Амана звали Эйхман. Психология небанального убийцы

Представляется, что, разбирая в том или ином отношении работу «Эйхман в Иерусалиме», не может не возникнуть ощущение того, что эта тема для Х. Арендт имела глубоко личный смысл – и не только в научном плане, а в личностном, затрагивающем проблемы самого автора, ответом на которые в определённом смысле и была эта и другие работы. Во всяком случае, можно увидеть её духовные поиски, которые, вероятно, заключались в её, скорее всего, бессознательной и нерезультативной самоидентификации. Должно быть, ей было трудно примириться, понять или принять то, что она в изгнании, а другие остались. В Германии остались те, кто был родственен ей по духу, науке, мировоззрению. В её судьбе произошло расщепление, с которым она, как можно судить по её трудам, не примирилась. В привычной обстановке, в окружении немецкой интеллектуальной элиты она занималась философской наукой со своими учителями Мартином Хайдеггером [Martin Heidegger][40] и Карлом Ясперсом [Karl Theodor Jaspers][41]. В иммиграции же её занимали другие проблемы. Будучи философом по образованию, в последние годы своей жизни она так себя не именует. Фактически она пишет работы в области политологии и философские труды, смыкающиеся с психологией. «Эйхман в Иерусалиме» в большой мере является практическим или даже иллюстративным приложением к её фундаментальному труду «Истоки тоталитаризма». Личность Эйхмана для неё во многом подобна лабораторному препарату, который она изучала, не имея адекватных инструментов исследования, разве что кроме собственного разума, опирающегося на созерцание, могущего исказить действительность. Как известно, не только в физике, но и в психологии работает принцип неопределённости Гейзенберга. Речь, по сути, идёт о том, что в процессе психологической диагностики возникает пара «психолог и обследуемый субъект», зачастую опосредованная соответствующими инструментами, или тестами. Взаимодействие в этой диаде неизбежно приводит к взаимовлиянию, т. е. результаты тестирования зависят от названного взаимодействия. В нашем случае Х. Арендт, наблюдая Эйхмана, изучая связанные с ним материалы, так или иначе вносила в своё представление о нём свой личностный контекст.

Скорее всего, Х. Арендт не согласилась бы с таким суждением, но в её позиции по отношению к Эйхману, к еврейскому вопросу в целом проглядывает личная трагедия, связанная с её еврейством. Ведь именно её принадлежность к гонимой нации стала причиной её вынужденной разлуки с Германией, расставания с любимым учителем Мартином Хайдеггером, который был её научным руководителем. Между ними образовалась пропасть, возникшая потому, что он сблизился с нацистской идеологией. Как известно Хайдеггер после прихода нацистов к власти вступил в нацистскую партию, стал ректором своего Фрейбургского университета. После войны Хайдеггера за его пронацистскую деятельность даже на время отстранили от преподавания. Х. Арендт оправдывала своего учителя, рассматривая его сближение с нацизмом как ошибку – иными словами, не как преступление.

Многие из тех, кто участвовал в дебатах по поводу книги Х. Арендт, отмечают её сочувственное отношение к Эйхману. Она говорит о юридических ошибках в организации судебного процесса, о том, что Эйхман был неправильно осуждён, что он был неправильно понят, что ему просто «не повезло»… По-видимому, есть нечто, что позволяет говорить о некой связи между этими личностями, столь разными и непохожими, до некоторой степени антиподами. Но также можно предположить, что личностных различий между ними меньше, чем общих черт. Наверно, даже можно было бы обозначить их в одной плоскости как жертву и палача. Понятно, что в этом можно усмотреть намёк на «стокгольмский синдром»[42], который, кстати, до некоторой степени может служить объяснительным принципом отношения Арендт к Эйхману.

Для Арендт Эйхман являлся простым чиновником, служакой, для которого главным было выполнение приказа, полученного свыше. По её мнению, Эйхману было важно хорошо выполнить то, что ему вменили в обязанность, а содержание того, что он должен был делать, не играло особой роли. Из её заключения, сделанного на основании наблюдений в ходе судебного процесса, следует, что уподобиться Эйхману при определённых обстоятельствах может каждый. Фактически этот вывод был сделан на материале допросов Эйхмана на процессе. Опубликованные протоколы досудебных допросов в ходе следствия (следователь полиции – капитан Авнер Лесс)[43] говорят о том, что сам Эйхман продвигал именно ту идею, что он человек маленький, винтик в огромной машине и не может нести ответственность за результаты своей деятельности. Настоящим ответчиком за уничтожение шести миллионов евреев в концентрационных лагерях, газовых камерах, замученных, расстрелянных и умерших от голода и болезней, по мнению Эйхмана, является только один человек – руководитель Национал-социалистической немецкой рабочей партии, рейхсканцлер, фюрер и верховный главнокомандующий вооружёнными силами Германии, вождь немецкого народа Адольф Гитлер.

Х. Арендт уклонилась от всестороннего анализа личности Эйхмана, построив своё суждение о нём на весьма зыбкой почве – своём восприятии обвиняемого, сформированном в ходе судебных заседаний и при прочтении протоколов его допросов. Строго говоря, её наблюдение за процессом было поверхностным – большую часть процесса она отсутствовала. Она находилась на первом заседании 11 апреля, а 10 мая была уже в Базеле. Её не было на перекрёстном допросе прокурора Г. Хаузнера. Арендт пропустила дебаты, в которых участвовал Эйхман. Складывается впечатление, что её недолгое присутствие носило необязательный характер. Она отметилась на процессе, вероятно, заранее сформировав своё видение Эйхмана. Разумеется, поведение Эйхмана в ходе процесса менялось соответственно ситуации, что она не смогла увидеть. Её представление об Эйхмане было отрывочным, а недостающие элементы она восполняла своим воображением или даже заранее сформированным образом Эйхмана. При написании отчётов из зала суда Арендт пользовалась стенограммами. Нет сомнения, что живую речь, эмоциональные реакции участников процесса и зрителей не вмещает в себя сухая стенографическая запись. В силу этого, по существу, Ханна Арендт не была свидетелем процесса, наблюдавшим его вживую. Строго говоря, её книга скорее является художественным или философским произведением, а не документальным отчётом о происходящем в зале суда, каковым она и должна была быть.

При описании личности Эйхмана, к сожалению, Х. Арендт не избежала искушения подогнать факты под свои взгляды и представления или же (что также возможно) воспользоваться фальсифицированной информацией, предоставленной недобросовестными источниками. Она, конечно, знала о привлечении психиатров в качестве экспертов к судебному процессу, что было необходимо для удостоверения вменяемости обвиняемого. Однако и ей было важно получить доказательство не столько его пригодности к участию в суде, сколько его нормальности. Эйхман обязан был быть нормальным, чтобы соответствовать тому образу, который вписывался бы в концепцию «банальности зла». Вероятно, этим объясняется её ремарка о том, что полдюжины психиатров признали его нормальным. Один из них, по её словам, воскликнул: «Во всяком случае, куда более нормальным, чем был я после того, как с ним побеседовал!»[44] В то же время известно, что в ходе судебного процесса Эйхман был в контакте только с одним психиатром, Шломо Кульчаром[45], который проводил психологическое тестирование. К счастью, каждый эпизод процесса и досудебное расследование были строго документированы, хотя на момент написания книги «Эйхман в Иерусалиме» некоторые материалы и были закрыты для публики. Но всё же это не повод для фантазий, которые не являются столь уж безобидными.

Для Х. Арендт было совершенно ясно, что Эйхман – субъект с весьма скромными мыслительными способностями, которого по ходу изложения она наделяет соответствующими эпитетами: «клоун», «хвастун», «грешил бахвальством», «не способен взглянуть на что бы то ни было чужими глазами», «не способен мыслить», обладал «дырявой памятью». Обращала она внимание и на его низкий интеллектуальный и образовательный уровень. Однако «Критику чистого разума» И. Канта Эйхман читал, да и книгу Т. Герцля «Еврейское государство» – тоже, цитировал наизусть страницы из книги Adolf Böhm «Die Zionistische Bewegung»[46] [ «Сионистское движение»]. Пытался учить идиш и иврит. Писал методические пособия по еврейскому вопросу для коллег по службе и читал лекции. Как с этим быть?..

Х. Арендт называет Эйхмана ужасающе нормальным! При этом такое определение имеет для неё коннотацию характеристики человека, принадлежащего к низшим классам. Чувствуется даже некоторая брезгливость по отношению к Эйхману, связанная не с его преступной деятельностью, а с принадлежностью к презираемому классу. Понятно, что в рамках своей концепции Арендт не считала и не могла считать Эйхмана чудовищем, евреененавистником, человеком с потенциалом агрессивности, требующим разрядки. Для неё, вероятно, было немыслимым предположение о том, что Эйхман находится на противоположном полюсе по знаку, но не по значимости, – т. е. в некотором смысле является равным ей.

На основании чего Х. Арендт пришла к таким выводам? Она пишет о том, что читала все официальные документы процесса: стенограммы заседаний, распечатки магнитофонных записей досудебных допросов – в начале своей книги она перечисляет десять источников, использованных ею в процессе подготовки[47]. Свои выводы Арендт строила на материалах, которые судебные власти направляли представителям прессы. Из этих материалов видно, что Эйхман представлял себя в соответствии со своей линией защиты как обычного и даже маленького человека – того, кто выполняет чужую волю. Именно в этом он сумел убедить Х. Арендт, но не суд. Кроме того, Арендт была знакома, как видно из текста её книги, с опубликованной в конце 1960 года в двух номерах американского журнала «LIFE»[48] историей жизни, рассказанной самим Адольфом Эйхманом, которая лишь в малой степени отвечает аргументам в пользу подхода Х. Арендт.

Те материалы, где содержатся высказывания Эйхмана, она подвергла критике. Строго говоря, она им не доверяла, поскольку, по её мнению, он был хвастуном и обманщиком. Кстати, об этом говорили и его бывшие сослуживцы. Однако следует ли делать вывод о том, что Эйхман таковым был и в ходе судебного процесса? Он не мог не понимать, что решается вопрос о его судьбе, жизни или смерти. Разумеется, по всей видимости, он произвольно или непроизвольно пытался произвести хорошее впечатление на судей своей готовностью к сотрудничеству. Основной линией его поведения было стремление убедить всех в том, что он не может быть обвинён в инкриминируемых ему преступлениях, так как только выполнял приказы, которые ему отдавали настоящие виновники тех ужасов[49], за которые его судят. В своей книге Х. Арендт утверждает, что, кроме желания двигаться вверх по карьерной лестнице, у Эйхмана не было и следов антисемитизма или психологической ущербности личности. Подзаголовок книги отсылает читателя к идее «банальности зла», и это выражение приводится в качестве финальных слов последней главы. Так, Арендт приводит слова Эйхмана, сказанные им во время судебного процесса, которые демонстрируют отсутствие какого-либо пристрастия его к проводимым им преступным деяниям, отсутствие какой-либо меры ответственности за содеянное: ведь он лишь «делал свою работу»; «он выполнял свой долг»; «он не только повиновался приказам, он повиновался закону».

То, что он совершил, было признано преступлением, так сказать, в ретроспективе, сам же по себе он всегда был законопослушным гражданином, поскольку приказы Гитлера, которые он исполнял с присущим ему рвением, имели в Третьем рейхе силу закона.[50]

Разумеется, Х. Арендт – не адвокат Эйхмана, и даже считала справедливым смертный приговор ему. Но в её словах слышится, как ни странно, сочувствие к обвиняемому, который был доставлен в суд нелегитимным способом, нарушившим суверенное право Аргентины, и вина которого состоит в принципе только в том, что он был хорошим исполнителем преступных приказов. Своей точкой зрения Арендт преподносит совершенно иной взгляд на нацизм, деятелями которого являлись не чудовища в человеческом обличье, а нормальные в своей заурядности люди.

Такой подход достаточно современен, что не означает, конечно, того, что с ним следует согласиться. По сути, она говорит о том, что базовые генетические и психофизиологические характеристики не оказывают практически никакого влияния на поведение людей. Определяющее влияние, как следует из её рассуждений, играет социальная среда. Именно эта среда повинна в том, что совершаются любые преступления, и даже такие чудовищные, как геноцид целого народа. Понятно, что деяния Эйхмана выглядят вынужденными, как действия послушного закону, действующему в нацистской Германии, бюрократа. Понятие индивидуальной ответственности нивелируется, поскольку подчинение закону гарантирует безопасность в конкретной социальной среде. Брать на себя ответственность, что-то решать самостоятельно становится нецелесообразным, невыгодным, несущим опасность наказания за ненадлежащее исполнение приказов и указаний. Доминирует при этом… можно, конечно, сказать: чувство коллективизма, но, по сути, – стадное чувство. Личность при таком взгляде на природу вещей всецело зависит от той среды, в которой родилась, живёт, действует. Таким образом, все люди тождественны друг другу: и нобелевский лауреат по физике, и чернорабочий, и балерина, и шофёр… Просто они оказались в определённом месте в определённое время… И из этого следует маниакальное стремление изменить несовершенный мир, в котором далеко не каждый становится Стивом Джобсом или Илоном Маском. Весьма соблазнительно переустроить мир так, чтобы бездельники и лодыри или неспособные к наукам учились в Кембридже и Оксфорде, свято веруя в то, что им удастся достигнуть вершин науки. Увы, в большинстве своём эти фантазии невыполнимы, недостижимы… Но ростки подобных мыслей можно видеть и в логике, которую демонстрирует Х. Арендт. Кажется весьма прогрессивной мысль о всеобщем равенстве, но следует раскрыть это понятие. Согласно Всеобщей декларации прав человека[51], «Все люди рождаются свободными и равными в своём достоинстве и правах», но никто не может, будучи в здравом уме и твёрдой памяти, декларировать равенство задатков, способностей, свойств темперамента и характера. Рождаются люди с разным генетическим багажом. Закономерно при этом рождение и гениев, и злодеев, а то и гениев злодейства. Однако попытки уравнять неуравниваемое не прекращаются, несмотря на то, что история уже показала, к чему это приводит. Но уроки истории как раз и заключаются в том, что их не учат, и с некой периодичностью приходится вновь садиться за парту и заново осваивать пройденный материал. За примерами далеко ходить не надо. Те, кто знаком с жизнью в ушедшем в небытие Советском Союзе и его историей, знают, к чему привели абстрактные призывы к равенству: к диктатуре, насилию над личностью, попранию человеческой свободы и прав. Ну, а если обратиться к такой классической модели свободы, равенства и братства, которую представила Великая французская революция (1789), то известно, что её итогами в немалой степени явились массовые казни с применением гильотины, изобретённой в то самое революционное время.

Обсуждая книгу «Эйхман в Иерусалиме», приходится всё время делать оговорки, поскольку нет уверенности в том, что замеченные неточности или фальсификации фактов, которые действительно имеют место, сделаны Х. Арендт намеренно. При этом она не снимает с обвиняемого вину за злодеяния, в которых он участвовал, и на тезис Эйхмана о том, что он был только винтиком, задаёт вопрос о его индивидуальной ответственности, который мог бы задать суд: «А почему, с вашего позволения, вы стали этим винтиком или продолжили им быть при таких обстоятельствах?»[52]

Х. Арендт не воспринимала Эйхмана как человека интеллектуального и образованного, который, например, знаком с философией. Однако в своих заметках он упоминал не только Канта, но и Ницше, Платона, Шопенгауэра и даже еврея Спинозу, ему было знакомо имя современного ему Мартина Хайдеггера (учителя Х. Арендт). Как мы знаем он «университетов не заканчивал», но многое осваивал самостоятельно. Тюремщик отмечал работоспособность Эйхмана, который в камере постоянно писал. На известных фотографиях из зала суда видно, что на столе, за которым он сидит в своей бронированной стеклянной клетке, большая стопка книг и документов. Следователь [Авнер Лесс], который допрашивал его в общей сложности около 300 часов, описывал его как «человека, сделавшего себя сам, с хорошими знаниями, очень умного, очень умелого… Он склонен прислушиваться к форме, которую принимает мой вопрос, и соответственно приспосабливается к нему».[53] Философия, по мнению Эйхмана, должна быть этнической. Она должна была обосновывать его действия, которые следуют внутреннему императиву, а не только приказам извне. Ему важно было дать обоснование морали, которая предполагает презрение ко всем другим человеческим существам, за исключением тех, к кому принадлежит и он, относящийся к высшей расе. Такая позиция, несомненно, оправдывает – в его собственных глазах – всю его человеконенавистническую деятельность. Поэтому совершенно не случайно его обращение к философии, как бы не шло это вразрез с оценкой его интеллигентности Ханной Арендт.

Напрашивается также вопрос, не подменяет ли Х. Арендт понятия образованности, культурности (в смысле владения информацией в областях искусства, обществоведения, политики) понятием умственных способностей? Прямо говоря в одном из интервью, что Эйхман дурак[54], она подчёркивает его низкий общий культурный уровень, отсутствие столь возлюбленной ею интеллигентности и употребляет по отношению к нему такой термин как «безмысленность»[55]. Но, как говаривал в мои университетские годы профессор, читавший курс высшей нервной деятельности: «И среди профессоров есть дураки, а какой-то крестьянин с ничтожным образованием может быть умён». Понятно, что вопрос в определениях. Вполне вероятно, что понимание Х. Арендт понятий, которые являются прерогативой психологической науки, отличается от определений, существующих в своём разнообразии, в рамках психологии, что не отменяет её возможной начитанности в области психологии. В глаза бросается тот непреложный факт, безусловно, противоречащий логике Х. Арендт, заключающийся в том, что Эйхман руководил немыслимым по своим масштабам производством смерти, беспрецедентным не только в смысле цели, но по географии, по сложнейшей логистике требующим координации и согласования деятельности с властными и исполнительскими структурами в разных странах Европы, оккупированных нацистской Германией. И, судя по результатам, он справлялся со своими обязанностями весьма и весьма успешно и, даже, как жутковато это ни звучит, творчески с точки зрения поставленной перед ним задачи, такой, как он её понимал. Он был близок к окончательному решению, к ликвидации биологической базы еврейства. Мог ли он быть недалёким, глупым? Ведь для того, чтобы достичь результатов, которыми он гордился или бахвалился, отправив на тот свет миллионы человеческих душ, без сомнения, надо являться как минимумом хорошим менеджером. По словам одного из ниспровергателей Х. Арендт, Эйхман был «человеком исключительной энергии, искушённым в искусстве коварства и обмана, умным и компетентным в своей области, целеустремлённым в своей миссии сделать Европу свободной от евреев (judenrein) – короче говоря, человеком, который идеально подходил для того, чтобы быть куратором большинства разделов нацистской программы уничтожения евреев».[56]

Если говорить об интеллектуальном уровне верхушки нацистской иерархии, то, как ни удивительно для некоторых, он был выше и существенно выше среднего уровня. Так, например, психологи оценивают IQ[57] Адольфа Гитлера как равный 125–141. В 1945 году американский армейский психолог Густав Гилберт [Gustav Gilbert], – который был свидетелем на процессе Эйхмана в Иерусалиме, – проводил психологическое обследование главных нацистских преступников на Нюрнбергском процессе. Одним из тестов, используемых им, был интеллектуальный тест Wechsler-Bellevue. Как результат тестирования подсудимых получены такие величины IQ[58]:

1. Шахт, Ялмар[59] 143

2. Зейсс-Инкварт, Артур[60] 141

3. Геринг, Герман[61] 138

4. Дёниц, Карл[62] 138

5. Папен, Франц фон[63] 134

6. Редер, Эрих[64] 134

7. Франк, Ганс[65] 130

8. Фриче, Ганс[66] 130

9. Ширах, Бальдур фон[67] 130

10. Риббентроп, Иоахим фон[68] 129

11. Кейтель, Вильгельм[69] 129

12. Шпеер, Альберт[70] 128

13. Йодль, Альфред[71] 127

14. Розенберг, Альфред[72] 127

15. Нейрат, Константин фон[73] 125

16. Функ, Вальтер[74] 124

17. Фрик, Вильгельм[75] 124

18. Гёсс, Рудольф[76] 120

19. Заукель, Фриц[77] 118

20. Кальтенбруннер, Эрнст[78] 113

21. Штрейхер, Юлиус[79] 106

Глядя на этот впечатляющий список оценок умственных способностей злодеев, возникает ощущение, что выражение злой гений имеет под собой реальную основу. К сожалению, я не располагаю оценкой IQ Эйхмана. Однако можно не без основания предположить, что она также была выше среднего уровня. Заслуги Эйхмана не были оценены желанным для него званием по меньшей мере штандартенфюрера (полковника)[80], но, судя по тому, что он с начала своей карьеры в СС главным образом занимался «одним делом», – еврейским вопросом, – дорос до начальника отдела IV-B4, подчинялся высшим лицам в нацистской иерархии (Генриху Мюллеру[81], Генриху Гиммлеру[82], Рейнхарду Гейдриху[83], Эрнсту Кальтенбруннеру[84]) – он был в нацистской машине истребления на своём месте, и далеко не винтиком, а скорее неким механизмом, способным принимать самостоятельные решения.[85] А поскольку высшие лица в нацистской иерархии имели высокоразвитые умственные способности, то нет сомнения и в том, что они подбирали подобных себе по уровню интеллекта подчинённых.[86]

Было бы опрометчиво говорить о неспособности Эйхмана мыслить. Он неоднократно проявлял изобретательность и находчивость в различных ситуациях. Так, по мере приближения советских войск к Будапешту немецкая артиллерия, позиции которой располагались рядом со станцией трамвая в восточной части города, осталась без снарядов. Боеприпасы находились в нескольких километрах от последней остановки трамвая на запад. Эйхман предложил генерал-майору Августу Зеендеру [August Zehender] «создать живую цепь из евреев, чтобы нести снаряды из склада и загружать их в трамваи на конечной станции на западе. Трамваи могли перевозить их через центр Будапешта к восточному концу линии, где его собственные подразделения могли переместить их на линию фронта». Идея Эйхмана сработала. Живая цепь длиной 6 или 8 километров переносила снаряды от депо до станции. Затем десятки трамваев, один за другим, мчались через Будапешт, чтобы встретить людей Зеендера на востоке. Орудия открыли огонь.

Однако самым впечатляющим примером умения мыслить стратегически является уход Эйхмана от преследования, осуществление обманных манёвров и распространение ложных слухов (например, о бегстве на Ближний Восток), эмиграция в Аргентину и жизнь в этой стране-убежище для многих нацистов. Причём, если бы не амбиции Эйхмана, стремление к публичности, желание оправдаться и стать глашатаем обвинения «ложных богов», предавших его, он мог бы спокойно умереть в своей постели – может быть, и не забытый своими жертвами и их потомками, но не найденный и не казнённый.

Вероятно, вольно или невольно Х. Арендт подгоняла образ Эйхмана под свою теорию, создавая клише злодея нового времени. В погоне за парадоксальной идеей Арендт не останавливается перед прямой фальсификацией фактов, приписывает Эйхману те черты, которые отвечали её концепции «банальности зла». Строго говоря, несмотря на то, что она выступала в своих публикациях как философ, интеллектуал, исследователь, с точки зрения методологии она оказалась совершенно беспомощной, хотя роль журналиста, весьма субъективно освещавшего процесс, она могла исполнять, если качество её репортажей удовлетворяло редакцию, пославшую её с этой миссией. Как известно, роль журналиста заключается в том, чтобы добывать и передавать информацию своей публике, давать как можно более всестороннее освещение затрагиваемых тем, а дело других, тех, кто получит этот материал, – анализировать, делать выводы. Что же случилось с Х. Арендт? Она вышла из роли. Все, кто обращаются к её работе, забывают, что её роль была журналистской, и только. И с этой ролью она не справилась. Она взялась интерпретировать обширный материал, который оказался у неё в руках, но распорядилась им не в поисках истины, а в интересах своей теоретической конструкции.

Одним из грехов Эйхмана Х. Арендт называла бахвальство, в качестве примера которого привела высказывание Эйхмана, в котором он выразил удовлетворение от сознания того, что «пять миллионов врагов рейха уже умерли, как животные».[87] Тем самым эти миллионы погубленных человеческих жизней он записал на свой счёт. А может быть, это не только хвастовство, но и гордость за «хорошо выполненную работу»? Трудно отрицать то, что он приложил свою руку к уничтожению миллионов евреев, был в числе тех, кто руководил этим преступлением против человечности. Мнение Х. Арендт выглядит довольно волюнтаристским, не подкреплено никакими доказательствами. Впечатление от Эйхмана у Арендт могло сформироваться под влиянием восприятия его как сидящего под стеклянным колпаком с неблизкого расстояния и в профиль. Да и наблюдение она вела не очень долго, поскольку посетила только несколько судебных заседаний. С точки зрения Арендт Эйхман был несомненной серостью; в нём, по её мнению, скорее можно было заподозрить не монстра, а клоуна.