- -
- 100%
- +
© Светлана Кутузова, 2021
ISBN 978-5-4498-7633-1
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1
– О чем задумалась? – спросила Вера.
– Сегодня интервью смотрела с Задорновым.
– Это который политик?
– Это который юморист. Коэльо ему, видишь ли, не нравится. Идея, говорит, есть у него, а языка нет. То есть, не может он эту свою идею подать красиво, литературно. Привел в пример Набокова, Маяковского. Помнишь: «Лысый фонарь сладострастно снимает с улицы черный чулок»? Сильный образ, конечно. Над ним надо медитировать, философствовать, получать эстетическое удовольствие от созерцания. Но жизнь – она же не такая. В том смысле, что в ней есть и мат и пошлость, и глупость и гадость. И куда это все деть? Пригладить – причесать?
– Чего это тебя сегодня на философию потянуло?
– Болезнь у меня такая, профессиональная. Если надеешься сбить меня с мысли, то зря. Смотри, собаки на улице сношаются, мама дочке говорит: «Отвернись доченька», мол, фу – кака. А чего отворачиваться? Природа так сама себя воспроизводит, жизнь так продолжается. Это же все гармонично.
– Вот и я Сереге говорю – не обязательно любить друг друга, чтобы спать вместе. Все это естественно, гармонично, как ты говоришь.
– Знаешь, ты конечно лихо теорию в практику переводишь, – удивилась Лия такому неожиданному кульбиту, – но по сути это тоже жизнь: секс имеет место в ней быть и без надлежащего романтического сопровождения. Как сказал один мой знакомый: «Идя к девушке, я беру две гвоздички и бутылку пива».
– Почему две? Он чего, на похороны ходит? – хохотнула Верка.
– Тьфу тебя. Некрофилия какая-то получается. Денег у него, наверное, на три не хватает, – позлорадствовала Лия, вспомнив о ком идет речь и радуясь очередной возможности поточить об него зубы. – С другой стороны, у человека смелости хватает признаться: «Вот, мол, иду к девчонке только за этим, в романтику не верю, да и не нужна она мне». Сам не обманывается и других не обманывает.
– Слушай, – встрепенулась Вера, – у меня тоже такой есть! Ну, который меня не обманывает. Когда мне надо, я ему звоню, мол, есть пара минут?
– Почему пара? Коэльо, например, убеждает, что этих самых минут нужно ну как минимум одиннадцать. Это если по-быстрому. – Лия хихикнула.
– Чего ты к словам придираешься? – одернула Лию Вера. – Смысл-то ясен. В общем, минутки-то эти у него всегда есть. Так, раза четыре в месяц встречаемся. Я эти дни в календарике крестиком отмечаю.
Поймав удивленный взгляд подруги, она продолжила:
– А чего ты так смотришь? Зато мне, во-первых, не надо с высунутым языком бегать – парня себе искать, когда приспичит; во-вторых, он чистоплотный и не болеет ничем, – это я точно знаю; в-третьих, все делает как надо. Плохо что ли?
– Я хотела спросить, зачем ты крестики в календарик ставишь, – начала Лия, но Вера сменила тему:
– О чем он еще-то говорил?
– Кто говорил? Твой или мой? Ты чего-то совсем меня запутала.
– Да Задорнов твой о чем еще интересном говорил?
– Он не мой… – Лия уставилась в пол и о чем-то глубокомысленно задумалась. – Говорил о том, что чтобы убежать от страха смерти надо просто много и усердно работать.
– Оговорочка по Фрейду?
– В смысле?
– Во-первых, он утверждает, что от этого страха надо бегать, а во-вторых, и это просто очевидно, что он сам очень усердно от него бегает. Также усердно, как и работает.
– Да меня не это зацепило…
– А что?
– Понимаешь, когда человек много и упорно… то он мало чего соображает. Даже если работа ему нравится. Он просто кроме ее родимой ни о чем соображать и не способен. – Лия прикурила очередную сигарету. – Такого же обширного отключения мозга можно добиться просто сидя за компьютером с утра до вечера и играя в какую-нибудь очень увлекательную игру.
– Вроде чего-то делаешь, а мозг в ауте, ну, в смысле, атрофируется?
– Ну да.
В умывалку зашел Паша.
– Какие планы на вечер?..
Глава 2
Он подошел неслышно, но боковым зрением, а скорее – всем своим существом, Лия почувствовала, что он стоит сзади.
– Ты снова пишешь?
– Вроде того. – Ей хотелось спрятаться, словно котенку, который утащил со стола лакомый кусочек колбасы, и в тоже время, она гордилась тем, что постепенно возвращается к жизни.
Он словно прочитал её мысли:
– Меня радует, когда ты пишешь. Как будто ты очень долго болела, а теперь выздоравливаешь.
– Может и так, – задумчиво проговорила Лия, – может и так…
– Это что-то из старого? – он уже пробегался глазами по тексту, слегка массируя Лие плечи, которые всегда затекали от долгого сидения за компьютером. – Я не видел этого в ворохе бумаг на твоем столе. И это не то, что мы последнее время так много обсуждали.
– И да – и нет. Давай пока не будем. – Лия явно не хотела говорить об этом сейчас, и Марк это почувствовал.
– Хорошо. – Он улыбнулся, чмокнул её в кончик носа и ушел таким же почти неслышным шагом, каким и вошел в комнату.
Лия открыла ящик стола и начала копаться в многочисленных блокнотах, разных форм, размеров и цветов. Наконец, выудив один из наиболее старых, она торопливо начала его листать. На одной из страниц, наконец, нашла то, что искала.
Набирая номер, она чувствовала, как сердце учащенно бухает – столько лет прошло. Номер мог измениться миллион раз. Да и домашними телефонами сейчас мало кто пользуется. Лия почти готова была положить трубку и оставить эту затею, но сонный голос вдруг ответил ей на том конце провода:
– Алло… Алло!!!
– Вера? – неуверенно спросила Лия. – «Столько лет прошло. Что за глупая идея пытаться вытащить прошлое за хвост» – Лия уже мысленно ругала себя.
– Да! – голос звучал все еще сонно, вероятно из – за разницы во времени, – но уже заинтересованно. Ночной звонок – неприятная штука, но кто может звонить в такое время еще и на стационарный телефон?
– Верка! – Лия волновалась и не могла скрыть этого. Она расхохоталась в трубку! – Верка – это Лия! Ты меня слышишь? Ты слышишь меня?
– Лия? Как? Откуда ты? Ты чего – днем не могла позвонить? – Вера была словно и рада и не рада этому звонку одновременно.
– Ты спишь? Прости. Я знала. Но мне надо было обязательно тебя услышать. Понимаешь – обязательно. Я могу перезвонить завтра. В какое время тебе удобно? Просто надо было… Надо…
– Давай завтра вечером поболтаем. После работы.
– Да, да, конечно. Я наберу тебя завтра. Завтра, – уже тихо и почти спокойно проговорила она и отключилась.
Теперь у нее была спокойная уверенность, что она, наконец, сможет во всем этом разобраться. Сможет ответить на те невероятно важные вопросы, которые появились и так остро обозначились в ее жизни за последний год. Вопросы – на которые пока никто не мог ответить.
Глава 3
Вера ворочалась в кровати и никак не могла снова заснуть.
Этот звонок опрокинул ее в воспоминания о беззаботной студенческой жизни. Тогда она не мерилась с миром размышлизмами – не тягалась в понимании его основ и не пыталась изложить вселенские истины на бумаге. Тогда она просто жила. И делала это с упоением и радостью.
– Ты знаешь, что такое несексуальное пиво? – спросила она Лию.
– Нет, никогда не слышала, – ответила та. – Но какое-то странное сочетание слов.
– Это когда ты с мужчиной и тебе с ним хорошо, но ты его совершенно не хочешь.
– А так бывает?
– Конечно бывает. Я пойду скажу Паше, чтобы взял бутылку «Монастырки». Нам же одной хватит на четверых?
– Хватит. А через какое окно будем вылезать? Профилакторий ведь закроют. А здесь – в умывальной – самое удобное. Под ним широкая труба. Только надо его открыть до конца.
– Сейчас ребят попрошу. Главное – не то, как мы его откроем сейчас, а чтобы кто-то снова сделал это ночью, когда мы полезем обратно. Надо поговорить с Нурланом. Ты иди пока, одевайся.
Лия сгребла свои листочки со стихами и ушла в палату.
Вера встала и подошла к окну. Как можно туда вернуться? И можно ли? Туда, где ты был таким зеленым, юным, где тебе с одной стороны было на все наплевать, а с другой – все казалось таким важным и невероятно значимым. Где полуночная игра в «Мафию» – не так, как сейчас рекламируют на всех углах, – доморощенно, скучно и централизованно, а изощренно и со своим интересным и необычным сюжетом – была событием века, каждое из которых потом почти час обсуждалось в курилке.
– А я знал, что ты мэр. Я знал! С самого начала. Ты блефовал.
– Да он нас с тобой стравил! Неужели ты не понял.
И горящие глаза. И споры до утра – кто лучше и почему.
Как туда снова попасть?
Это нельзя ни повторить, ни пережить снова. Как можно опять, скользя по обледенелой трубе, вылезать со второго этажа студенческого профилактория и переживать такой пьянящий вкус весеннего ветра на губах? Пить вино, идя по мощеной булыжной мостовой Петроградской стороны в 2 часа ночи. Ползти по крышам Петропавловской крепости, чтобы укрыться в одном из ее равелинов и смотреть на город с этой невероятной высоты.
– Верка, ты знаешь, что мне сейчас пришло в голову? – спросила Лия, когда они вылезли из равелина и подставили лицо мартовскому ветру.
– Откуда я могу это знать, – она рассмеялась.
– Что ни один профессор на нашем самом заумном факультете никогда не научит нас тому, что мы сейчас постигаем. Никогда! И это и есть – самая настоящая жизнь. И никто из них этого не знает.
– Пойдем обратно, уже холодно, философ. – хохотнула снова Вера.
А потом было немое удивление от того, что Нурлан молча смотрел в закрытое окно и наблюдал, как гуляющая четверка безбашенных студентов махали ему руками, чтобы он его открыл. Как он скажет позже – он думал, что они просто радуются хорошей прогулке, а про свое обещание совсем забыл. И ночевка на ступеньках соседнего подъезда до утра в ожидании того момента, когда откроется профилакторий. Сидеть на ступенях было холодно, да и девочкам было не положено, поэтому сидели на коленках у мальчиков. Разморенные вином и их галантностью. И вот так и получилось то самое несексуальное пиво.
Вера подошла к столу, включила лампу. Перелистнула несколько последних страниц диссертации. К чему вспоминать о том, где уже нет ни её, ни её подруги. Ничего уже этого нет. Даже если вернуться туда и посмотреть на эти окна. Если снова увидеть этих людей. Снова говорить с ними. Уже не то. Нет этого там.
И, тем не менее, Лия вдруг позвонила. Только зачем?
Вера подчеркнула последние цитаты Платона. Он был мистик – побольше, чем тогда это осознавали греки. Заявить, что у всех предметов есть некие образы – идеи, которые потом воплощаются в материю, и что образы эти первичны; говорить об иллюзорности мира и о том, что то, что мы видим своими глазами – это лишь отблеск истины; что душа приходит сюда уже все зная и ей лишь надо это припомнить – не с этими ли идеями сейчас носятся последние поколения эзотериков, особенно после выхода на экраны «Матрицы».
Но сейчас её внимание больше привлекал учитель Платона – Пифагор и его теория связи музыки и математики. Вернее, то, что тогда было теорией – давно превратилось в аксиомы физики, потому что звук – это волна. А волна имеет свои параметры колебания и измеряется математически. Пифагор, правда, подходил к этому немного с иной точки зрения – рассматривая соотношения длины волны и гармоничность издаваемых ею звуков. Но его идея – о звучащем мире, а по сути – о том, что живые объекты излучают определенные волны разной частоты – была гениальной догадкой.
Вера потянулась к полке и достала «Сильмариллион». Нужен был красивый эпиграф, и он был тут. Ночь обещала быть длинной и плодотворной…
Глава 4
«В начале был Эру, Единый. На Арде зовется Он Илуватар. Первыми создал Он Айнуров, Священных. Они стали плодом Его дум и были с Ним раньше всех творений. Эру говорил с ними. Он предлагал им музыкальные темы, они воплощали их, и это было хорошо. Айнуры пели поочередно, лишь изредка – дуэтом или трио, остальные слушали поющих, но в музыке каждый понимал лишь ту часть замысла Илуватара, которой он был рожден, а музыка собратьев мало что говорила другим Айнурам. Но постепенно понимание росло, а вместе с ним росли единство и гармония.
И пришло время, когда Илуватар созвал Айнуров и задал им тему, величием превосходившую прежние. Красота вступления и великолепие финала восхитили Айнуров, и в восторженном благоговении склонились они перед Илуватаром. И тогда Он сказал:
– Я создал вас от Вечного Пламени. Я дал вам тему и хочу, чтобы в гармонии и единстве претворили вы ее в Великую Музыку. Нет предела совершенству, и Я с радостью буду внимать вашим песням.
И тогда по слову Его, голоса Айнуров: голоса – арфы и голоса – лютни, голоса – свирели и голоса-трубы, виолы, органы и многоголосные хоры – начали обращать тему Илуватара в Великую Музыку. Звук непрестанно чередующихся, дивно гармоничных мелодий взлетал и падал; чертоги Илуватара наполнились им и Музыка выплеснулась наружу, в Ничто обратив его в Нечто. Подобной музыки не создавали доселе Айнуры и только после конца Дней предначертано создание лучшей. Исполнить ее перед Илуватаром предстоит двум хорам: хору Айнуров и хору детей Илуватара. Только тогда станет возможным полное воплощение замысла Единого, только тогда Музыка обретет Бытие, только тогда каждый наконец постигнет цель своей жизни и поймет ближнего своего и дальнего, и только тогда вдохнет Илуватар тайный огонь в их помыслы, ибо только тогда он будет удовлетворен.
А сейчас сидел Илуватар и слушал, и Ему нравилась эта Музыка без единой ноты фальши. Тема ширилась, развивалась, но тут Мелькор захотел ввести в мелодию звуки собственных дум, противных теме Илуватара, потому что возжелал он возвысить силу и славу назначенной ему партии надо всеми».
Лия закрыла «Сильмариллион» и задумалась.
Собирая утром дочь в школу, она выслушала поток школьных новостей, на который в очередной раз не знала, что ответить.
– Мам, представляешь, наш учитель физики вчера говорил, что звук распространяется с очень высокой скоростью, свет – тоже, что это волны, и что слова – это тоже звуки, а Бог творил Мир словом, поэтому слово – божественно и в каждом слове есть Бог, – выпалила она на одном дыхании вольное изложение того, что Лия знала слишком хорошо.
Лия кивнула и пожала плечами.
– Тебе все понятно в формулах? – спросила она.
– Пока, вроде, да, – ответила Маша, дожевывая утренний бутерброд.
С тех пор, как Лия в последний раз задала вопрос наверх – прошло уже почти больше трех лет. Тогда она наткнулась на статью от 2009 года о том, что физикам, похоже, некуда деваться, как признать, что смешанное существование фотонов, в котором их качества не предопределены, не проявляется в реальном мире потому, что… Тут физики предлагали два варианта: или эти качества определяются сознанием наблюдателя (а значит реальность управляется нашими мыслями) – и приводили для этого экспериментальные доказательства – или непроявленные качества реализуются в других мирах и далее шло изложение теории многомерности мира. Эйнштейну такое направление мыслей не нравилось уже в 30-тые годы. Именно тогда он изрек: «Бог не играет в кости». Лия испытала приступ энтузиазма снова, как тогда, когда вся эта история с другими мирами только начиналась. Час она ломала голову, чтобы самой логически попытаться прийти к тому, а как на самом деле может быть, потом поняла, что вряд ли она это осилит и, помолившись, задала, как и раньше всего один вопрос: «Господи, а как на самом деле?»
Вечером в своем ноутбуке она увидела запрос в друзья от человека, чей девиз на странице гласил: «Бог не играет в кости». Ей было достаточно. Это и был ответ на заданный ею днем вопрос. Но она была совершенно не готова говорить с дочерью о том, как современная физика прекрасно ложится на все древние писания человечества, доказывая, что это не просто сказки.
Лия уже вчера, засыпая, решила, что пригласит Веру в гости – на пару недель или даже на месяц. Так будет удобнее говорить. Да, она осознавала свою корысть – ей отчаянно нужен был собеседник. Собеседник логичный и готовый к отсутствию логики одновременно, человек, который поставит финальную точку. Тот, кто, наконец сможет ей объяснить, как это работает. Хотя… Разве возможно это было объяснить? Даже последний случай – самый последний, с цитатой Эйнштейна и вечными ответами на задаваемые ею вопросы.
Дом, где они жили с семьей, находился в очень уютном месте. Вера, наверное, будет рада отдохнуть. Но можно и продумать ей экскурсионную программу. Лия покопалась в воспоминаниях, но на ум в первую очередь приходили базилики с мощами святых и древние храмы. Море, к которому она уже немного привыкла, много Солнца, буйство цветов – чем еще она могла заинтересовать подругу?
Она вышла на террасу и вдохнула свежего бриза. Море было не так далеко и его запах порой украдкой просачивался в спальню, а иногда казалось, что все простыни уже бесстыдно пропитаны им. Она зажмурила глаза и подумала: «Как же я счастлива. Как бесконечно и бессовестно счастлива». Осталось только успокоить ум, который требовал ответов.
Сейчас она пойдет по мелким лавочкам, чтобы купить овощей к обеду. Натуральный сыр, домашние колбасы, немного приправ и специй. Потом – будет колдовать на кухне. Чтобы порадовать детей и мужа. А затем пойдет купаться – с детской радостью ныряя в соленые волны.
До прихода Марка с работы оставался час. Дети играли во дворе. Лия налила себе кофе и набрала номер Веры.
– Алло! – та ответила мгновенно, словно сидела и ждала её звонка.
– Вера, солнце мое, привет! Как ты? Как твои дела? – Лия тараторила радостно и возбужденно.
– Отлично. Ну… – Вера подбирала слова.
Её «отлично» на самом деле далеко отстояло от того, что она сама хотела от своей жизни. Но говорить об этом было больно. И, наверное, – не нужно. По крайней мере – сейчас. Ведь сразу будут вопросы – «А почему?» «А разве нельзя было иначе?»
Но действительно – кто из нас способен планировать свою жизнь? Не просто жить, стихийно и спонтанно, идя по зову души или сердца, а целенаправленно ее планировать? Наверное – немцы или другие рациональные нации, может быть и способны. Но в России она не видела ни одного человека, который бы в юности четко осознал – к каком итогу он хочет прийти, когда наступит его зрелость. Поэтому – мы спохватываемся где-то посередине, когда уже сильно за тридцать. Спохватываемся, чтобы увидеть эту нелицеприятную картину – в которой нет того, что нам так бы хотелось, на самом деле хотелось. Может быть – детей, может – семьи, может – наоборот, карьеры. И самое ужасное, что, когда мы лицом к лицу сталкиваемся с этой неприглядной истиной – нам некого винить. Потому что, желая этого внутри себя, мы все думали, что как-то и когда – нибудь сложится, не может же быть иначе, а сами делали что-то другое и шли куда-то в другую сторону.
И вроде бы вот она – почти готовая кандидатская, и ты в шаге от успеха и признания коллег. И вот она – пустая квартира и невероятное одиночество. Одиночество, которое изъедает душу до дыр.
Иногда она себя успокаивала. Это она научилась делать достаточно хорошо, напоминая, что многие люди живут хуже, и в более трудных ситуациях. Но иногда…
– Ты где сейчас обитаешь, – спросила Вера, пытаясь перевести тему.
– В Италии.
– Ого! Как тебя туда занесло?
– Это долгая история. Но я тебе ее обязательно расскажу. Послушай… – Теперь Лия подбирала слова, понимая, что её предложение может показаться Вере слишком неожиданным и, возможно, оттолкнуть её. – Я подумала пригласить тебя к нам в гости. На пару недель. Что ты думаешь по этому поводу?
Глава 5
Вера собирала чемоданы. Собирала стихийно и нервно – потому что противоречивые эмоции разрывали её на части.
Обычно такого с ней не случалось. Но в этот раз всё было иначе.
Словно запах другого мира веял перед её носом. Серый Петербург так давно и прочно вдавил её в свои гранитные набережные, что она, до невероятности жаждавшая из них выбраться, уже никогда не думала, что это может получиться. Пусть – на время, всего на пару недель, но это был удивительный шанс – словно вынырнуть на поверхность из того омута, куда она так давно занырнула.
Спрятавшись от мира, от друзей, от самой себя в свои научные работы, в преподавание на кафедре, в суточное сидение в библиотеках и за компьютером – она словно превратилась в живую мумию. И, бродя вечерами по городу, она совсем не ощущала себя человеком, которому посчастливилось попасть и, более того, жить в одном из красивейших городов мира. Совсем наоборот: она ощущала себя заложницей этой промозглой серости, этого вечного сырого ветра, этой мятущейся вдоль гранитных берегов Невы. Эти вековые здания Невского проспекта – словно музейный пантеон – были мертвы и грозно нависали своей помпезностью над её головой.
Тесно. Ей уже давно и бесповоротно было здесь тесно и неуютно.
Но вряд ли она осознавала эту тоску так явно и настолько выпукло, чтобы или начать что-то с ней делать, или вступить в перемирие с самой собой, оплакать свою жизнь и уже уговорить себя, что так будет всегда и надо просто привыкнуть. И в тоже время она почти физически задыхалась – от всего того, что её окружало. И чем сильнее она понимала это, тем быстрее ей хотелось отсюда сбежать. Причем не на две недели, а совсем, навсегда, окончательно и бесповоротно.
Именно сейчас, когда она суетливо перебирала вещи в шкафах, отбирая в чем поедет и что взять с собой – город словно швырнул ей в лицо свою перчатку, предупреждая о будущем контрасте: зарядил мелкий и нудный дождь, а заведующий кафедры долго не хотел её никуда отпускать.
Когда-то Университет был всем. Целью, способом жизни, центром мира. Её маленького мира. И писать статьи и заниматься наукой – хотя пойди и объясни обычному человеку, что философия – это наука, – засмеют тут же, – казалось важным. Вернее, это было даже не совсем правильное слово – всё это просто приносило огромное удовольствие. И Вера никогда не задумывалась – почему так. Она просто шла вперед.
Поэтому последний разговор с Лией вчера – её обескуражил и выбил почву из-под ног.
– Почему ты не осталась тогда в аспирантуре? – спросила она Лию. – У тебя бы всё получилось, я уверена. Ты же вроде написала диплом за неделю.
– О да. Я даже помню, приблизительно, о чем он был. Что-то про соотношение символов и обозначаемого ими незримого мира через призму музыки.
– А ты не могла бы его найти? Мне могут пригодиться твои идеи. – Вера подумала, что будет вполне интересно дополнить диссертацию чем-то новеньким, хотя основной скелет работы уже итак прорисовался.
– Я вряд ли сейчас найду эту работу, но можно попробовать. А аспирантуру я бросила потому, что однажды стояла в библиотеке и перебирала авторефераты. Знаешь ведь – это такие маленькие книжки, где вся диссертация изложена двумя словами на трех страницах. И у меня в руках их было невероятное множество. И еще сто раз по столько же – стояло на полках. Я перекидывала их из одной стопки в другую, чтобы найти тот, который мне нужен, думая – «Господи, сколько же макулатуры написано! И кому это все надо!» И вдруг меня просто хлестанула мысль: «А ведь когда-нибудь кто-то также перекинет мой автореферат и назовет его макулатурой».
Вряд ли Вера когда- нибудь задумывалась о том, что это может быть никому не нужно. Ей просто нравилось – вот и всё. Нравились научные диспуты, логические этажи доказательств, системы аргументов, стройные теории о происхождении мира. Их было много, но каждая – по – своему величественна и интересна. Она не искала там себя, как Лия. Может поэтому и разочарований у нее не было.
– Я вообще ушла с факультета с чувством, что я многое потеряла, – продолжила Лия. – Знаешь – она наклонилась чуть ближе к монитору ноутбука – у меня в юности было совсем другое ощущение от мира. Я тебе потом расскажу – какое. А тут его растащили на миллион логических частей, дали сто вариантов того, каким может быть мир. И самое ужасное оказалось, что все эти варианты могут быть верны – одновременно!
– А ты как хотела. Не зря же 3% с каждого потока попадают или в семинарию или в дурку.
– Да не в этом дело. Вывихнуть мозг – это надо еще постараться. Но когда ты ищешь каких-то ответов, а тебе дают миллион вариантов – и каждый имеет право на существование – то тебя словно увели оттуда, где ты был, но ничего толком не дали взамен.
– Знаешь, – ты наверное и правда искала там что-то личное. И, наверное, ты права – там этого нет и быть не могло.
Вера оглядела внимательно комнату – все ли взяла с собой. До самолёта оставалось двенадцать часов, а надо было ещё немножко вздремнуть.