Вдовий дом. Семейная сага о женской силе и стойкости

Бабушка протянула отцу корзину со снедью и сдержанно кивнула в ответ на благодарности. Соня навсегда запомнила её такой, как видела в последний раз перед отъездом – строгая, худая, затянутая в чёрный шёлк траурного платья, с идеально прямой спиной и тонкими, сжатыми в ниточку губами. Но глаза – большие, тёмные, без тени слёз, – были полны бесконечной боли и тоски. Миша стоял, вцепившись в бабушкину руку. Она присела, порывисто обняла его и поцеловала. Потом крепко прижала к себе Соню и быстро перекрестила.

– Держи, – она надела на шею девочки чётки, которые всегда носила на поясе. – И пусть Пресвятая Матерь хранит вас в пути.

Отец поклонился ей и подхватил багаж.

– Мы сядем в третий вагон, – коротко сказал он и шагнул вперёд.

Вагон был набит людьми. Кто-то молча смотрел в окно, кто-то шёпотом разговаривал. Соня устроилась у окна, прижалась лбом к стеклу. Она до этого никогда не ездила вторым классом. Отец сказал, что дорога долгая, надо экономить.

Поезд тронулся, и город медленно поплыл, танцуя в вокзальном дыму: знакомые костёлы, узкие улицы, дома. Казалось, что растворяется в воздухе сам запах Вильно – свечного воска, нагретого солнцем старого камня и ржаного хлеба.

За городом дорога стала другой. Леса, поля, покрытые лёгким туманом, где-то вдалеке расплывчатые белые пятна – коровы или овцы.

На станциях было многолюдно, все пытались пробраться к поезду, мелькали чёрные вдовьи платки и белые узлы, корзинки и тюки. Там и тут слышался детский плач, чьи-то причитания, просьбы, мольбы и ругательства. Беженцы проталкивались к поезду, передавали над головами детей. Соня один раз из любопытства заглянула в вагон третьего класса. Там было ещё теснее, чем у них, во втором; пахло махоркой, луком и пóтом, а на жёстких деревянных лавках совсем не было мест – люди стояли в проходах, сидели прямо на полу.

Поезд часто останавливался и подолгу стоял – пропускал военные эшелоны, как объяснил папа. Он как будто не находил себе места: выходил за водой, возвращался, молча протягивал ей и Мише кружку. Мишка надкусил румяное яблоко, положенное бабушкой, но есть не стал. Отец не выбросил надкушенное, а убрал в корзину.

– Папа, а ты видел войну? – спросил Миша однажды.

Отец долго смотрел в пустоту, а потом ответил, словно бы нехотя:

– Видел.

И больше ничего не добавил.

Дорога заняла несколько дней. До Москвы они добрались поздно вечером и снова окунулись в шумную толчею вокзала – людское море, которое выплескивалось на городские улицы. Переночевали в гостинице, а наутро снова двинулись в путь. Поездом доехали до Симбирска. Здесь уже было гораздо спокойнее. Тихая и неспешная провинциальная жизнь ничем не напоминала о том, что где-то вдалеке – война. Поезд шёл почти без остановок до их станции, а от неё нужно было ехать на телеге.

Соня никогда раньше не ездила на таком транспорте. Телегу трясло по разбитой дороге, и их с Мишей подбрасывало на тюках мягкого сена. Лошадь перебирала копытами, а Соня укуталась в пушистую шаль и смотрела на ясное глубокое небо – совсем не похожее на Либавское.

Ближе к ночи они добрались до деревни, которая встретила их тёмными окнами изб. Ветер здесь не пах морем. Самым ярким был густой дух свежего навоза, но через некоторое время он почти перестал ощущаться, и Соня почувствовала аромат печёных яблок, тину с реки и тёплый, уютный запах хлеба.

Возница остановился возле одной из изб. Отец постучал в дверь.

После долгой паузы лязгнул засов, и в полосе света появилась молодая женщина в белом платке. Она, щурясь от огонька керосиновой лампы, которую держала в руке, смотрела на отца, словно пытаясь вспомнить что-то, и вдруг с визгом:

– Сабир! Сабиржян! – бросилась к нему на шею. – Проходите скорее, – она отошла, впуская их.

– Шакур! – позвала она, обернувшись. – Ты только посмотри, кто приехал!

Соня с Мишей шагнули в избу. Тёплый свет керосиновой лампы выхватил из темноты низкие потолки, деревянные лавки вдоль стен и большой стол, покрытый вышитой домотканой скатертью.

Женщина в белом платке, которая встретила их на пороге, оказалась сестрой отца, тётей Лейлой. В комнату вошёл мужчина с окладистой бородой, в ватном халате и тюбетейке – её муж, дядя Шакур, как быстро шепнул папа. Они с папой обнялись, похлопав друг друга по спине. Послышался топот босых пяток, и из-за занавески показались несколько коротко стриженых мальчишеских голов, – но Шакур сурово свёл брови, и мальчишки исчезли. Соня огляделась. Изба была просторной, перегороженной пополам занавеской. В углу стоял большой сундук, покрытый узорчатым ковром.

Тётя Лейла говорила быстро, на непонятном языке, и Соня ничего не могла разобрать, но по тону чувствовала, что им очень рады.

– Сабиржян, – повторяла женщина, обнимая отца. Она перешла на русский:

– Сколько лет прошло! А это твои дети? Ай, какие красивые!

Отец кивнул, он выглядел немного смущённым. Соня впервые услышала это имя – Сабиржян. До этого он всегда представлялся русским именем Савелий, и она даже не подозревала, что у него есть другое имя. Это было так странно…

– Садитесь, садитесь, – торопила тётя Лейла, усаживая их за стол. – Голодные?

Соня шмыгнула на лавку, Миша примостился рядом. Запах свежего хлеба наполнял комнату, и Соня только сейчас поняла, как от голода сводит живот.

Тётя Лейла быстро накрыла на стол. На скатерти появились тарелки с печёными яблоками, тёплый хлеб, который она ловко вынула прямо из печи и порезала крупными кусками, небольшая миска с мёдом и треугольные пирожки, которые тётя назвала смешным словом, похожим на каучуковый мячик – «эчпочмак». Рядом поставила кувшин с молоком и чайник с горячим чаем.

– Ешьте, ешьте, – торопила она, усаживая гостей за стол. – Это пока всё, что есть, но завтра приготовлю что-то вкусненькое, для особенных гостей, – и она потрепала Мишу по волосам.

Соня с Мишей с жадностью набросились на еду. Запечённые в меду яблоки были вкуснее, чем сахарные рожки из магазина господина Вильде в Либаве, а ведь вкуснее их нет ничего на свете! Хлеб – такой тёплый и мягкий, что таял во рту, как нежнейший бисквит.

Отец молча отломил краюху хлеба и налил из кувшина молоко, но есть не спешил. Он смотрел на тётю Лейлу и дядю Шакура, и в его глазах светилась благодарность.

– Спасибо, – тихо сказал он. – Мы можем остаться на несколько дней?

Тётя махнула рукой.

– О чём ты спрашиваешь?! Мы же семья!

Мама приехала только через несколько месяцев. Всё это время Соня и Миша помогали папе устроиться в новом жилище – им стала старая изба с покосившимся крыльцом и провалившейся крышей. Дядя Шакур и другие мужчины деревни приходили на подмогу, тётя Лейла убирала, мыла и стряпала, учила этому Соню – теперь им нужно было как-то обходиться без помощи кухарки.

Соня ждала маму и почему-то верила, что, когда она приедет, всё станет по-прежнему: они вернутся в Либаву, и по мостовой будут грохотать телеги, с моря будут доноситься крики чаек, а на праздники можно будет поехать к бабушке в Вильно и гулять по тихим улочкам, слушая звон костёльных колоколов. Или пусть даже не вернутся – когда мама приедет, всё-всё будет по-другому. С мамой даже их эта старая избушка будет светлой и уютной!

Тёплым апрельским днём, когда снег уже почти растаял, а небо было голубым, словно миски на кухне тёти Лейлы, во двор въехала телега. Мама сидела на узле из старых простыней, поджав ноги и держа в руках небольшой узелок. Одета она была в простое дорожное платье, а на голове вместо шляпки был белый платок – совсем как у женщин, которые жили в деревне. Лицо её было усталым, серым, словно с него стёрли краски, под глазами залегли тени. Она обняла Соню и Мишу и слабо улыбнулась.

– Я не смогла ничего продать, – тихо сказала она отцу. – Дом не вернуть. Всё, что я смогла сделать, – это выручить немного денег за вещи и мебель. Немного дала мама, но она тоже сейчас почти бедствует.

Мама протянула папе узелок и расплакалась – горько и безнадёжно. Папа обнимал её и шептал что-то ласковое, а Соня растерянно смотрела на них – она никогда не видела маму плачущей. Мишка тоже ничего не понимал, но на всякий случай разревелся в голос.

Мама тут же взяла себя в руки и улыбнулась своей почти что обычной улыбкой:

– Ой-ой, что за сырость мы тут развели? Ну-ка, показывайте, как вы тут без меня устроились!

Я сидела возле коробки, перебирая в пальцах чётки. Время провалилось куда-то в чёрную дыру, перестало существовать. Я едва дышала, чувствуя, как вещи и фотографии, которые я рассматриваю, разговаривают со мной. Словно я слой за слоем углубляюсь в историю – как археолог, которому найденные артефакты пересказывают забытые судьбы своих владельцев.

Продолговатые белые бусины, потемневшая от времени цепочка и крестик. Уже нет в живых никого, кто читал молитвы, прикасаясь к этим бусинам. Кто шептал над ними в самые безнадежные минуты свои просьбы, поверял свои надежды…

Я допила давно остывший чай и бережно завернула чётки в бархатную тряпицу, потом положила в потёртый кожаный мешочек и убрала в деревянную шкатулку с резным узором. В детстве обожала с ней играть, представляя, что это сундук с сокровищами. Так и есть.

Я достала из шкатулки обломок карандаша. Самого обыкновенного, сточенного сантиметров до пяти. Вслед за ним вытянула маленький серебряный медальон в форме сердечка. На крышке – полустершаяся гравировка и крохотный зелёный камешек. Поднесла медальон к глазам и прищурилась, пытаясь разобрать буквы. Внутри были мутные фотографии, на которых едва угадывались черты…