Лузерская лирическая повесть-размышление

Убедившись, что нет, негромко проговорила:

– Я подумаю.

Дальше до её дома шли молча.

…А уже следующим вечером, когда я возвращался с работы, проходя мимо её дома, увидел Таню на крыльце.

Она махнула мне рукой и проговорила:

– Зайди, пожалуйста, папа с мамой хотят с тобой поговорить!

Встретили меня радушно, с будущим тестем для начала выпили пива с воблой, после чего будущая тёща поставила на стол свежеиспечённые пироги с мясом, предложила вина, но я отказался, сославшись, что завтра на работу. Немного поговорили о будущем, но без особых расспросов. Во-первых, по-соседски обо мне они и так почти всё знали. Во-вторых – впереди ещё много возможностей всё разузнать.

Короче, в тот вечер, дойдя уже до своих родителей, я известил их, чтобы на субботу собирались в гости – невесту пропивать. Есть в деревнях такая традиция, которая в кругах великосветских обычно именуется помолвкой.

Ну а дальше начались хлопоты по поиску легковых машин для свадебного кортежа, непременно чтобы была хотя бы одна «Волга» (на тот момент – лучший отечественный автомобиль, а про иномарки на наших улицах тогда ещё даже не слышали). Не меньшими проблемой стали поиски разнообразных продуктов для свадебного стола, а также покупка колец, платья и прочих необходимых атрибутов.

И тут уж я постарался максимально использовать свои возможности, которые у меня – сотрудника районной газеты и члена бюро райкома комсомола – уже появились. И даже Ивана Ильича Смирнова использовал, с которым был хорошо знаком по комсомольским делам, и которого буквально за пару месяцев до того назначили председателем местного райпо, то есть райпотребсоюза. Для советского времени – должность великая, ведь теперь почти что все магазины района под его подчинением.

Всё, кажется, предусмотрели. Но в день свадьбы вдруг случился не просто дождик – настоящий ливень, так что в один из моментов «большой программы» пришлось невесту нести на руках через лужу.

Тогда ещё я это мог себе позволить. Был здоров и достаточно силён. И потом не раз вспоминал это занятное «приключение».

Потом была свадьба в единственном ресторане нашего райцентра, который, если по правде говорить, рестораном как таковым и не был. Так себе – столовка среднего пошиба с отвратным набором блюд. Но по субботне-воскресным вечерам, или по мероприятиям «особого» пошиба всё менялось удивительным образом. На столах появлялась довольно-таки вкусная еда, словно временно повара меняли, нанимая другого, по чисто вымытому и гораздо более освещённому залу начинали вальсировать официантки в белых передниках и даже играла приятная музыка из спрятанного где-то магнитофона.

Короче, свадьба удалась…

И всё там было. Как это и положено…

…И поздравления с нескончаемым «горько».

…И перепившиеся до блевотины родственники с обеих сторон.

…И тосты, и подарки, лучшим из которых стала служебная квартира, которую мне предоставила моя любимая работа.

…И даже драка в туалете, причём удивительным образом учинили её два охламона, которых ни одна из сторон своими родственниками или знакомыми не признала. Откуда они появились на нашей свадьбе – так и осталось загадкой.

И, кажется, всё было хорошо…

По крайней мере – в самом начале…

Первую брачную ночь мы провели в теперь уже нашей квартире, о которой я, если честно, уже знал заранее, задолго до свадьбы, и даже позаботился купить новую кровать, установив её посреди комнаты.

Другой мебели не было, но это не смущало. Тем более, кровать на тот момент была самым главным – другого интерьера на эту ночь нам и не требовалось. А всё остальное будет. Непременно будет!

Вот только удачи в совместной нашей жизни с молодой женой хватило ненадолго – на два с небольшим года.

Сначала мы притирались друг к другу. В новинку казалось то необычное состояние, в которое мы оба вдруг перешли из домов родительских в моё, пусть и служебное, но всё-таки отдельное жилище. Сделали небольшой ремонт, что-то из мебели прикупили, что-то перевезли из подаренного.

Но главное – каждый вечер «утопали в поцелуях», отчего скоро случилась у Тани задержка.

И душа возликовала, предчувствуя скорое отцовство. То есть теперь-то всё будет «как у людей».

Вот только беременность оказалась недолгой… На одиннадцатой неделе случилось обильное кровотечение и, хотя скорая прибыла довольно быстро, в больнице Тане ничем помочь не смогли.

Домой она вернулась на третий день.

Хмурая и вся на нервах.

Понимая её состояние, я сделал несколько попыток обнять, утешить любимую, но она со словами «Не надо!» отбрасывала мои руки. И смотрела на меня так, словно это я во всём виноват.

А когда через пару часов «в гости проведать» приехала тёща, наконец, понял – в чём тут дело.

Тёща, Лидия Никандровна, чуть ли не с порога принялась меня упрекать. Сначала негромко, потом чуть ли не до крика. Довёл, мол, доченьку до беды. В том смысле, что ей в таком состоянии беречься надо было, а я, такой-сякой, её работать по дому заставлял. Тяжёлого, к примеру, ей таскать и вовсе нельзя – и вообще…

И я от такого напора даже опешил, совершенно не понимая, про какое это «тяжёлое» она говорит, и что это за хозяйственная работа такая, выполнять которую я постоянно заставлял жену.

Никто ничего такого «тяжёлого» она не перетаскивала и не поднимала. По крайней мере, дома. Если только на своей работе – в швейном ателье – она что-то там подняла? Но я-то тут причём?

Впрочем, даже оправдываться было бесполезно…

Никого, кроме себя, Лидия Никандровна не слышала, да и слышать не хотела. Ей обязательно нужен был виноватый, и этим «во всём виноватым» она, конечно же, сразу определила меня.

Да и дочка, похоже, тоже.

А что уж там случилось между ними на самом деле, как они договорились против меня и почему, я так никогда и не узнал.

Да собственно и не пытался допытаться до истины.

Пожалуй, именно с этого момента, это если вести хронологию событий, между мною и Таней образовалась некая трещинка, сначала совсем маленькая, для окружающих почти незаметная, но которая постепенно расширялась и углублялась, пока не достигла размеров пропасти.

Да…

Именно тогда всё это и началось?

То самое, что, в конце концов, окончательно и бесповоротно разрушило семейную нашу жизнь…

Сначала я начал замечать растущую отстранённость Тани от меня и от нашего дома. Она стала приходить с работы гораздо позднее, чем было раньше, и зачастую по вечерам уходила то к одной подруге, то к другой – так говорила. Ну а более всего меня поражало неожиданно возникшее равнодушие к переустройству и обустройству нашей квартиры, о чём она ещё недавно так мечтала.

Поначалу она всегда искренне радовалась каждой покупке – будь то обеденный стол или полка для книг, пальто или сапоги, и искренне огорчалась, если что-то не получалось купить.

Помнится, подавленно сообщил как-то Тане, что по решению нашего редакционно-типографского месткома трёхстворчатый шкаф, который мне полагался по определённой заранее очереди, в этом году достанется нашему фотографу Гене Михалёву. Потому как у него второй ребенок родился и это внеочередное право на покупку будет ему подарком от всего нашего коллектива.

По сути же – именно от меня тот подарок. Потому что в этой ситуации оказываюсь крайним именно я…

Просто время было такое – и деньги вроде бы есть, и желание приобрести хорошую дефицитную вещь. Но за просто так ничего не купишь, даже порою самое необходимое, вроде шкафа трёхстворчатого. Обычного, в соседнем городе сделанного, а о заграничном и вычурном не мечтали даже.

И это самое простое иной раз покупали только по решению профкома или месткома, так сказать за выдающиеся заслуги перед организацией. В лучшем случае по очереди, что устанавливалась на несколько лет вперёд, в которой меня как раз и подвинули.

Короче говоря, делая это объявление, я основательно предполагал, что Таня сильно расстроится и даже накричит на меня за мою «ненастойчивость и мягкотелость» и прочие «несвойственные настоящему мужчине» качества.

А она:

– Ну ладно, в следующем году возьмём!

Спокойно так и безо всякой обиды. Словно и не она вовсе об этом шкафе мечтала, и не она долго выбирала в квартире место, где он будет стоять.

«Нет, явно что-то не то с ней твориться», – подумал я.

И, дабы прогнать зародившиеся сомнения, уже вечером решил проследить – что за подруги такие, к которым она повадилась ходить.

Если честно, мне было весьма неловко, немножечко стыдно и даже как-то противно осознавать, что занимаюсь таким делом – тайком слежу за любимым человеком, шпионю, грубо говоря. Но я, несмотря на эту «неловкость», всё же продолжал перебегать от угла одного дома к углу другого, скрываясь и отворачиваясь, чтобы не быть обнаруженным. и разоблачённым в своём шпионстве.

Однако все неудобства и неловкости с моральной стыдливостью вкупе улетучились разом, когда я увидел конечный пункт её путешествия.

Угловой дом с улицей Свердлова. Знакомое место!

Бывал я здесь, причём не так давно. За два дня до свадьбы младшей Таниной сестры – Галины…

Она довольно быстро после свадьбы старше нашла себе жениха. Витьку Сологубова – парня знатного и плечистого, на фоне братьев своих по телосложению самого видного. Он, пусть и младший, но выглядел среди низкорослых братьев почти гигантом. Они ему и по росту достигали лишь до плеч, а по широте плеч и бицепсам словно доходяги супротив исполина.

Витька накачал мускулы, с малых лет перетаскивая огромные и тяжеленные мешки с зерном и картошкой, которые в народе почему-то именовали кубинскими – наверное, от того, что в похожих мешках в пору развитого социализма с братской Кубы в СССР везли сахар. А ещё он в колхозной мехмастерской всяческие железяки перебирал, отцу помогая ремонтировать колхозные машины и трактора.

Это в отличие от старших братьев, которые более рыбалкой и мелким воровством промышляли…

А ещё он – единственный из братьев в тюрьме не сидевший. Окончив десятилетку, в лесотехнический техникум поступил и, получив диплом, тут же устроился автомехаником в местный леспромхоз. Старшие, кстати, тоже там, но обычными шофёрами. И даже не на МАЗах-лесовозах, где водилы хорошую деньгу «зашибают», а на ГАЗончиках пятьдесят вторых, развозящих по заказам обрезки досок и опилки с пилорам.

К тому же Витька первым из братьев женился.

А в этом угловом доме старший брат Андрей комнату снимал. После возвращения с зоны он ни в какую не захотел в родной дом возвращаться, дабы не выслушивать на свой счёт от матери постоянные упрёки «за дурость характера и непутёвость» да наставления разного рода.

Так и сказал:

– Это пускай Сана за двоих всё выслушивает, а я уж как-нибудь по этому поводу в сторонке постою.

Вот Сана (Александр), брат средний, всё и выслушивал… Впрочем, ему, возникало такое чувство, материны нотации были «по барабану». Непонятно даже слушал он их или просто кивал вечно пьяной головой.

Андрей, в отличие от плечистого Виктора, не обладал выдающимися буграми мышц, был худ и весьма сухощав. Но добровольно встречаться с ним в личном поединке я бы не советовал никому. Мышцы его словно целиком из жил состояли, были каменно-твердыми и немалая сила в этих руках содержалась. И сила эта без дела не пропадала. Поговаривали, что он в разборках местной шпаны не раз был замечен и новый срок по нему плачет…

Так неужели Таня на него клюнула? На его силу угрюмую… бандитскую?

Но нет, не Андрей, Сана входную уличную дверь открыл. И не просто открыл – ещё на пороге обнял Таню и прямо у меня на глазах целовать принялся.

Мою жену… И она не противилась…

Они, конечно, не знают, что я их вижу. Или знают и намеренно дразнят?

Да какая разница!

Первым порывом было выбежать из-за скрывающего меня угла двухэтажного дома и броситься с кулаками на обидчика. Но… Что-то меня сдерживало. Во-первых, я открывал своё инкогнито – то, что следил за ними, а это для интеллигентного человека, которым я себя считал с тех пор, как пошёл работать в редакцию, как-то неприлично. А, во-вторых, я никогда не считал мордобитие хорошим способом решать какие-либо конфликты.

Меня за это можно, конечно, назвать обыкновенным трусом. Но я рассуждал иначе: публичное мордобитие, конечно, по-мужски, но проблема останется и решать её всё равно придётся другими методами.

И я просто ушёл. А, вернувшись домой, первым делом, даже не разувшись, оставляя следы грязи и куски глины, на которые, впрочем, не обращал внимания, перенёс в общую кучу посреди большой комнаты все вещи, которые имели хоть отдалённое отношение к неверной благоверной. И, удостоверившись, что не забыл ничего, вытащил из-под кровати два пустых изрядно покрывшихся пылью чемодана и приступил к методичной укладке «тряпья» разных мастей. От блузок и трусов до кроличьей шубы, которую в своё время мы весьма неудачно купили на перроне станции с китайского поезда – у которой через неделю оба рукава отвалились, а когда их стали пришивать заново, стало ясно, что и все прочие части скреплены гнилыми нитками.

Туда же, в чемоданы, побросал поверх одежды разного рода духи, блёстки, помаду и тени, прочую так необходимую женщинам дребедень, с помощью которой они пытаются выглядеть красиво, скрывать какие-то изъяны, чтобы нравиться не только мужу, но и всем остальным. А если уж совсем откровенно – то вовсе не для мужа всё это, потому что муж в большинстве случаев никакого внимания не обращает – как выглядит жена в овощном магазине или на очередной встрече-попойке с ближайшими родственниками.

…Неожиданно выяснилось, что чемоданов не хватило. Слишком много накопилось барахла за время нашего совместного проживания.

Под кроватью же отыскал непонятно откуда у нас появившуюся холщовую сумку и достал из шкафа довольно прочный полиэтиленовый пакет. Упихнул не поместившиеся в чемоданы полотенца и платки-салфетки, клеёнки-солонки и солонки-перечницы и прочую «хренотень».

Выставил собранную поклажу за входной дверью.

И тут же наступило озарение…

Какой же я идиот!

Наспех одевшись, некогда за внешним видом наблюдать, срочно побежал в магазин. Хозяйственный… Который от квартиры буквально в двухстах шагах. Быстро побежал, со всех ног, потому что до закрытия оставалось совсем немного, а нужно обязательно купить новый замок и успеть поставить его на входную дверь.

И – собственно – таким вот образом провести жирную черту под неудавшейся нашей семейной жизнью…

Я как-то не задумывался – было ли у них что-то кроме поцелуев. Да мне наплевать и размазать на это. Полноценный трах или взаимное и полное страсти соприкосновение губ – какая в том разница? Всё равно это измена! Всё равно это означает, что моя жена более не желает быть единым целым со мной, со своим мужем, делиться радостями и горестями, создавать красоту и уют, поддерживать друг друга с трудную минуту и прочее, прочее, прочее…

А если так, то насильно удерживать её я не могу и не хочу…

Да, я идеалист, романтик, наивный поэт, если хотите… Что с того. Я такой, каков я есть. Меня не переделаешь. Да и не хочу я переделываться.

Сменив замок, я тут же начал пить стаканами, почти не закусывая. И – естественно – уже скоро зверски напился.

Благо назавтра была суббота – не нужно идти на работу.

Почти всё выпил, что было в доме – две бутылки водки, да ещё остаточек домашней настойки. То ли на рябине, то ли на бруснике. Хороший такой остаток, больше половины полулитровой бутыли.

Оставил лишь немного – на опохмел.

При этом запьянел не сразу, чему, впрочем, не удивлялся, сбрасывая это на стресс. Но потом «отрубился» разом… И свозь забытьё полусна и сивушного дурмана услышал тот самый стук – громкий и настойчивый – то и дело сменявшийся настоящим грохотом. Кто-то стремился сломать дверь, да только вот она оказалась довольно крепкой. А новый замок не поддавался старому ключу.

Потом всё стихло. И лишь ранним утром в субботу стук повторился… Уже не такой громкий, но не менее настойчивый.

Впрочем, дверь открывать я всё равно не собирался. Ни при каких обстоятельствах.

Так и лежал на постели в брюках и тех самых грязных ботинках, от которых по всей комнате ещё накануне остались следы. И в тёплом свитере, который уже изрядно пропах от пота и вонял, перебивая даже сивушный запах.

Тупо смотрел в оклеенный обоями и местами засранный мухами потолок и от нечего делать размышлял о превратностях бытия.

– Никита, – раздался голос за дверью, – Я знаю, что ты дома. Пожалуйста!… Открой! Нам надо поговорить…

Тяжело вздохнув, я все-таки поднялся и, шатаясь, подошел к двери. Но открывать не стал.

– Значит так, говорить нам не о чем… Завтра… точнее – послезавтра… Короче, – в понедельник, я иду в ЗАГС подавать заявление. На какой день развод назначат – сообщу.

Немного помолчал. Потом добавил:

– Все! Больше нам с тобою не о чем разговаривать!

Вот так… На похмельную голову решение приходит быстрее, чем на трезвую.

– Да что ты вообще такое надумал… Да как ты можешь? – Таня видимо собиралась что-то начать объяснять, но я тут же прервал её:

– Я сказал, что разговаривать нам больше не о чем. И слушать тебя, а тем более тебе отвечать, я не собираюсь… Всё!

Несмотря на тошноту и дикое отвращение даже к запаху спиртного, до краев налил в стопку настойки и залпом выпил. Думал, что вывернет наизнанку, но, удивительное дело, «легла ровно» и больная голова сразу немного прояснилась. Выпил ещё и вновь завалился спать, только теперь разделся до трусов. И проспал до самого вечера.

Вечером для интереса открыл входную дверь – чемоданов не было.

…На развод Татьяна пришла с фингалом под глазом. Как говорится, привет от нового мужа.

То, что они живут вместе, я уже знал. Бывшая тёща рассказала, когда я встретился с нею для разборов случившегося. На третий день после смены дверного замка… Таня ведь в тот памятный вечер вовсе не к родителям с жалобами и своим позором побежала. Чтобы там переночевать и чтобы её там пожалели. К нему, новому любимому. Родители и сами узнали об этом «вот-вот», и, конечно, во всём обвинили меня и только меня… Но мне на их обвинения было уже как-то наплевать.

– Вы ж без любви поженились, – кричала тёща, криком душа выступающие на глазах слёзы. – О чём только думали?!

Понятно о чём. Я чтобы жениться на более-менее подходящей девице, чтобы от меня мои родители, наконец, отстали. Ты же, тёщенька дорогая, дочку свою поскорее мечтала пристроить. А Таня откровенно боялась «в девках засидеться».

И все в итоге получили, что хотели. А если не срослось, так на то другая песня.

Что же касается, как я пережил это расставание, то, начиная со дня смены замка, пил почти трое суток. И спал…

А утром в понедельник грамотно опохмелился и после тщательного бритья обильно выросшей щетины обмазал морду одеколоном. Вовсе не для того, чтобы не было кожного раздражения, а чтобы отбить сивушный запах. И – отправился на работу.

Одеколон, кстати, не помог… Коллеги тут же стали посматривать подозрительно, а перед самым обедом Нина Ивановна, наш начальник отдела писем, вот уж сердобольная женщина, тихонько сказала:

– Ты бы отправлялся домой… Если редактор спросит про тебя, я скажу, что ушёл по делам в райком комсомола. А таким не светись – хуже будет.

– Спасибо… Да… Я, пожалуй пойду…

И пошел. И лёг спать. А выспавшись, первым делом нацарапал карандашом на листе бумаги:

В дыму дешёвых сигарет,

Уставив взгляд в жерло стакана,

Я слал проклятия в сонет

По поводу умершего романа.

Роняла мерзкий свет луна

В чернильные слова в листе бумаги,

И плакал дождь, бродивший у окна

По лужам полным скорбной влаги.

И что самое интересное, как только высохли чернила, в моей душе поселилось такое успокоение и душевное равновесие, что всё случившееся показалось естественным ходом событий и даже, более того, лучшим, что могло произойти.

А если бы я так и не узнал о том, о чём узнал? А если бы результатом предательства стало рождение ребёнка, ко мне никакого отношения ко мне не имеющего ребёнка?

Так это, наверное, хорошо, что всё так закончилось? И вместо печали в голове вдруг возникло некое злорадно-отпадно-лирическое настроение и, во вторник, по пути на работу в голове родились несколько необычные строки:

Когда ты смотришь на разлагающиеся трупы, то видишь только тлен.

Но ты глубоко заблуждаешься…

Животворящая сила навоза природе помогает возрождаться.

К чему? Почему? Это я и сам не понял. Родились – и всё! И название этому своему творению я придумал достойное – «Оптимистическое». А что? А почему бы и нет. Духу времени соответствует и на текущие вызовы отвечает вполне. И именно с той поры начал я активно писать стихи. От очень коротких:

«Как много в жизни идиотов я встречал – и молчал…»

до длинных, которые на страницу помещались с трудом:

Я свалился в бескрайнюю вечность,

В тонкий мир между белым и чёрным.

И увидел, как жизнь быстротечна,

И проникся, что алчность позорна.