Руна смерти

– Ну что ж, пойдемте.

Они двинулись в направлении центра, и Грета взяла его под руку. Через несколько минут она уже с жаром рассказывала про свою командировку в центральный городской госпиталь, про то, что там всё очень отличается от их тихой и благополучной во всех отношениях клиники. При этом Ротманн ощущал непроизвольные похлопывания ее ладошки по своей руке в такт некоторым словам, которые она считала важными. «Однако же не может ведь такая девушка быть совершенно свободна, – думал он. – У нее наверняка есть жених или друг, который сейчас сидит где-нибудь в окопах».

– Скажите, Грета, как вам понравился концерт?

– Концерт? Ах, тот концерт в Бетховен-халле? Но мы не дослушали его до конца. Он начался в восемь, а в десять стали бомбить. Мы даже не поняли, что происходит. Представляете, отыграли симфонические сцены из «Полета валькирий», «Шелеста леса», – с каждым вспоминаемым ею названием она легонько хлопала его по руке, – из «Кольца Нибелунгов»… да, еще из оперы «Лоэнгрин», а потом вдруг оркестр заиграл «Гибель Богов», буквально первые такты, и что-то произошло. Все закрутили головами, а музыканты играют себе и играют. Пока на сцену не выбежал толстый человек во фраке и не замахал руками. И только когда они смолкли, все услышали звуки сирены на улице.

– Но всё-таки вам понравилось?

– Конечно! А вы любите Вагнера?

«Не любить Вагнера в Германии сейчас просто не принято», – подумал про себя Ротманн.

– Да как вам сказать… А вашему другу понравилось? – задал он наконец тот вопрос, ради которого и завел разговор о концерте.

Она остановилась.

– Я имею в виду того, с кем вы ходили.

– Мы были втроем: с подругой и ее женихом, – она снова повлекла его вперед. – Если же вы хотите знать, есть ли у меня жених, то уже нет.

Ее голос погрустнел, и она на некоторое время замолчала.

– Он был моряком, простым моряком, не офицером. Их корабль утонул в ночь после Рождества.

– Постойте, постойте, он плавал на «Шарнхорсте»? – Она только кивнула. «Прошло почти четыре месяца», – подсчитал Ротманн про себя, припомнив, что крейсер был потоплен англичанами 26 декабря прошлого года. Несколько минут они шли молча. И вдруг совершенно неожиданно для себя он спросил:

– А хотите, я буду вашим женихом ?

Она не отвечала, словно не расслышала вопроса, погруженная в воспоминания. Они медленно прошли уже шагов двадцать, и он не знал, как выпутаться теперь из этой неловкой и дурацкой ситуации…

– Хочу, – неожиданно произнесла она. Ротманн остановился и посмотрел ей в глаза.

– Очень хочу. – Впервые она отвела взгляд.

В середине мая они поженились и временно заняли одну из комнат на Цеппелинштрассе с видом на башни собора. Венчание в церкви члена СС не поощрялось, и весь обряд был совершен в городской мэрии в присутствии немногочисленных родственников и друзей. Жаль, что Зигфрид не смог приехать. Он так и не увидел его Грету.

Еще через две недели Ротманн прошел очередную комиссию и получил назначение во Фленсбург. Он уехал в середине июня, и весь день перед его отъездом они бродили по городу, взявшись за руки, как маленькие дети. Не сговариваясь, они пришли к собору Святого Петра и Марии и вошли внутрь. Ротманн был в форме, гулкий звук его сапог нарушал тишину пустынного центрального нефа. Они долго простояли возле алтаря, словно венчаясь.

Он вернулся в купе.

– Пора нам, наверное, перекусить.

В вагоне было довольно тепло, даже жарко. Ротманн снял китель и сидел в белой рубашке с расстегнутым воротом и закатанными до локтя рукавами. Они разложили на столе купленные в лейпцигском вокзале бутерброды, нарезали сыр, открыли банку консервов. Достав из своего портфеля бутылку, Ротманн плеснул в опустевшие чайные стаканы темной жидкости, и они, как давние товарищи, выпили не сговариваясь. Жгучая струя ароматного напитка подействовала на Антона так благотворно, что он совершенно забыл о Дрездене. «А здорово, что я еще жив!» – блаженно подумал он.

– И всё-таки я никак не могу понять, какого лешего вы на нас так ополчились? – с набитым ртом заговорил вдруг Антон, выковыривая вилкой из банки кусочек рыбного филе. Он решил сменить тему разговора и вызвать собеседника на исторический спор. – На западе вы вели одну войну, я уж не говорю об Африке, где пленных чуть ли не сразу бросались угощать кофе, а в России превратились вдруг в диких зверей. Чем мы так вам насолили? В Первую мировую мы только выполнили свои обязательства перед французами, причем об этих обязательствах вам было прекрасно известно. Ваш кайзер тоже имел аналогичный договор с Австро-Венгрией. Так что здесь никаких обид быть вроде бы не должно. Да и из войны мы выпали довольно скоро без особых успехов для нас и поражений для вас. Одних пленных три миллиона оставили в ваших лагерях. Заключили с вами мир, не участвовали в Версальском договоре. Кстати, мир с вами был для нас не лучше вашего Версальского по своей грабительской сущности, хоть и не таким продолжительным. Несмотря на это, мы всячески помогали вашему рейхсверу в конце двадцатых и начале тридцатых годов. Не трепали вам нервы, как, например, поляки на спорных территориях…

– Чем это вы помогали рейхсверу?

– Вы, я вижу, многого не знаете. Так я могу рассказать. – Антон окончательно разошелся. – Вы помните, что по Версалю Круппу разрешили делать по три или четыре полевые пушки в год? И это после того, как он делал по три тысячи, причем всяких калибров! А знаете ли вы, что сотни тысяч снарядов, которые вам были запрещены, изготавливали для вас на наших заводах? Конечно, не бесплатно, но это было прямым нарушением ограничений и, мне кажется, должно было стоить хоть какой-то благодарности. Мы разрешили вам построить у нас танковую школу в Казани и летную в Липецке. Собирались даже совместно делать на нашей территорий «юнкерсы» и отравляющие вещества, да только из-за некоторых жуликов с вашей стороны эти проекты сорвались. В середине тридцатых ваш рейхсвер, правда, свернул сотрудничество с СССР. А жаль – вы бы научились делать хорошие танки уже к тридцать девятому году, а наши генералы, может быть, поднаторели немного в современной тактике.

По поднявшимся бровям Ротманна Антон понял, что всего этого он или не знал вообще, или знал в иной интерпретации.

– Но самое главное, – продолжал Антон, – перед самой войной у нас с вами был дружественный пакт со всякими секретными протоколами. Вы не вели против нас пропаганду, приглашали наши военно-промышленные делегации, устраивали обеды и приемы. И всё это вплоть до 22 июня. А потом, воспользовавшись недалеким гением нашего вождя, вы ворвались к нам, как к самым лютым врагам, забыв о своей хваленой культуре. Вам даже не потребовалось какое-то время, чтобы перейти к истреблению народа, никогда не посягавшего на вашу территорию и государственность. Я, конечно, понимаю Гитлера, Розенберга, Геринга. Они отравили себя ненавистью ко всему миру, разработав идиотские теории. Но я не могу понять миллионов простых немцев…

Ротманн внезапно встал, подошел к двери и, открыв ее, выглянул в коридор. Немного постояв, он закрыл дверь и вернулся на свое место.

– Вы так орете, Дворжак, а поезд между тем стоит, и вас могут услышать не только в соседнем купе, но даже на перроне.

Антон захлопал глазами и стал извиняться чуть ли не шепотом:

– Да, я действительно что-то разошелся.

Они снова выпили, и Ротманн, закурив сигарету, сказал:

– Будь здесь Юлинг, он бы с вами, может быть, и поспорил. А у меня что-то нет желания. Почему я должен объяснять всякие выкрутасы истории?

– У вас не желания нет, у вас нет аргументов.

– Ну не знаю. Кое-что можно было бы и возразить,

– Так сделайте милость! Неужели вам не интересно проанализировать те события, в которых вы лично принимали участие? Вы же образованный человек и, судя по тем книгам, что приносили мне из своей личной библиотечки, вы всё же не прочь покопаться в этих самых «выкрутасах» истории.

– Знаете, в чем ваша ошибка, Дворжак? Вы пытаетесь рассматривать войну как нечто такое, для чего могут быть написаны правила, которые нужно еще и соблюдать. Правила конечно, могут быть написаны и подписаны. Ради них можно собрать международную конференцию, отметить это событие фуршетом с шампанским и журналистами, напечатать кучу книг. И они будут хороши, эти правила. Но только в мирное время. У войны же свои объективные законы. И она не приемлет искусственных правил, которые противоречат этим законам. И главный ее закон – всё во имя победы. Сила, отвага, доблесть, а если необходимо, то и хитрость, жестокость, подлость. Иначе незачем затевать всё это. Вот вы рассказывали о судах над военными преступниками, которые начнутся после. А много ли попадет под суд военных преступников со стороны победителей? Или вы станете утверждать, что за пять лет мировой бойни только немцы нарушали правила?

– Здесь мне нечего вам возразить.

– Что, ни один русский, англичанин или француз не был обвинен в нарушении правил?! А как же «Вильгельм Густлов» с девятью тысячами женщин, детей и раненых? Дениц получит десять лет за то, что его подводные лодки, а это единственное, чем Германия могла достойно противостоять врагам на море, топили транспорты противника. Но разве это не является главной задачей субмарин? Подводная крейсерская война, нарушение коммуникаций противника, изоляция его от баз снабжения и союзников. Именно в этом весь смысл подводного флота, которым, кстати, в той или иной мере располагали все. Не все только умели пользоваться этим мечом так, как мы. Но все подводники Деница не убили столько людей на судах с красными крестами на бортах, сколько убил этот ваш Маринеско. А изуверские бомбардировки спящих городов? За них кто-нибудь ответит? Где-нибудь будут судить тех, кто устроит показательную расправу над Дрезденом? А Гамбург? А Кельн? Так о соблюдении каких правил ведения войны вы говорите, если даже после нее, в спокойной обстановке юридического процесса сотни обвинителей, адвокатов и судей, шелестя томами международного права и произнося Цицероновы речи, даже не помыслят о наказании хотя бы одного человека из стана победителей?

Ротманн хотел промочить горло, но стакан был пуст.

– Я не прошу пощады. Больше всего я не хочу быть в ваших глазах человеком, просящим пощады. Мы знали, на что шли, и знали, что если проиграем, то погибнем. Мы проиграли. Так казните нас. У нас руки по локоть в крови, нас проклянут наши потомки. Только не надо словоблудия. Казните нас, как проигравших, и награждайте орденами Почетного легиона тех, кто нас победил. Победителей не судят. Это всем известно еще со времен Древнего Египта, и это, кстати, еще один из объективных законов войны. И в будущей войне люди будут по-прежнему уверены, что победителю простится всё и побеждать допустимо любыми средствами, а вот проигрывать – нет.

В наступившем молчании они не сразу поняли, что вагон тихо катится вперед. Но в следующую минуту поезд, скрипнув тормозами, снова остановился.

Антону нечего было возразить по существу. Он, конечно, мог бы поспорить о частностях, но в целом понимал, что Ротманн прав. Все нарушали правила ведения войны на морях, и «призовое право» фактически не действовало. Разработанное еще до первой войны, оно в отношении действий подводных лодок было просто невыполнимо и уже тогда нарушалось со всех сторон. Деятельность партизан, убивавших из-за угла, не носивших знаков различия, прятавших оружие под полой, противоречила абсолютно всем правилам ведения партизанской войны, подписанным в Гааге в 1907 году всеми европейскими государствами. Ротманн прав – правила нарушали все, а отвечали за это потом только проигравшие. Видимо, действительно нелепо приравнивать войну к боксерскому поединку.

– Я только хочу вас поправить, Ротманн, – на «Вильгельме Густлове» не было красных крестов. С осени сорокового года он был перекрашен и на нем стояли зенитные пушки. Так что к Маринеско не может быть никаких претензий.

Ротманн только махнул рукой и уставился в окно.

– Вокруг этой истории с «Густловым» наворотили столько всего, – продолжал Антон, стараясь говорить как можно спокойнее, – что потеряли всякое чувство меры и элементарной логики. Причем врали с обеих сторон – и с нашей, и с вашей.

– Что же наврут у вас?

– Ой, много. О сотне подводных экипажей, например, которые якобы перевозил этот теплоход. К концу войны у Деница иногда не хватало обученных команд, чтобы перегнать из Данцига новые лодки на запад. Поэтому миф о тысячах обученных, не курсантах, а о полностью подготовленных подводниках, скопившихся в Восточной Пруссии, просто фальсификация. Врали о двадцати двух гауляйтерах, собравшихся непонятно зачем на этом судне. В рейхе в тридцать восьмом году был сорок один гауляйтер. Десяток добавился на оккупированных территориях во время войны. Однако на «Густлове», который вез из Восточной Пруссии одну двухсотую часть всех вывезенных оттуда морем людей, их собралось аж двадцать два! Врали об эвакуируемых эсэсовцах, когда только что была сформирована группа армий «Висла», командование которой принял Гиммлер, и об эвакуации подразделений СС речь просто не могла идти. Врали даже о муляжах раненых, которые те же эсэсовцы раскладывали на открытых палубах, чтобы показать, что это госпитальное судно. Как будто с субмарины даже в надводном положении можно было их увидеть. Авиация же в те дни совершенно бездействовала по погодным условиям. Особенно гордо врали о трехдневном трауре, объявленном Гитлером по случаю потопления «Густлова», и о зачислении Маринеско в его личные враги. Если только на миг вспомнить, что каждую ночь в Германии рушились города и гибли тысячи мирных жителей, становится очевидной нелепость этой выдумки, рассчитанной на детей, но которой верили и взрослые. По большому счету, гибель «Густлова» была в эти дни лишь досадным эпизодом, о котором, как вы сами знаете, даже запрещено было распространяться. А что касается траура, то он действительно был объявлен в Германии, но по нацисту Вильгельму Густлову, убитому в 1936 году в Швейцарии.

– Ну а наши? Что врали у нас?

– Начнем с того, что ваши были поделены между нами и Западом. Восточные немцы вообще помалкивали о «Вильгельме Густлове». Они, конечно, знали об этой истории, но… На западе лодку «С-13» назвали звучно – «лодка-убийца». Всячески напирали на то, что она потопила заведомо госпитальное судно – белоснежное, с зеленой полосой и всё в красных крестах. Уверяли, что на нем не было не только пушек, но и ни одного военного. Только раненые, женщины и дети. Кстати, Маринеско через несколько дней утопил еще один транспорт с беженцами, окончательно превратившись в исчадие ада. Я не помню название.

– «Генерал фон Штойбен». Это было третьего дня.

– Что? А, да. Возможно. Так вот… мне только в связи с этим непонятно, почему у нас так поступили с Маринеско? Не наградили, выгнали из флота. – Антон уже рассуждал сам с собой. – По-моему, он даже сидел. Конечно, он не был подарком, пил и что-то там еще вытворял, но можно же было человека отметить и с почетом отправить в заслуженную отставку. Прославить в книгах для потомков, наконец, тем более что больше и прославлять-то на флоте было особенно некого. А легенды у нас при желании умели создавать не хуже ваших.

– И в чем же причина?

– Не знаю. – Желая уйти несколько в сторону от этой темы, Антон сказал: – Между прочим, насколько я помню, лишь один из ваших капитанов-подводников был осужден после войны как военный преступник. Более того, самый результативный из них, Отто Кречмер, даже сделал потом блестящую карьеру.

– Кречмер? Разве он не погиб в сорок первом примерно в те же дни, что и Принн?

– Отнюдь. Он попал в плен с большей частью уцелевшего экипажа.

– А Принн?

– Принн и, если не ошибаюсь, Шепке тогда действительно погибли. Это была черная неделя для вашего флота.

– Вот как. От нас, конечно, скрыли факт пленения Кречмера. И что же с ним было дальше?

– В плену он вел себя достойно и даже пытался в канадском лагере для военнопленных организовать что-то вроде сбора разведданных. В сорок шестом он вернулся в Германию, естественно в Западную. Продолжил работу в морском ведомстве уже на преподавательском поприще. Стал адмиралом и в 60-70-е годы лет десять был главнокомандующим военно-морских сил западного военного блока на Балтике. Умер он в девяностых в возрасте 90 или 92 лет.

– Вот, значит, как. И многим так повезло?

– Еще одному или двум, хотя службу продолжили, конечно, многие.

– А Лют? Вольфганг Лют? Вы что-нибудь слышали о нем? Уж он-то, если на то пошло, должен был оставить след после войны.

– Я припоминаю это имя, но ничего не могу сказать о его дальнейшей судьбе. Это ведь тоже один из ваших знаменитых капитанов?

Ротманн как-то странно посмотрел на Антона.

– Вы, кстати, могли с ним запросто встретиться. Ведь полицейский задержал вас возле военно-морской школы Мюрвик, которой с сентября прошлого года руководит капитан Лют. Это самый знаменитый житель Фленсбурга, кавалер бриллиантов. Ему всего тридцать, а он на адмиральской должности, автор нескольких книг и признанный воспитатель подводных экипажей. Неужели после войны он бросил службу? Или просто не дожил до ее конца?

– Увы, ничего не могу вам сказать. Может, он просто не попал в поле моего зрения. Так он сейчас во Фленсбурге?

– Ну конечно. Кстати, он ваш земляк, – Ротманн усмехнулся.

– Это каким же образом?

– Он ведь родом из Риги, а вы, согласно вашим теперешним документам, тоже оттуда.

Антон засмеялся.

– Надо бы познакомиться с земляком. Что он за человек?

– Отличный парень. Совсем не заносчив. Между прочим, с ним был коротко знаком Юлинг. Как раз через него он достал мне эти таблетки. – Ротманн похлопал себя по карману галифе. – Именно Лют сообщил мне о том, что Юлинг оказался на «Густлове».

– А как вы назвали школу? Вы сказали…

– Мюрвик. Так ее называют. Раньше в этом месте был небольшой городок с таким названием. Потом он сросся со Фленсбургом, став одним из его районов, и это название перешло на школу. Впрочем, ее еще называют Красным замком из-за цвета кирпича. Ее построили относительно недавно, в 1910 году. На закладку приезжал сам император. Грандиозное здание. Кстати, Лют сам был выпускником этой школы.

«Мюрвик, – крутил в голове это название Антон, – где-то я его уже слышал или читал».

Ротманн взбил подушку и лег, заложив одну руку за голову и держа в другой сигарету.

– Лично я не испытывал никакой особой ненависти к вашим солдатам ни в первые дни войны, ни в последующие. Поначалу мне было даже удивительно, до какой степени их не научили воевать. – Говорил он неспешно, без всякого азарта, пуская струйки дыма вверх. – Ну не умеешь ты воевать, так дерись как можешь за свою землю. Но они и этого не хотели. Я видел летом сорок первого такие колонны ваших солдат, сдавшихся в плен, о которых вы, наверное, не имеете представления.

– Увы, имею.

– Ваших солдат бросали в окружение целыми дивизиями и армиями, где они через несколько дней становились похожими скорее на беженцев, чем на военное подразделение. Вы можете обижаться, но они не стоили уважения. Мы смотрели на них не с ненавистью, а скорее с презрением. Что ж, зато теперь вы можете отыграться. Вы кое-чему научились, хотя ваши генералы по-прежнему не ценят жизнь своих подчиненных и вы по-прежнему побеждаете численным превосходством, несмотря на хорошее оружие и храбрость.

– Вы совершенно не щадите мои национальные чувства, Ротманн, – с обидой в голосе сказал Антон.

– Что поделать. Я всего лишь грубый эсэсовец, а не дипломат.

Он надолго замолчал. Молчал и Антон. Он стал прибирать на столе, потом смотрел в окно, но поезд стоял рядом с другим составом, и вид не представлял никакого интереса. Антон рассеянно посмотрел по сторонам, и его взгляд упал на висевший на крючке поясной ремень Ротманна с портупеей и кобурой.

– Можно мне посмотреть ваш пистолет? – спросил он неуверенно.

– Зачем вам?

– Ну… я ведь всё-таки из другой эпохи. Я давно мечтал подержать в руках настоящий «люгер». Вы можете вынуть патроны…

– Смотрите. Надеюсь, вы умеете обращаться с оружием. – Антон нерешительно встал и подошел к висящему ремню.

Он расстегнул кобуру и вынул пистолет. Боковым зрением Антон хорошо видел курившего всё в той же позе Ротманна, но не мог понять, наблюдает ли тот за ним. Он сел на свое место и стал рассматривать пистолет, примеряя его то к левой, то к правой руке. Это было действительно красивое и мощное оружие. Куда там наш «Макаров»! Рукоятка сидела в ладони как влитая, а особая тяжесть подчеркивала силу. Он был не нов, вороненая сталь протерлась на углах и блестела белыми полированными островками. Многие продолжали пользоваться этим пистолетом, хотя он уже более двух лет был снят с производства в рейхе и заменен более дешевым «вальтером».

Антон вытащил магазин, оттянул затвор, устроенный совершенно по-особому, иначе, чем в обычных пистолетах. Патрона в стволе не было. Ротманн, продолжавший пускать дым в потолок, не мог из-за столика видеть всех этих манипуляций. «Он меня совершенно не опасается», – думал Антон.

– Ну и как? – раздался голос из-за стола.

– Здорово! Жаль только, что он всего восьмизарядный.

– Ну, это смотря каким магазином пользоваться.

У них завязался разговор. Антон рассказал о современных пистолетах, газовом оружии, пистолетах из неметаллических материалов. С особой гордостью он поведал об автомате Калашникова и его чрезвычайной популярности во всём мире. Ротманн проявил живейшую заинтересованность. Затем они обсудили предшественницу «Калашникова» – немецкую штурмовую винтовку образца сорок четвертого года. Поговорили о «вальтере». Ротманн вспомнил, как сам в детстве мечтал подержать в руках настоящий «парабеллум». Так за разговором прошло еще минут тридцать. Поезд всё еще стоял. За окном окончательно стемнело.

В дверь постучали. Это был проводник, просивший выключить свет или опустить шторку затемнения.

– Ну ладно, пора спать, – сказал наконец Ротманн и сунул пистолет обратно в кобуру. Выйдя в коридор, он поинтересовался, где они и почему стоят. Оказалось, что это Вурцен, расположенный всего в тридцати километрах от Лейпцига. – Коли так будет продолжаться, мы действительно подоспеем к фейерверку. Если вы ничего не напутали, ваши западные друзья уже грузят свои бомбардировщики.

– Наши западные друзья скоро станут вашими в полном составе, – ответил Антон, залезая под одеяло. «Вот только побомбят вас еще немного», – уже про себя добавил он с чувством некоторого злорадства. В нем остался неприятный осадок за высказанное Ротманном презрение к его соотечественникам. Уж лучше бы этот эсэсовец просто ненавидел русских…

В этот момент поезд дал гудок, тронулся с места и медленно покатился. Ротманн выключил свет, прильнув к окну, убедился, что они поехали в нужном направлении, и стал снимать сапоги.

Антон еще долго лежал, слушая легкое сопение Ротманна. Потом уснул. Ему снилась всякая чушь. Какая-то мешанина из быстро сменяющихся сюжетов, в которых не было ни малейшей логики и взаимосвязи. То он стоял на темной аллее ночью, под дождем и ветром, вслушиваясь в приближающиеся шаги. Ему не было холодно, хотя вокруг потоками лилась холодная вода. Несмотря на шум ветра, он явственно слышал приближающийся звук шагов. Они были очень медленными, хрустящими по гравию дорожки. Он крутил головой, пытаясь предугадать, откуда наконец появится нечто их порождающее. Потом он видел какую-то крепость, к которой под покровом ночи приближались монстры, похожие на орков или гоблинов. Сначала он наблюдал это со стороны и даже сверху, а в следующий миг был сам уже на одной из стен в окружении защитников. Среди воинов Антон узнал Ротманна и Юлинга. Они смотрели на него и о чем-то говорили. На них висели тяжелые грубые доспехи, а к каменным зубцам были прислонены огромные щиты. При этом он знал, что крепость называется Мюрвик. Потом… Потом он проснулся.

Поезд стоял. Дверь в купе была приоткрыта. Свет нигде не горел, но в слабом лунном полумраке Антон видел, что Ротманна на месте нет. За окном, где-то вдали, громыхала канонада, и на стенах купе вспыхивали слабые отблески. Из коридора доносился приглушенный разговор нескольких человек. Антон приподнялся на локте и протер запотевшее стекло. Он видел только черный контур далекого леса, резко вспыхивающий на фоне еще более далеких зарниц и так же резко растворяющийся в полной темноте. Антон откинулся на подушку. «Неужели я просчитался? – думал он, осененный внезапной догадкой. – Они уже бомбят, значит, мы ошиблись на один день».

Он сел, нащупал на столе пачку сигарет, но зажигалки не было. «Ну вот и приехали, – думал он с двойственным чувством досады и облегчения. – Куда теперь? Вряд ли Ротманн так просто повернет назад. Вероятно, нам еще придется побродить по развалинам в поисках той улицы с госпиталем».

В это время дверь распахнулась и тут же плотно закрылась.