Суд да дело. Судебные процессы прошлого

(суд над суперинтендантом финансов Николя Фуке, Франция, 1664)

В свое время было модно украшать письменный стол в кабинете небольшим бюстом великого человека – кто-то ставил Вольтера, кто-то Байрона, кто-то Наполеона. Жаль, никому из производителей подобной продукции не пришло в голову изготовить кабинетный бюстик французского суперинтенданта финансов Николя Фуке. Снабженный надписью «Воруй, но не зарывайся», он мог бы пользоваться устойчивым спросом у людей, имеющих дело с государственными деньгами.

Способный юноша

В начале взрослой жизни Николя Фуке, одного из сыновей многодетного советника парламента Бретани (то есть члена окружного суда в нашей современной терминологии), был зал судебных заседаний. Он регулярно ходил с отцом к нему на службу и в возрасте 13 лет впервые выступил как частный поверенный, а пять лет спустя получил юридическое образование в Парижском университете и был допущен в адвокатское сословие.

Скорее всего, из него получился бы отменный адвокат: цепкий, знающий, напористый. Но юношу манила иная карьера, по финансовой части. Он стал интендантом в Дофине, исторической области на юго-востоке Франции. Интенданты занимались на местах контролем за взиманием некоторых налогов и курировали ряд важных для королевского двора проектов – например, дорожное строительство. Вероятно, уже тогда Фуке встал на скользкий путь наполнения собственных карманов за государственный счет: налоги и дороги и сегодня остаются едва ли не главными коррупционными областями даже при наличии вроде бы строгого контроля; а уж тогда, во Франции XVII века!..

Под знаменем Мазарини

В смутные годы Фронды мы видим молодого – ему слегка за тридцать – человека уже в Париже, но по-прежнему «при финансах». В споре Парижского парламента и некоторых представителей высшей аристократии («фронда принцев») с регентшей Анной Австрийской и ее первым министром Мазарини он встанет на сторону последнего и не раз окажет пронырливому итальянцу важные услуги. При этом, как и положено, не будет забывать о себе, любимом. В 1650-м, весьма успешном для Мазарини году он прикупил должность главного прокурора при Парижском парламенте. Она давала ему, помимо прочего, относительную неприкосновенность: теперь его мог арестовывать и судить только сам парламент.

Парламенты во Франции при старом режиме (Ancien Régime, конец XVI – конец XVIII вв.) представляли собой высшие судебные органы, в которых заседали как аристократы, так и образованные выходцы из третьего сословия. Часть должностей продавалась и даже переходила по наследству, но только при наличии у соискателя юридической квалификации. «Первым среди равных» был Парижский парламент, юрисдикция которого распространялась на половину территории страны.

В начале Нового времени некоторые должности во Франции продавались совершенно официально. Сделка оформлялась как ссуда королю, проценты по которой выплачивались обладателю должности в виде жалованья. Эта система работала не только на наполнение казны, но и на обеспечение лояльности короне: ведь в случае чего вложенной суммы можно было лишиться, а кому охота?

Дальнейшие события показали, что с покровителем Фуке не ошибся: Мазарини одолел Фронду, Париж был усмирен. На верного слугу излился золотой дождь: он стал министром, членом Государственного совета, директором Компании островов Америки (доходы от колоний Гваделупа, Мартиника и Санто-Доминго, лакомый кусок – табак и сахарный тростник) и, наконец, вершина карьеры – 8 февраля Фуке становится суперинтендантом финансов. Теперь распределение королевского бюджета было в его руках. Первые годы, правда, был еще один суперинтендант, Абель Сервьен, но он не очень мешал: сам был вороват, да и часто отвлекался на дипломатические дела; к тому же через шесть лет умер.

«Надо жить умеючи…»

Суперинтендантство Фуке даже у видавших виды французских чиновников вызывало оторопь: наш герой воровал открыто, лихо и даже как-то весело. Он продавал откупа на сбор налогов на невиданных условиях – откупщики обязаны были платить пенсию самому Фуке и тем, кого он назовет: его прихлебателям и любовницам. Он привлекал кредиты для покрытия государственных расходов под фантастические проценты, причем сам неизменно оказывался среди главных кредиторов. Он делал деньги из воздуха, жонглируя статьями бюджета, вокруг чего кормилась целая армия благодарных ему банкиров. При этом полученные сверхприбыли тратились с невиданным размахом на любовниц и дворцы, балы и театральные постановки.

Построенный им неподалеку от Фонтенбло великолепный дворец с регулярным парком стал прообразом Версаля; неудивительно, ведь его строили те самые Лево, Ленотр и Лебрен, которым через несколько лет предстояло создать непревзойденный образец загородной резиденции уважающего себя европейского монарха.

Откупа – это система сбора с населения налогов и других государственных доходов, при которой государство за определенную плату передает право их сбора частным лицам (откупщикам). Во Франции времен Фуке государство продавало доходы от таможни, торговли спиртным и солью; кроме этого, существовали еще исторически сложившиеся местные откупа. Хотя продажа велась с торгов (аукционов), злоупотребления в данной сфере были колоссальными.

Он явно метил на место стареющего Мазарини. Немалая часть «заработанного непосильным трудом» уходила на оплату шпионов и придворных подпевал. На случай плохого развития событий был куплен остров у побережья родной Бретани, на котором начались масштабные фортификационные работы; в случае чего Фуке рассчитывал пересидеть там лихие времена.

Похоже, он переоценил степень расположения к нему Мазарини; тот, будучи при смерти, рекомендовал королю в качестве финансового советника своего многолетнего управляющего Жан-Батиста Кольбера, финансового гения, человека относительно честного и сурового. Именно Кольбер, тщательно проверявший шитые ослепительно-белыми нитками отчеты Фуке, дал в руки обвинителям фактический материал, демонстрирующий выдающийся уровень коррупции во всем, что относилось к ведению суперинтенданта, на фоне общего бедственного состояния французских финансов.

Жан-Батист Кольбер (1619–1683), сменивший Фуке на посту руководителя французских финансов, добился выдающихся успехов на своем более чем двадцатилетнем поприще. Он перераспределил налоговое бремя, несколько облегчив участь бедных, навел относительный порядок с откупами, ввел жесткий таможенный тариф и содействовал увеличению экспорта, благодаря его усилиям значительно возрос оборот морской торговли. Если бы не бесконечные войны, которые вел в его время король Людовик XIV, Франция могла бы процветать…

Западня

Людовик XIV понимал, что удар по Фуке надо наносить только после тщательной подготовки. Лестью и намеками на то, что он хотел бы видеть Фуке своей правой рукой, король подталкивает суперинтенданта к продаже должности прокурора парламента. Фуке покупается и вручает 2/3 вырученной суммы королю: по своему разумению «инвестирует в будущее». Он также пытается подкупить и сделать своим шпионом и агентом влияния возлюбленную Людовика Луизу де Лавальер; та рассказывает королю.

Последней каплей стало фантастическое по размаху празднество в поместье Фуке: обед на три тысячи персон, богатые подарки гостям, премьера мольеровских «Докучных», невероятный фейерверк… Король в ярости и желал бы немедленно арестовать Фуке, но отговаривает Анна Австрийская: не comme il faut, законы гостеприимства.

«Именем короля. Его Величество, решив по веским соображениям обезопасить себя от г-на суперинтенданта финансов Фуке, постановил и повелевает младшему лейтенанту конной роты мушкетеров г-ну д’Артаньяну арестовать вышеупомянутого г-на Фуке и препроводить его под доброй и надежной охраной в место, указанное в меморандуме, который Его Величество вручил ему в качестве инструкции. Следует следить по пути за тем, чтобы вышеупомянутый г-н Фуке не имел ни с кем общения, ни устного, ни письменного. Дано в Нанте 4 сентября сего 1661 года. Людовик»

Фуке арестовали через три недели. Операцией руководил лейтенант д’Артаньян, и это одно из немногих пересечений жизненного пути реального мушкетера с придуманной Дюма биографией; он же осуществлял охрану арестованного вплоть до окончания процесса. Бывшего главного казначея Франции обвинили в хищении государственных средств путем мошенничества и в оскорблении королевского величества; оба пункта обвинения предусматривали в качестве наказания смертную казнь. Подготовка к суду длилась более трех лет, сам процесс – более месяца. Следствие велось предвзято, из дела исчезали документы, которые могли смягчить вину Фуке (например, указания на то, что он действовал по прямому приказу Мазарини), и, наоборот, появлялись фальсифицированные доказательства; отдельно шла «работа с судьями». Впрочем, бывший министр и его адвокаты не собирались сдаваться без боя. Они истребовали из архивов тысячи документов, подготовили благоприятные для обвиняемого расчеты доходов и расходов, публиковались памфлеты в защиту опального финансиста.

Эдуар Лакретей «Портрет Николя Фуке»

Несмотря на то, что специально «под Фуке» была создана особая Правовая палата из 28 судей, которых тщательно отбирали и инструктировали, судебный процесс шел «не гладко». В результате отпало обвинение в оскорблении величества: адвокаты Фуке убедили суд в том, что он планировал заговор не против монарха, а против Мазарини. Сумма предъявляемых злоупотреблений также сократилась, хотя и осталась внушительной. Все это повлияло на итоги голосования: девять голосов было подано за смертную казнь и 13 – за ссылку; конфискация имущества – само собой. Король был весьма недоволен и публично продемонстрировал это, применив «право монаршей милости» в обратную сторону: он заменил ссылку пожизненным заключением. Главный же урок, который извлек молодой король из процесса Фуке, – с судом надо работать еще плотнее или вообще не связываться, и при Людовике XIV пышным цветом расцвела практика lettres de cachet, королевских приказов о внесудебной расправе.

Тень «Железной маски»

Фуке ждала крепость Пинероль на границе Пьемонта. Там в весьма суровых условиях, без права свиданий с родными (правда, ему разрешили взять с собой слугу) он проведет полтора десятилетия. Известно, что в эти годы в Пинероле содержался секретный узник, которому запрещалось снимать маску. Правда, Фуке умер в 1680-м, а «Железную маску» видели на рубеже веков в Бастилии, но… Свинцовый гроб с телом Фуке выдали родственникам запаянным, а это всегда наводит на подозрения.

Его жизнь начиналась с суда и судом практически закончилась. Она напоминает движение маятника: от срединного благополучия к блистательным высотам и – в тюремную камеру. В назидание не любящему таких уроков потомству.

(судное дело о табаке, кореньях и травах, Русское царство, 1680)

Большинство судебных дел XVII века нам сегодня недоступны, так как не сохранились в архивах, да и далеко не во всех случаях велись подробные записи. Те же, что дожили до наших дней, предсказуемо не могут не поражать воображение архаическим языком и непривычными нам законами и обычаями. Но вот что удивительно: нередко они привлекают внимание схожестью происходившего с нынешними реалиями. Как будто не было трех с лишним столетий!

«…Прибрел я, сирота твой, на Белоозеро…»

«Царю государю и Великому князю Федору Алексеевичу, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, бьет челом сирота твой Белозерского уезда Заозерского стану волости Липина Борку Иванов крестьянина Елизарьева сына Коротнева, деревни Дорины Якушко Феоктистов. В нынешнем, Государь, в 188-м году марта в 18-й день (7188 год от Сотворения мира по старому летоисчислению, или 1680-й по петровскому. – А.К.) прибрел я, сирота твой, на Белоозеро с Новозерской ярманки и, будучи на Белоозере, пил на кружечном дворе, и, напився пьян, лежал пьян на кружечном дворе беспамятно, и в то число положил мне в зепь табаку нетертого неведомо кто; и того же числа, Государь, противо словесного извету иноземца новокрещеного Зинки Лаврентьева тот подкинутый табак у меня, сироты твоего, у пьяного вынел, и приведен я, сирота твой, с тем табаком пьяный в приказную избу и расспрашиван, и посажен в приказную избу за решетку, и сидя за решеткой, помираю голодной смертью. Милосердый Государь Царь и Великий князь Федор Алексеевич, Всея Великия и Малыя и Белыя России самодержец! Пожалуй меня, сироту своего, вели, Государь, по тому делу свой Великого Государя милостивый указ учинить, и меня, сироту своего, из-за решетки свободить, чтобы сидя мне, сироте твоему, за решеткою, голодной смертью не умереть. Царь Государь, смилуйся, пожалуй».