- -
- 100%
- +
– А что я могу поделать, если у меня голос такой?
– Разбудишь, она тебе покажет, что делать.
– Суровая у меня теща. А если ей дать законные права – даже мне представить страшно.
– Оборзела совсем.
– Милая моя Нинулечка, нельзя так о матери.
– Пожил бы ты с ней.
– Теща, как теща. У меня и хуже бывали. Эта хоть выпить со мной не отказывается.
– Потому и не отказывается, что у тебя спирту полно. Попробовал бы ты с пустыми руками сунуться.
– А зачем? Для тещеньки отравы не жалко. Канистра кончится, новую принесу.
– Ей хоть весь завод перетаскай, – не унималась Нинка. – Часа не прошло, как Жорка ей почти полный стакан выпоил. И думаете долго проспит? Как же. Попробуй пройди в комнату – сразу вскочит.
– И что бы не спалось под шум дождичка, – вздохнул Жорка.
– Тебе бы все хиханьки.
Пока они переругивались, Настя подсматривала за Андреем, видела, как он мрачнел, и гадала, что его сильнее угнетает – вчерашний конфуз или вид некрасивой, издерганной Нинки. Она была уверена, что запросись она домой и Андрей с радостью кинулся бы ее провожать. Но оставаться с ним вдвоем ей пока не хотелось, не было вчерашнего куража.
А Жорка тем временем развел новую банку спирта и поставил ее в морозилку.
– Может, уже остудилась? – напомнил Андрей.
– Слишком хорошо думаешь о тещином холодильнике. Это же «Саратов». А в Саратове не до качества. Там сплошные страдания. Парней так много холостых, а я люблю женатого…
– Взял бы и подарил «Бирюсу».
– Подарю, Нинулечка, с первой шабашки подарю.
– А жене что обещал с первой шабашки?
– Жене, моя кошечка, я зарплату отдаю. Сейчас проверю, если напиток не остыл, то обязательно подарю.
Он пошел к холодильнику, и в это время на пороге комнаты появилась мать Нинки. Глаза у нее были открыты, но, словно слепая, она вытягивала руку вперед, чтобы ощупывать дорогу перед собой, а может быть, и для страховки, надеясь, ухватиться за что-нибудь, если непослушные ноги поведут в ненужную сторону. Не обращая внимания на гостей, она прошла к умывальнику, задрала подол халата и присела над помойным ведром, но не устояла и плюхнулась в него. Из переполненного ведра полетели брызги. Упираясь руками в пол, она все-таки сумела приподняться и справить свою нужду. Потом, на ходу вытирая подолом мокрый зад, двинулась к столу, но пошатнулась и, если бы Жорка не успел подхватить ее, врезалась бы головой в печку.
– Спокойненько, Татьяна Ивановна, баиньки надо.
Она вскинула голову, посмотрела на Жорку и, сложив худые пальцы в сухонькую дулю, сунула фигуру ему под нос.
– Хрен тебе, а не моя дочка.
– Мамка, заткнись!
– Не кричи на меня. Тоньку Петракову монтажники в горсаду хором драли, и то замуж вышла, а ты, раскрылетенная, до сих на моей шее сидишь.
– Спокойненько, Татьяна Ивановна, сейчас мы вам лекарства нальем. – Жорка взял ее за плечи и усадил на свое место. – Подлечитесь и баиньки.
– Неразведенного давай.
– Не учите ученого, для любимой тещеньки самого чистого, как моя слеза. – Жорка плеснул прямо из канистры и вложил ей ковшик в руку.
Старуха отхлебнула воды, потом, лихо запрокинув голову, вылила в себя спирт и снова приложилась к ковшу.
– Ну как, полегчало?
– Хрен тебе в нос, а не моя дочка.
– Понял, Татьяна Ивановна, а теперь баиньки. – Жорка хотел ее приподнять, но она шлепнула его по руке и повернулась к Андрею:
– Женись на моей дочке, с этого рыжего алкаша все равно проку нету.
Андрей нагнулся к канистре, налил в свою рюмку, выпил и накинулся на закуску. Но пьяная поняла его уловку.
– Не хочет, тогда пусть выметается.
– Мамка, заткнись!
– И ты выметайся. Кому я говорю… Все катитесь!
– Не слушайте ее.
Но Андрей уже встал. Он словно боялся, что к нему подобреют и раздумают выгонять. Настя на всякий случай пошла за ним. Жорка догнал их в сенях.
– Подождите, ребята, она сейчас угомонится. Еще пятьдесят миллилитров – и захрапит.
– Угробишь старуху.
– Что ты, Настенька, она сама кого угодно угробит. Железная теща.
– Слушай, Жора, бери в одну руку свою канистру, в другую – Нинку, и пойдем к нам.
– А удобно?
– Время еще непозднее. Посидим, песни попоем.
– За песнями – хоть на край света. Сейчас зазнобу переодену – и вперед.
До края света они дошли за пятнадцать минут, могли бы и быстрее, но Нинка в дороге раскапризничалась, надумала убегать, и Жорке пришлось ловить ее и уговаривать.
Дома, усадив гостей, Настя вызвала сестру на улицу.
– Слушай, у них целая канистра спирта. Ты же говорила, что дом собираешься ремонтировать, теперь будет чем рабочих угостить.
– Водки на ремонт не напасешься, это уж точно.
– И я про то. Так что пусть Жорка с подругой здесь ночевать останутся. Койку не продавят.
– Пусть остаются. А канистра-то полная?
– Почти.
– Ну, так отлить надо.
– Успеется, вечер долгий.
Места для ночлега хватило всем, расщедрившаяся Людмила готова была выделить каждому по отдельной комнате, даже Андрею, но он промямлил о каких-то срочных делах в гостинице и ушел еще засветло. Может, подумал, что с него снова потребуют деньги, а денег в конце командировки не бывает; может, спасался от новых розыгрышей Насти – уточнять она не стала, пожалела.
7
Нинка убежала чуть свет, а Жорке спешить некуда. Он всем доволен, аж морда лоснится от блаженства. По дому ходит, как по собственному – мало того, что никого не стесняется, но и не стесняет никого.
– Первый раз по-людски с Нинкой переспал. Зря смеетесь. Вы представить себе не можете эту шехерезаду: только приляжешь – бабка поднимается и в крик. Приходится вставать и снова к столу. Наливаю ей стопаря, укладываю баиньки, дождусь пока захрапит, и возвращаюсь к Нинке под бочок. Лежим, дышать боимся… и все равно, только дело до горячего доходит, храп прекращается. Голову поднимаешь, а она уже к выключателю ковыляет.
– Совсем совесть потеряла, – возмущается Людмила.
– Я-то ее по-человечески понимаю, а Нинка вот извелась совсем, оттого, наверное, и худая такая.
– И понимать нечего, – наседает Людмила.
– Ну, почему же, каждая мать мечтает выдать дочку замуж. Я бы и сам на Нинке женился, да боюсь, посадят за многоженство. Если б был я турецкий султан – другое дело.
– И султанша бы у нас появилась…
Людмила вроде как ревнует. Для Нинки приличного слова найти не может, а вокруг Жорки словно наседка. И рассольчику ему с утра из погреба, и к холеной своей редисочке в огород вывела. Стоят у грядки, шушукаются, секреты заводят. А когда провожала – аж на дорогу выползла.
– Чего это ты вокруг него вьешься? – спрашивает Настя.
– Да мужик больно хорош. Жалко, что стиральной доске достался.
– Отбить, что ли, надумала?
– Чего болтаешь-то, – пугается Людмила, – с ума сошла? Я ему сдобную кралю устрою, век будет благодарить.
– Других забот у тебя нет.
– А ты думаешь, с плохоньким литром, который после вчерашней гулянки остался, можно избу отремонтировать?
– Вот оно что. А вдруг он крале не понравится? – О том, что в канистре должно было остаться гораздо больше, чем литр, Настя не напоминает – пусть хитрит. – Вдруг ей рыжие не по вкусу?
– Как это – не понравится? Здоровый мужик с дармовой выпивкой.
– Мало ли их с дармовой выпивкой.
– У нас немного, – не без намека отчеканила. – И отдельная комната на ночь – это разве не в счет? Ты пойди поищи для этого дела комнатку.
Крыть нечем. Для игры в подкидного – козыри самые надежные. О существовании других игр Людмила не догадывается, зато здесь считает себя мастерицей.
Краля появляется на следующий вечер. Настя приходит из магазина и застает их с Людмилой за чаем. Сидит кралечка, воркует, а нормальным голосом двух слов связать не может и чуть ли не половину букв с трудом выговаривает. Головка с кулачок, волосики, что цыплячий пух. И только потом, когда она приподнимает с табуретки свое сокровище, Настя угадывает, чем новая краля собирается оттеснить Нинку.
А Жорке что, он не привереда, ему без разницы.
– Неужели ты себе приличную девку найти не можешь? – спрашивает Настя утром, с глазу на глаз – не дай бог, сестра услышит, как хают ее товар.
– А этим куда деваться? Им тоже ласки хочется.
Не понимает ее Жорка. Редкостный мужик. Стоит перед ним Настя, разомлевшая спросонья, а спросонья она еще соблазнительнее, об этом ей многие говорили, стоит перед ним избалованное дитя природы в халате, наброшенном на голое тело, а ему хоть бы что. Морду, конечно, не воротит – балагурит, смеется, но жадности в глазах нет. Языку можно приказать говорить что следует и руки утихомирить можно, а с глазами так просто не управишься, глаза всегда выдают. А этим синим – никаких забот. Непривычно такое Насте и немного обидно, и очень даже любопытно. А любопытной Варваре на базаре… в том-то и дело.
И на Любаху глаз не загорелся. А ей всего двадцать. Не подействовало. Чужого не надо. Удивительный мужик. И какой все-таки рыжий! В жарках, наверное, нашли, а не в капусте.
Любаха вернулась из деревни как раз в тот момент, когда Людмила устраивала на ночлег Жорку с новой кралей. Не помешала, но все-таки лишний свидетель мог бы спугнуть, окажись бабенка поприличнее. А этой девчонка не помеха, она бы и ее Виталия не постеснялась.
Виталий приходит на другой день, но встречают его неласково, на двери пока не указывают и к чаю зовут, и тут же говорят, что гости замучили, отдохнуть в собственном доме нельзя.
– Ты что-то переменилась к нему? – спрашивает Настя.
– Ходит, ходит, а толку, что с козла молока, – ворчит Людмила. – Пудрит девке мозги за здорово живешь, а я ему за это улыбаться должна.
– Он сам хорошо улыбается.
– Что мне его улыбки на зиму солить или в погреб складывать посоветуешь?
В погреб она складывала подарки любимого Жорочки. За кралю он пожаловал трехлитровую банку. Правда, на следующее свидание заявился с бутылкой водки в кармане. Принес только для стола. Может, посчитал, что краля с косой саженью в бедре не стоит второй трехлитровки, может, не подвернулось случая достать спирта. Людмила не допытывается, находит более тонкий подход – обещает новую подружку.
– Такую шалунью приведу, за которую тремя литрами не отделаешься.
– Веди, а за мной не заржавеет.
И приводит. Если сравнивать ее с той, курдючной овцой, новая – писаная красавица. У Жорки никаких претензий. Недовольна сама Людмила, – девчонка, на ее взгляд, плохо себя ведет, слишком похабно: после второй рюмки за пазуху к Жорке лезет, целует на виду у всех.
– Последний стыд потеряла.
– Для того и приглашала, – удивляется Настя.
– Так не при людях же. Под рубаху к нему полезла. Все равно у мужика там ничего нет. Зачем тогда шарить?
– Захотелось, вот и залезла.
– А если захотелось, для этого отдельная комнатка предназначена.
Не понравилась и получила отставку. Излишней прытью напугала. Такая быстро разнюхает, что к чему, и своей доли потребует, а Людмиле компаньонки не нужны. Ей проще новую девицу подыскать. За новую и лишнюю банку потребовать не стыдно.
Жорка против новой не возражает. Дают – бери, бьют – беги. Почему Андрей носа не кажет? – спрашивает у него Настя.
– Командировка кончилась, четыре дня как отчалил. Может, передать что-нибудь надо?
– Передай привет, больше вроде нечего.
– Постой, постой, – настораживается Людмила. – Ты разве тоже намылился?
– Начальство требует.
– И когда вернешься?
– Кто его знает. Когда вызовут.
На Людмилу находит грусть. Некстати это прощание. Система только отладилась, притерлась едва, самое время набирать обороты, и вдруг – вынужденная остановка.
– Как же мы без тебя? Меня девки живьем съедят. Я стольким наобещала, – на ходу сочиняет Людмила.
– Ничего, пусть потомятся. Приеду – спелее будут.
– Когда приедешь-то?
– Может, через месяц, может, в конце года.
– К концу года я тебе новых найду. А ты бы, если такой добрый, взял бы и подыскал себе сменщика.
Людмила прет напролом, считает, что с Жоркой можно по-родственному. Опасаясь, как бы сестра не наговорила лишнего, Настя спрашивает:
– Слушай, Жора, если не секрет, как ты ухитряешься добывать спирт? Насколько я помню, ты не кладовщик, неужели большой начальник?
– Не начальник я, Настенька, я вроде врача-рентгенолога, только для железок, но дело в другом – я слово петушиное знаю.
– Теперь за слово не больно-то расщедрятся.
– Слова, Людмила Батьковна, разные бывают, и не каждый умеет волшебное слово шепнуть. Андрея с Виталиком взять – много разных слов знают, а за спиртом ко мне идут.
– Виталик – размазня.
– Зачем же так, Людмила Батьковна, парень толковый, но для добычи другие способности нужны. А знаете, как местные работяги спирт добывают?
– Знаю наших алкашей. Выудил червонец у бабы и – на добычу.
– Не всегда. Есть и похитрее дельцы. Заливают, к примеру, цистерну. Залили, шланг повесили, цистерна поехала, начальство потопало. И тогда заливщик снимает шланг, опускает в ведро, и в ведре появляется то, что можно перелить в банку.
– А откуда берется?
– Из шланга. Когда вешают, ему дают провиснуть. В прогибе и скапливается.
– И что они с ним делают, со спиртом?
– Ну ты, Людмила Батьковна, как маленькая. Неужели не знаешь, что делают со спиртом?
– Знаю. Насмотрелась на таких за свою жизнь. Ты приведи самостоятельного, вроде тебя.
– Второго такого рыжего во всей Сибири не найдешь.
– Необязательно рыжего, – сердится Людмила. – Мне, что лысый, что кудрявый, лишь бы к спирту поближе. А кралечками я всегда обеспечу, сам убедился – зря трепаться не буду. Девушки у меня все чистенькие, с гарантией: две с хлебозавода, из детского сада одна, потом еще медсестра не против, все через три месяца в больнице проверяются, у каждой справка на руках.
– Убедила, Людмила Батьковна.
– Только смотри, чтобы солидные мужики были. Местных алкашей и в чушкины ясли не пущу.
На прощание Людмила еще раз напоминает требования к будущим клиентам, но к солидности прибавляет еще одно условие – молчаливость.
8
Жорка уехал, и в доме стало совсем скучно.
После ужина Людмила убирает со стола и достает распухшую колоду линялых карт. Любаха, из уважения к хозяйке, присаживается рядом. Настя отказывается. Играть в карты без мужчин – все равно, что пить в одиночку, неинтересно ей. Из Любахи партнерша тоже неважная. Не тем голова у девки забита. Тоскует о своем Виталике. В письме бы тоску облегчить, да адреса не оставил. Обещал через месяц приехать, так в месяце-то тридцать дней и тридцать ночей – со счета собьешься.
Людмила каждый день ждет гостей, обещанных Жоркой, а гости не идут.
– Натрепался, рыжий.
– Он тебе ничего и не обещал.
– Как не обещал, при тебе же разговор вели.
– Потому и говорю, что при мне. Он пошутил, а ты губы раскатала.
– Ничего себе шуточки. У одинокой бабы дом разваливается, а ему шуточки.
Людмила прибедняется – для ремонта спиртовый запас уже накоплен, если, конечно, не ставить по рюмке за каждый забитый гвоздь. Банки и бутылки со спиртом стоят и в погребе, и в сарае. Но разве нельзя говорить о ремонте, а мечтать о свадьбе доченьки, ее тоже насухо не сыграешь, так почему бы не запастись дармовым зельем, если подворачивается случай.
Побластился и пропал, наобещал и скрылся, поневоле затоскуешь. Хозяйка тоскует по барышу, квартирантка – по любви, а Настя вынуждена каждый вечер смотреть на их озабоченные постные лица, это еще тоскливее.
Когда попадается объявление; что ресторану «Кедр» требуется официантка, Настя не раздумывает, деньги нелишние, не с чулком червонцев приехала, к тому же будет место, где можно отдохнуть от унылых физиономий сестры и Любахи.
Директор ресторана, худенький, ухоженный до чопорности, услышав от Насти о желании поработать, усаживает ее в кресло и начинает варить кофе.
– Всегда мечтал набрать штат из молодых и обаятельных девушек.
Настя вздыхает обреченно, и чуточку неестественно, с усталостью, красивой, пресыщенной вниманием женщины. Вздыхает так, чтобы не отпугнуть, но и не обещать лишнего.
– Нет, нет, вы неверно поняли. Мне шестьдесят три года. Просто я люблю свою работу и хочу, чтобы люди в моем ресторане получали истинное удовольствие. Хочу, чтобы швейцар был двухметрового роста и с окладистой бородищей, чтобы у официанток самым выпуклым местом был, простите, не живот, а бюст.
После таких слов живот втягивается помимо воли, инстинкт. Хотя саму Настю такие требования пугать не должны – с фигурой у нее все в порядке. Ей вообще нечего пугаться, тем более – заранее. Сначала надо устроиться на работу, а там видно будет…
Желания у меня большие, а возможности – увы. Провинция.
– Понимаете, – говорит Настя как можно доверительнее. – У меня некоторая неувязка, с документами. Трудовая книжка лежит на прежней работе, в другом городе. Ехала на неделю, но пришлось задержаться, может быть, до конца года пробуду. Туда я позвонила, договорилась, чтобы место за мной осталось…
– Но паспорт у вас есть?
– Конечно.
– И чудненько. С завтрашнего дня можете приступать.
Ресторан небольшой, в будние дни почти пустует, настоящее веселье только по пятницам и субботам, с таким режимом много не заработаешь, но все лучше, чем дома сидеть. Можно, конечно, и на стройку пойти, штукатуром-маляром, например, почетнее должность, а может, и денежнее – Настя с удовольствием посмеивается над собой. Вспоминается Лариска, высланная в Лесосибирск. Как она там? На какую должность ее определили?
Жорка все-таки не обманул.
Пришли его посланники. Пришли, как по заказу: и солидные, и со спиртом. Небогато, правда, принесли, но после стольких дней уныния, когда уже казалось, что предприятие лопнуло, Людмила и принесенному рада.
Разволновалась, каждый зубчик на вилках полотенцем протерла. Разохалась, что не предупредили заранее, потому как время вечернее, девочки у нее молодые, могут в кино уйти, могут и на танцы усвистать. Обещать она не обещает, сбегать ей нетрудно, накинет плащ и побежит, но никаких гарантий, вот если на завтра – тогда уже без осечки. Распинаясь перед гостями, она делает Насте знаки, чтобы та вышла на улицу.
– Как ты думаешь, Любаха согласится с ними?
Зачем спрашивать такое у Насти? Девка свою голову имеет. Или сестрица надеется, что Настя пойдет уговаривать? Зря время теряет. Чужие грехи на душу брать она не собирается – своих достаточно. А может, надеется, что Настя…
– Мужики видные, не хуже ее Виталика.
– Вряд ли согласится.
– Это почему же? – в голосе и возмущение, и недоумение.
– Ей Виталик нужен.
– Ишь, какая барыня. Вот получит собственную квартиру, тогда пусть водит, кого хочется. Может, все-таки сходишь, поговоришь с ней?
– Бестолку.
– Не хочешь. Тогда пойду сама.
Настя остается на крыльце, вытягивает ладонь вперед и подставляет ее под дождь. Днем было жарко, а вода с неба идет почему-то холодная, и густо сыплет. Вытереть мокрую руку нечем, надо возвращаться в дом, к Любахе заглядывать необязательно пусть сами разбираются, но понимает; что не удержится, встрянет, жалко девку.
Людмила выходит в плаще и в сапогах, злая.
– Я ей устрою порядочную жизнь.
– Говорила тебе: не ходи.
– Теперь пусть попробует привести кого-нибудь. Я ей устрою свиданьице.
– Не трогала бы ты ее.
– Ладно, посмотрим. Надь, не в службу, а в дружбу: посиди с гостями, пока я за девчонками сбегаю, поухаживай за ними.
– Не, боишься, что после меня они на твоих краль смотреть не захотят?
– Это уж твое дело.
Не испугалась, не обиделась, даже голос отмяк.
Настя болтанула для затравки, а она и поверила, рада-радешенька на чужом горбу через болото. Но не рановато ли радоваться? Настя еще свой норов не показала. Она такой концерт может устроить, если захочет. И уж последнее слово всегда за собой оставит. А для начала отвлечет гостей от Любахи.
Да не так просто отвлечь. Иные мужики любопытнее баб.
– Кого это вы во флигеле прячете? – интересуется тот, что постарше, Николаем Николаевичем которого зовут.
– Горе у девчонки, не трогайте ее.
– А Володя у нас для чего? Он ее быстро утешит. Великий умелец, – хвалит другого, но и о себе не забывает. Володе – пугливую девицу из флигеля, а сам спешит приобнять ту, что рядом.
Настя хитрит, плечи у нее доверчивые, скучающие по крепкой мужской руке.
– Смелее, Володя.
– Не спешите, Володя, не в форме она.
– Как понять?
– Вы что, совсем маленькие, или вам по-медицински объяснить?
– Дальше не надо, прошу пардону.
Вот и хорошо. Считайте себя крупными знатоками женских тайн. Тешьтесь, а Настя будет смотреть, как вы радуетесь. Она очень любит наблюдать за самонадеянными мужчинами. И что ей надо, она увидит. Ей это не трудно. Ее ничего не отвлекает. Это у вас, уважаемые кобели, пора волнений. Это вас надежды туманят и ожидания томят.
Хотя и у Насти имеются некоторые волнения – вдруг Людмила прибудет порожняком? Кому тогда рассчитываться за спирт? Может быть, понадеяться на благородство мужчин? Николай Николаевич наверняка на такие подвиги не способен. Он уже все распределил. Себе Настю наметил, а напарнику – кошку в мешке. И тот смирился, даже взглядом коснуться не смеет, словно забыл, что и постатнее будет и помоложе лет на десять. Да, видно, знает свое место. И еще он знает много анекдотов, смешных и вполне приличных. Трещит без умолку. Заливается Настя. Хохочет Николай Николаевич. Смех у него красивый, полный достоинства, смех, к которому невозможно не присоединиться. А вот ручка – того, ручка излишне любопытна.
Людмила приводит курдючную кралю, ничего более приличного не нашла. Возвращается удрученная, но, увидев, что дорогие гости вроде как и не в обиде, смекает, и юлой вокруг Насти. Только обхождение какое-то странное, будто и не сестра она, а подружка или квартирантка. Норовит поближе к Николаю Николаевичу придвинуть – короля от валета отличить великого ума не надо.
Курдючная от Володькиных анекдотов морщится, а стоит Николаю Николаевичу голос подать – все внимание на него. И этой солидные больше нравятся.
А коли нравятся, так почему бы и не уступить.
Чудить – так чудить. Это ничего, что любознательная ручка успела привыкнуть к ее колену. Это даже хорошо, что Николай Николаевич торопится закруглить застолье, а Людмила уже хлопочет в комнатах, ночлег для гостей готовит. Всем все ясно. Даже когда Настя уводит Володьку из-за стола, у них ни беспокойства, ни подозрений – настолько уверены, а как же иначе – оба хозяева жизни: и смешливый Николай Николаевич, и заботливая сестрица.
Какими будут у них физиономии, когда спохватятся? Насте, к сожалению, не подсмотреть, зато с Володей настоящая комедия. Настя заводит его в комнату, дверь на защелку и руки вокруг шеи, а он к двери пятится. Настя его целует, а он губы поджимает. Такого с ней не случалось. Смех. Жаль только смеяться нельзя – доигрывать надо. Молодой, здоровый парень, а боится. Не ее, конечно, шефа своего боится. Но она заставит его осмелеть. Или себя уважать перестанет.
А в комнату уже скребутся. Володя поворачивается к двери. Настя зажимает ему рот, не руками – для этого у нее губы есть, и жаркие губы.
– Надька.
Не по-родственному как-то получается, нельзя же так с младшей сестренкой, нельзя указывать ей, с кем спать.
– Надька!
Она умеет целоваться, губы у нее, наверное, особенные, невыпиваемые, как говорил Анатолий. И в Володе начинает просыпаться мужик. Руки его уже не болтаются вдоль тела, вцепились в неожиданный подарок.
– Надька! – не отстает сестра.
Настя не отзывается. Володька немного осмелел, языком ключицу щекочет.
А за дверью шушуканье. И вдруг голос Николая Николаевича:
– Владимир, я пошел домой.
Так-то еще интереснее. Побрезговал, значит, курдючной. Такой победы Настя не ожидала. Экий верный мужчина. Теперь очередь за Володей. Молчит, красавчик, удрать уже не пытается, но и на ласки сил не достает, все ушло на борьбу с трусостью. Настя его понимает и не беспокоит, дает отдышаться. Пусть помучается, пусть погадает – что слаще.
– Владимир! – еще раз окликает Николай Николаевич, но без прежней требовательности.
Володя склоняется над Настей и жадно целует ее, излишне жадно.
Устоял. Честно заработал. И Настя не поскупится на заслуженную награду, она не из тех, кто нарушает правила игры.
Настя провожает его около шести утра, запирает двери и заходит на кухню попить воды. А на пороге уже поджидает Людмила.
– Вот бы мужик сейчас на тебя посмотрел.
– Какой мужик?
– Твой, который за границей.
Вот оно что: не верила, не верила в существование мужа, а теперь вдруг поверила. Где же ты вчера была, когда под Николая Николаевича подталкивала? Для начальника, значит, одинокая, а для заместителя – верная супружница.