Сердце из света и тьмы. Огненное дитя

Король прижал младенца к груди, пытаясь поделиться своим жаром, но тишина не уходила. Она заполнила коридоры, заставила замолчать факелы. Денаш опустился на колени прямо на холодные камни. Он чувствовал только ледяную пустоту там, где еще минуту назад была надежда. Его наследник был мертв, и вместе с ним умирала династия Мехранов.

- Прости… если сможешь… - Он прижал младенца к своей груди, пытаясь удержать там же рыдания. - За то, чего не исправить. За то, что я слаб.

Он вспомнил старшего сына, Дениза, прикованного к креслу. Вспомнил десять лет молитв. Денаш говорил жене, клятвенно обещал, что у них еще будут дети, а старшему они дадут все блага этого мира.

Надежда не просто умерла - она насмехалась над ним.

- Нужно похоронить его, - сказала молодая повитуха, и на нее опасливо взглянули остальные.

- Да, это непременно стоит сделать, - смиренно ответил Денаш, в последний раз разглядывая свое мертвое дитя.

- Да упокоит Высший его невинную душу.

Самая пожилая женщина взяла у короля ребенка и спешно покинула коридоры замка.

- Мой господин, вы желаете сами рассказать госпоже Елене о ребенке? – спросила другая повитуха.

- Она еще не знает? – На вопрос Денаша женщины утвердительно кивнули.

О Высший! Мужчина тяжело вздохнул и сжал кулаки до побелевших костяшек.

- Я скажу ей, но не сейчас. Омойте ее и дайте немного сон-травы, чтобы остаток ночи она отдохнула и пришла в себя.

Король медленно, тяжело ступая, спустился по каменной лестнице замка и вышел в сад. Голова кружилась, но он держался - прямо, как всегда.

Когда-то давно Денаш, встретив Елену в питомнике, где она ухаживала за животными, надеялся на ее улыбку, что сумеет сделать ее счастливой. Его отец, король, яростно противился этой любви и проклинал их любовь.

«Это предательство крови всех Мехранов!» - кричал он не единожды.

И сейчас Денаш впервые поверил в силу этих слов и отцовского проклятья, потому что его жизнь превращалась в труху.

Сначала родился принц Дениз, и весь замок замер в ожидании. Первые месяцы мальчик казался здоровым. В год - он не встал на ноги. К трем годам - лекари и знахари уже не дарили напрасных надежд на выздоровление.

«Кресло на колесиках из красного дерева - вот твой трон», - шептали при дворе, едва завидев королевского сына.

Елена и Денаш дали Денизу, что могли, но не оставляли попыток принести миру еще одно дитя, но у них долго ничего не выходило. И вот спустя годы Елена снова ждала ребенка…

«Проклятая ночь…» Мысли пьянили голову Денаша, он думал о смерти, но не ребенка, а о своей. Ноги вели его к реке Крес, текущей недалеко от сада, черной и быстрой. Король опустился на колени у самой кромки воды. Его роскошный плащ мгновенно впитал влагу, потяжелел и потянул плечи вниз, словно пытаясь утащить его на дно. Денаш взглянул на свое отражение, освещенное блеклым светом луны.

Морщины отпечатались воспоминаниями и опытом, забрались под кожу и украли молодость. От юношеской беззаботной улыбки не осталось и следа. Глаза потухли и неумело прятали печаль.

Но его тревожило не это. Король знал, что новость о ребенке убьет Елену. Сможет ли она жить с этим тяжким грузом на сердце?

И тут он услышал это.

Звук был тонким, прерывистым и совершенно чужеродным для этого места. Сначала Денаш подумал, что это кричит раненая выпь или скулит лисенок, попавший в капкан. Это был звук чистой, биологической нужды.

Король замер. Сердце, до этого неподвижное, как холодный уголь, болезненно толкнулось в ребра. Он поднялся, чувствуя, как ледяная вода заливается в сапоги, пропитывая дорогие чулки. Грязь чавкала под ногами, засасывая подошвы.

- Кто здесь? - прохрипел он. Голос не слушался, горло саднило от недавнего немого крика.

Он раздвинул жесткие стебли рогоза. Руки оцарапали острые края листьев, но он не заметил боли. Там, застряв между корягой и берегом, покачивалась плетеная корзина. Она была старой, со следами гнили по краям.

Внутри, завернутый в грязное, грубое полотно, копошился сверток.

Денаш протянул руку. Его пальцы, еще хранившие фантомное ощущение нежной, стерильно чистой кожи его мертвого сына, коснулись чего-то жесткого и липкого. Младенец в корзине был синим от холода. Его личико сморщилось, глаза были плотно зажмурены, а крошечный рот открывался в беззвучном уже спазме - у него просто не осталось сил кричать.

Король вытащил ребенка. Тот был пугающе легким, почти невесомым, как горсть сухих листьев. Но когда Денаш прижал его к своей груди, под плащ, он почувствовал, как крошечное сердце бьется о его собственное, быстро, с отчаянием пойманной птицы.

Это тепло обожгло его сильнее, чем каленое железо.

Денаш стоял посреди грязи и речного тумана, прижимая к себе чужое, грязное, никому не нужное дитя. Он понимал, что это безумие. Он понимал, что Высший сейчас наблюдает за ним из темноты. Но в этот момент ложь показалась ему единственным способом выжить.

- Ты будешь жить, - прошептал он, чувствуя, как слезы, которых не было в спальне жены, наконец обжигают глаза. - Ты будешь моим. И пусть весь мир провалится в Бездну, но ты не умрешь в этой грязи.

Он развернулся и побрел обратно к замку, неся в руках свою величайшую победу и свое самое страшное проклятие.

Тихонько приоткрыв дверь спальни, Денаш вошел и приблизился к постели жены. Светлые волосы намокли от усилий роженицы, на лбу блестела испарина, а серые глаза были прикрыты тонкой кожей покрасневших век. Елена спала, но вздрагивала от беспокойного сна, и король осторожно уложил рядом с ней младенца, отчего она в тот же миг очнулась.

- Денаш… - прошептала она и посмотрела на ребенка, который сонливо потирал руками глазки. Королева приложила его к груди, и на ее лице засияла улыбка, когда губы младенца сомкнулись на соске. – Мне снился кошмар, что мы потеряли нашего принца. Я так боялась проснуться.

- Высший оказался милостив к нам, - ответил король, погладил жену по взмокшей голове.

В тот миг он заставил себя поверить, что голодный найденыш и есть его сын. Иначе как еще объяснить этот дар в самую темную ночь его жизни? В этом ребенке он хотел увидеть не чужое дитя, а спасение.

Денаш Мехран склонился над ребенком и посмотрел в глаза Елены.

- Поклянись мне сберечь его.

- Клянусь, мой господин, - шепнула она, крепче прижав к себе хрупкое тельце.

***

Маркус рос как буря в ясный день – стремительно и неудержимо.

Придворные няньки сбивались с ног, пытаясь уследить за маленьким ураганом в бархатных камзолах. Их жалобы королева Елена встречала лишь добродушной улыбкой.

Птичий двор превратился в поле битвы при одном появлении светловолосого сорванца. Индюки, наученные горьким опытом, забивались в самые дальние углы, а куры в панике усаживались на шестки повыше - все они слишком хорошо знали, чем закончится это посещение.

Замок жил в состоянии веселого бедствия: шторы превращались в лианы для королевских джунглей, кухонная утварь становилась доспехами для воображаемых турниров, а суровые стражники были врагами, которых непременно надо было победить перьевыми подушками.

- Госпожа, он же… – начинали придворные.

- Растет, – мягко прерывала Елена, поправляя сорванный в очередной битве воротник сына.

Елена была снисходительна к сыну, она позволяла ему чересчур много, но таковой уж была любовь матери к долгожданному ребенку. Старший сын, Дениз, больше нуждался в заботливой сиделке, а вот второй ребенок вполне унял печали Елены и смог ей подарить возможность наконец быть матерью.

С Денашем отношения были совсем иными. Отец никогда не кричал. Его гнев был тихим и тяжелым, как каменная плита. Маркус помнил, как однажды, будучи совсем маленьким, он подбежал к королю, желая показать пойманную ящерицу. Денаш даже не взглянул. Если Маркус плохо учил тексты, его ожидали длительные уроки вместо отдыха. Если не удержался на лошади - отец просто разворачивался и уходил, не подав руки. Король наказывал его за каждый проступок с такой тщательностью, будто надеялся, что дисциплина вытравит из мальчика ту «дикую чужую кровь», которую он почуял в нем у реки. Маркус жаждал его взгляда, любого подтверждения, что он - настоящий, что он Мехран. Но Денаш смотрел сквозь него, на портрет мертвого предка за его спиной.

Королю так и не удалось полюбить неродного ребенка. Светлые волосы Маркуса совсем не походили на пшеничные локоны его жены, холодный взгляд голубых глаз тоже выдавал различие от семейства Мехран. Денаш видел в мальчике чужое лицо, чужие повадки и свою самую большую тайну в жизни, о которой знает лишь он и три повитухи, чье молчание стоило нескольких золотых таллингов.

Замок Орландского королевства всегда казался Маркусу огромным зверем, который проглотил его и никак не мог переварить. Здесь все имело свой правильный, чистый запах: воска, старых свитков и свежевыстиранного бархата. Но как бы усердно королева Елена ни терла его кожу, Маркус знал глубоко внутри, под ребрами, что даже если его руки станут чуточку белее, любить его отец больше не станет.

- Еще немного, милый. Почти чисто, - шептала Елена.

Она сидела перед ним в золотистом свете закатных лучей. Ее пальцы, пахнущие лавандой, сжимали его ладонь так крепко, что это почти причиняло боль. Она терла его пальцы жесткой мочалкой, смоченной в лимонном соке и отваре чистотела. Кожа Маркуса горела, она стала ярко-красной, почти содранной, но чернота под ногтями и в складках фаланг не уходила. Она сидела там, как запекшаяся тень, как клеймо, которое не берет ни мыло, ни святая вода.

Елена улыбалась той самой кроткой, застывшей улыбкой, которая была ее щитом. Она смотрела не на Маркуса, а на того призрачного принца, которого выдумала в своей голове.

- Не сердись на отца, он сегодня устал, - продолжала она, стараясь не смотреть на черные пятна, проступающие сквозь красноту. - Он увидит, как ты преуспел в учебе, и обязательно похвалит тебя. Обязательно.

Маркус молчал. Он чувствовал, как по его руке стекает холодная капля сока, и ему хотелось оттолкнуть мать и таз с мыльными разводами. Но он только кивнул, позволяя Елене застегнуть на его шее тугой кружевной воротник.

Выйдя из ее покоев, он направился к кабинету короля. Его шаги тонули в тяжелых коврах. В коридоре он встретил Дениза. Старший брат сидел в своем кресле, и скрип его колес был единственным живым звуком в этой каменной тишине.

Дениз посмотрел на младшего брата долгим, изучающим взглядом. В его зеленых глазах, таких же, как у отца, не было ненависти. Только горькая ясность.

- Она снова тебя терла? - тихо спросил Дениз. - Твои руки пахнут лимоном на весь коридор, Маркус. Мне жаль, что они все с тобой так. То лекари, то мать…

- Заткнись, калека, - выдохнул Маркус, пряча руки за спину.

Он толкнул тяжелую дверь отцовского кабинета. Денаш Мехран сидел у окна, и свет свечей подчеркивал каждую морщину на его лице, которое превратилось в маску из сухой кожи и усталости.

Король не поднял головы. Он почувствовал запах, но не лаванды и не лимона, а того самого рогоза и тины, которые напоминали ему о его лжи.

- Я просил не беспокоить меня, - произнес сухо Денаш.

- Отец, я хотел показать… я выучил балладу о предке-завоевателе. Учитель сказал…

Денаш все же посмотрел на Маркуса. Его глаза были полны не гнева, а ледяного, парализующего отчаяния. Он смотрел на руки сына, на те самые черные тени, которые прорастали сквозь кожу.

- Они все еще черные? – спросил король.

- Да, - стыдливо ответил Маркус.

Денаш поднялся. Он был выше, массивнее, но Маркус чувствовал, что за этим величием скрывается пустота. Король подошел ближе, но не коснулся его. Он никогда не касался его по своей воле. Даже когда Маркус падал, даже когда он плакал в детстве от кошмаров, Денаш стоял рядом, как каменное изваяние.

- Иди к себе, - приказал король.

Маркус вышел, пятясь, пока дверь не захлопнулась и отрезала его от отца. Он стоял в пустом коридоре, глядя на свои руки. Они зудели. Под кожей что-то шевелилось - медленное, холодное, голодное. Это не была «земля», как говорила мать. И это не была просто «хворь», о которой шептались лекари.

Ему хотелось забыться. И назло отцу, втайне от матери он шел к сброду. Маркуса тянуло к людям, которые за несколько кружек пива внимали его рассказам и делали все, что он пожелает. Среди них был королем он, а не его отец.

***

То был ясный осенний день, заставший столицу Орландского королевства. Замок собрал множество гостей по всей округе по случаю семнадцатилетия Маркуса. Прислуга только и успевала относить подарки в соседний зал, где по завершении празднества им же и предстояло их разбирать.

Этот день был примечателен не только совершеннолетием младшего сына Мехранов, но и должен был стать возможностью для предстоящего сватовства. Юные прекрасные дамы от дочери портного до заморской принцессы заполонили пространство замка. Каждая из девушек надеялась на благосклонность именинника, потому вооружилась лучшим платьем и сияющей улыбкой.

Воздух в зале был густым и липким, пропитанным запахами тысячи свечей, жареного мяса и тяжелых цветочных духов, которыми дамы пытались скрыть испарину своих тел. Маркусу казалось, что он тонет в этом месиве. Каждая улыбка придворных, каждый льстивый поклон ощущались как прикосновение слизняка к коже.

Елена, как всегда, была рядом, играла роль приветливой хозяйки замка и руководила слугами.

А вот Денаш не явился. Вряд ли Маркус догадывался, куда его отец уходит каждый год в один и тот же день. Денаш не праздновал в зале. В этот день он всегда шел в одно место – тюрбе, которую построили в год смерти его родного сына. Здесь пахло розами, и осязалась нерушимая тишина.

Денаш коснулся холодного мрамора плиты, под которой лежал тот, кто должен был сейчас носить корону.

- Семнадцать лет, - прошептал он в пустоту. - Семнадцать лет я кормлю твоего призрака своей душой.

Он спас Елену от безумия, но обрек себя на вечную стражу у этого маленького гроба. Алые лепестки роз казались ему каплями крови, которая будто перестала течь в нем.

Но праздник в замке продолжался.

Дениз Мехран восседал в своем позолоченном кресле, словно один из постаментов, забытых посреди шумного праздника. Глядя на него, трудно было не заметить сходство с Денашем: те же жесткие, черные как вороново крыло волосы, та же задумчивая складка между густых бровей. Но если глаза короля часто светились затаенной виной, то взгляд Дениза был пронзительно-зеленым и ясным.

Он чувствовал на себе взгляды придворных дам - мягкие, обволакивающие, пропитанные тем самым липким состраданием, которое ранит глубже кинжала. В их улыбках он читал не восхищение своей красотой, а немую эпитафию своим ногам. Для них он был прекрасным сосудом, который навсегда останется стоять на полке. «Я не хочу быть обузой еще и для жены», - отвечал он родителям, и за этой скромностью скрывалась гордость человека, который не желал видеть жалость в глазах той, с кем делит постель.

Его истинный мир не принадлежал танцевальному залу. Его битвами были торговые маршруты, начертанные на пергаменте, а его армиями - гонцы, летящие по безопасным тропам, которые он сам же и проложил. Пока его тело оставалось неподвижным, разум Дениза штурмовал крепости и обходил засады врагов, о которых мирный Денаш даже не подозревал. Он знал военную тактику лучше любого генерала, но его единственным полем боя навсегда осталось это кресло из красного дерева.

В нескольких шагах от него, словно черная тень, скользил Маркус. В отличие от брата, Маркус не сидел - он охотился. Его движения были порывистыми, а взгляд голубых глаз холодным и расчетливым. Он одаривал невест вниманием, но в этом не было тепла. Когда он касался простолюдинки, его пальцы задерживались на ее бедре чуть дольше положенного, но не из страсти, а из желания проверить границы дозволенного. Он раздавал поцелуи и обещания с той же легкостью, с какой бросают обглоданную кость собаке.

Маркус презирал их. В каждой деревенской девчушке, мечтающей о принце, он видел слабость своего отца. Денаш выбрал сердцем, он выбрал «простую», и Маркус ощущал это как трещину в самом фундаменте их рода. Он поклялся себе, что никогда не совершит такой ошибки. Его женщина будет обладать титулом, весом и кровью, которая не пахнет сеном королевского питомника. Он искал не любовь - он искал союзника, который поможет ему укрепить власть.

Взгляд Маркуса пал на принцессу Трианского королевства. Принцесса была соткана из гордости и шелка. Она стояла у края бальной залы, едва удостаивая гостей взглядом своих карих, хитрых глаз. Для Маркуса она стала вызовом - красивой, породистой целью.

- Ваше высочество, - чуть кивнул головой Маркус, когда приблизился к ней. – Все ли вам по душе?

- Музыка слишком унылая для праздника, - хмыкнула она и принялась обмахиваться веером. – И в зале душно и плохо пахнет. Этого можно было ожидать, раз здесь собрались крестьяне.

- Можем выйти на балкон, там тихо и свежо, - угодливо предложил Маркус.

Принцесса ничего не ответила, а молча направилась к дверям. Им открылся прелестный вид на реку Крес и осеннее убранство деревьев.

- Мне предстоит выбрать себе невесту, но девушек слишком много, чтобы понять сразу, кто именно мне подходит. Что думает об этом ваше высочество?

- В Трианском королевстве никогда не понимали желания орландских правителей выбирать себе в супруги кого попало, - не сбавляя высокомерия, призналась принцесса. – Деревенская девка может надеть корону, но она никогда не станет королевой. В моей стране знают цену чистой крови.

- Тут я с вами соглашусь. Я бы не хотел видеть рядом с собой простолюдинку.

- Так выбирайте себе под стать. Чего мелочиться?

Девушка взмахнула пышной юбкой своего платья и намеренно задела ей принца. Пальцами она пробежалась по ожерелью, которое подобрали ей служанки к ее заметному наряду, и направила взгляд своих хитрых карих глаз прямо в Маркуса. Она нетерпеливо ждала, когда же он пообещает одарить ее подарками и будет умолять стать его женой, но младший Мехран молчал. Он пользовался этим моментом как своим преимуществом перед принцессой и хотел заставить ее нервничать.

- Королевна из Гаарских земель и дочь шиарского посла весьма хороши и при этом титулованы, - с ухмылкой произнес он в наслаждении от того, как его слова застали принцессу врасплох. - Что думаете?

Он видел, как ее рот изумленно приоткрылся. Она ждала лести, ждала, что он падет к ее ногам, умоляя о союзе, но Маркус медленно перехватывал инициативу, пробуждая в ней нервную дрожь. В порыве странного, мазохистского откровения он протянул руку к ее лицу, забыв или, быть может, подсознательно желая, чтобы она увидела.

Принцесса вскрикнула. Звук был резким, как хлопок бича. Она отпрянула, прижав веер к груди так, будто он мог защитить ее от заразы.

- Что это?! Вы больны проказой? О боги, я слышала, на юге гниют заживо…

Маркус замер, глядя на свои пальцы. В лунном свете они казались чужими, черными, лишенными живого розового оттенка, словно их долго держали в чернилах или в самой бездне.

Он прекрасно помнил, как они стали такими.

Лес в тот день казался вымершим. Воздух застыл, холодный и колючий, пропитанный запахом прелой хвои и железа. Десятилетний Маркус продирался сквозь кусты, и его собственное дыхание казалось ему слишком громким, слишком живым для этой тишины. Очередная ссора с отцом оставила в груди саднящую дыру, которую нечем было заполнить.

Он наткнулся на него внезапно. Капкан лязгнул давно, но запах свежей крови еще не успел выветриться. Волчонок, тощий, с грязной, свалявшейся шерстью, зашевелился при виде мальчика. Его лапа была превращена в кашу из костей и сухожилий, зажатую стальными зубьями.

Сначала Маркус почувствовал жалость. Он протянул руку, желая коснуться дрожащего загривка, прошептать слова утешения, которые сам так хотел услышать от отца. Но зверь не знал милосердия.

Острые зубы сомкнулись на его пальцах. Маркус вскрикнул и тяжело задышал. Глядя на свои окровавленные руки, он почувствовал, как жалость внутри него лопнула, словно нарыв. На ее месте не осталось пустоты. Там поднялось нечто иное - тяжелое, черное и пугающе горячее.

- Тебе больно? - прошептал он. Голос мальчика дрогнул, но не от сочувствия.

Он поднял ногу и медленно, с расстановкой, наступил на перебитую лапу зверя. Хруст костей был не просто звуком - Маркус ощутил его всей подошвой сапога, каждой нервной клеткой своего тела. По спине пробежала судорога восторга, такая острая, что у него потемнело в глазах.

Маркус опустился на колени в грязь, не заботясь о дорогом сукне. Он смотрел в желтые глаза волчонка, в которых отражалось не просто страдание, а полное, абсолютное непонимание. Зверь скулил с надрывом, и этот звук резонировал где-то глубоко в костях принца.

Он потянулся к морде зверя снова. Теперь его пальцы не дрожали. Он засунул руку глубоко в пасть, чувствуя на коже жаркое, вонючее дыхание хищника и липкую, соленую кровь. Он сжимал пальцы на трепещущем языке, на деснах, ощущая, как жизнь зверя пульсирует, пытаясь вырваться. Ему хотелось не просто убить, нет, ему хотелось впитать эту боль, сделать ее своей, чтобы она заглушила ту пустоту, которую оставил в нем отец.

В этот миг что-то внутри Маркуса окончательно надломилось. Он почувствовал, как из самого основания его существа, из той самой «трещины», о которой он не знал, пополз холод. Чернота не просто пачкала кожу - она текла по венам, вытесняя кровь.

Стражники нашли его спокойным. Он вытирал руки о мох, а Тьма уже пускала корни. Елена терла его ладони до крови, лекари меняли компрессы, монахини лили святую воду, но чернота была не грязью. Она была его истинным цветом.

- Это не проказа, - тихо сказал Маркус, и его голос стал глубже, словно в нем отозвалось эхо из могильного склепа. - Но вы правы. Это выглядит омерзительно для таких, как вы.

- Уберите их от меня! - скривилась принцесса, и ее лицо стало казаться Маркусу безобразной гипсовой маской.

Никто не смел так себя вести с ним. Подумаешь, черные пальцы. Это ведь было сущим пустяком. Вот голос, который он начал слышать после побега, пугал. Он звучал как будто из глубины мира мертвых и называл Маркуса владыкой. Но он ни с кем об этом не говорил, чтобы его снова не начали лечить. И этой трианской дуре повезло, что она не может слышать тот голос.

- Знаете, - он шагнул к ней, заставляя ее вжаться в перила, - простолюдинки в этом зале, может, не разбираются в музыке и королевских манерах, но им хватает воспитания молчать. Покиньте замок. Ваше пресное лицо претит мне больше, чем запах навоза.

Он оставил ее там, в холодном тумане балкона. Найдя слугу, Маркус приказал принести охотничьи перчатки. Грубая кожа скрыла черноту, вернув ему уверенность. Но уходя, он чувствовал: его руки больше не ищут тепла. Они жаждут того самого звука - хруста, который делает его живым.

Маркус медленно повернул голову. Свет свечей из залы падал на его лицо лишь наполовину, оставляя вторую сторону в глубокой тени. Он медленно натянул на руку охотничью перчатку, затягивая ремешок на запястье с тихим, отчетливым хрустом кожи.

А вокруг него уже собралось несколько юных прелестниц. Они нарочито хихикали и стреляли глазками, пытаясь переиграть всех соперниц, но королевский сын был одинаково холоден к ним ко всем. Его голубые как лед земель Рхевлифа глаза не выражали даже толику интереса к невестам, но он все же был готов к тому, чтобы остановить свой выбор на одной из них.

- Музыка здесь фальшива, как и улыбки за моей спиной. – Голос Маркуса был тихим, вкрадчивым, похожим на шорох сухой листвы. - Вам не кажется, что этот зал - всего лишь клетка из золотых прутьев? Мы пьем вино и кланяемся призракам, в то время как истинная жизнь Орландского королевства дышит совсем в другом месте.

Он сделал шаг к ним, и девушки невольно сбились в кучу, прижав ладони к пышным корсетам.

- Вы все мечтаете о сказках, - продолжил Маркус, и в его глазах блеснул холодный, недобрый огонек. - О рыцарях и подвигах. Но разве вам не интересно увидеть фундамент, на котором стоит этот замок? То место, где нет нужды в масках и где слова значат ровно столько, сколько весит человеческая жизнь?