нет.

.На следующий день после уроков он пришёл домой, взял тетрадки и учебники на завтра. По пути зашёл за Толяном, вместе отправились к Мишке. Мишка уже поджидал их:

– Давайте садитесь в кладовку, одежду тоже туда берите. Как придём – услышите, я ногами на крыльце потопаю – дверь закрывайте, сидите тихо. Минут через десять буду, она к мосту придет. Они сели на табуретки, глаза привыкли к свету, Толян показал на щель в перегородке: «Смотри, тут видно немного». Витёк прищурил один глаз: «Ага, стол и край кровати. Гляди, а Мишка кровать уже приготовил, покрывало снял!». Они посмеивались над ним, но в душе- завидовали.

Скрип снега на тропинке, топот отряхиваемых ног, поворот ключа. Невнятный пока разговор. Они закрыли дверь.

– Люда, давай пальто повешу. Возьми тапочки – пол холодный, я печку только после школы затопил, – Мишка поставил пластинку, – старая пластинке, «Бесаме мучо», тебе нравится?

– Да, нравится. – А знаешь, как переводится? – Нет. – Целуй меня крепче!

Началась какая-то возня, видать Мишка её целовал и раздевал одновременно. Толян подтолкнул слегка друга, чтобы тоже посмотреть.

– Миша, что-то шуршит за стеной, ты слышишь?

Мишка, первый раз сказал, что ничего не слышит. Во второй раз соврал, что запер там кота, чтобы он к ней не приставал.

– Кто ни придёт, ко всем лезет, возле ног трётся, потом вся в шерсти будешь.

Миша начал красиво говорить о любви, повторять то, что Витёк читал в его письмах к ней. Для Толяна такие речи были в диковинку, он начал давиться смехом. У Мишки же дело шло на лад, видно верхнюю одежду всю снял, так как девушка сказала: «Миша, тут очень холодно». Мишка тихим, вкрадчивым голосом: «Сейчас согреемся …. любовью!»

Этого «согреемся» кладовка не выдержала. Оба зашлись от хохота, как на уроке, когда изнемогающие от напряженного внимания ученики вдруг получают возможность расслабиться и хохочут над самой простой шуткой.