Амана звали Эйхман. Психология небанального убийцы

Мгновение спустя в дверь постучали. Там стоял эсэсовец, схватил меня за руку и потащил на улицу.

Я всё время спрашивал: «В чём проблема? Пожалуйста, не тяните, я могу идти…»

Он продолжал чуть не тащить меня к машине с флажками на передних крыльях. Я стоял перед молодым офицером, когда он откинулся назад, улыбаясь. Его лицо выглядело знакомым, но я не узнал его.

Его улыбку сменил сердитый взгляд, когда он сказал: «Ты не помнишь меня – важный еврей».

Я признался, что не узнал его.

Он поднялся со своего места, подошёл к другой машине, жестом приказал эсэсовцу посадить меня в машину, затем вернулся к своей машине. Мне сказали, что этим офицером был Адольф Эйхман.

Примерно через полчаса мы подъехали к дому на окраине города. Эйхман вышел из машины, вошёл в здание и исчез. Через несколько мгновений эсэсовец жестом показал мне выйти из машины и последовать за ним.

Он провёл меня через ту же дверь, через которую прошёл и Эйхман. Внутри мы прошли через два других дверных проёма. Солдаты с винтовками охраняли каждый вход и выход.

Оказавшись в третьей комнате, мы вошли в огромную комнату. Это был офис Эйхмана. Он сидел за огромным столом из красного дерева, а на стене позади стола висела большая фотография Гитлера. По два солдата стояли у каждой двери, пока Эйхман отдавал приказы стоявшим перед ним эсэсовцам.

Он выкрикнул ещё один приказ одному из охранников у двери, и дверь распахнулась. Пятеро солдат привели двух мальчиков. Одному было тринадцать лет, а другому около восьми. Другой охранник вошёл из другой двери с маленьким семимесячным младенцем, который всё время хныкал. И ребёнок, и мальчики выглядели так, как будто они месяцами не ели полноценного обеда.

Эйхман повернулся ко мне и сказал: «Ты запомнишь меня после этого дня».

Затем он приказал одному из эсэсовцев «преподать этим евреям урок».

Я понятия не имел, что имел в виду Эйхман, но позже узнал, что два мальчика ударили одного из солдат, когда солдат ударил старую женщину прикладом своей винтовки.

Два мальчика молча стояли в ожидании своей участи. Один из эсэсовцев вынул изо рта сигарету и направился к восьмилетнему мальчику. Двое других эсэсовцев схватили мальчика и протянули ему руку на столе.

Затем эсэсовец прижал зажжённую сигарету к руке мальчика, и воздух наполнился запахом горящей плоти. Мальчик кричал, но сигарета была крепко прижата к его руке. Мальчик мотал головой во все стороны, его лицевые мышцы напряглись от боли.

Минуты через три ребёнок потерял сознание. Сигарету вынули, и один из солдат вынес мальчика из комнаты. Другой подросток попытался отодвинуться от своего охранника, но его удерживали.

Один из эсэсовцев щёлкнул огромной зажигалкой на столе Эйхмана и приставил иглу для обивки мебели к пламени. Он держал её там, пока игла не засветилась. Затем он подошёл к тринадцатилетнему мальчику и воткнул ему иглу в глаз. Ребёнок не потерял сознание, но продолжал кричать, когда его выводили из комнаты.

Эйхман откинулся на спинку своего огромного кожаного кресла и удовлетворённо улыбнулся. «Ты меня не забудешь, – мягко сказал он. – Ой, не бойся, мы не причиним тебе вреда. В конце концов, ты важный еврей», – с издёвкой добавил он.

Затем Эйхман повернулся ко мне и сказал: «Евреи – это бич земли. Их надо уничтожить. И единственный способ уничтожить их – это уничтожить всех молодых. Старые уничтожат сами себя».

Затем Эйхман кивнул другому эсэсовцу и указал на хныкающего младенца. Эсэсовец в нерешительности подошёл к ребёнку, нерешительно посмотрел на него, затем заговорил заикаясь.

«Простите, – он повернулся к Эйхману, – но я не могу. Это всего лишь младенец…!»

Лицо Эйхмана покраснело от гнева. «Немедленно доложи своему капитану».

Когда эсэсовец повернулся к двери, Эйхман сказал: «Но сначала подожди. Ты должен научиться не быть мягким – в конце концов, это всего лишь еврей».

Эйхман встал со своего места, расстегнул кобуру пистолета (рассказчик назвал тип оружия – Люгер) на ремне и, улыбаясь, подошёл к ребёнку.

Он повернулся ко мне и сказал: «А теперь смотри – ты никогда не забудешь меня, важный еврей».

Он прижал дуло пистолета к голове младенца и не раздумывая нажал на курок.

«Вот как надо это сделать». Он обратился к эсэсовцу: «Теперь иди и покажись своему капитану. У меня есть кое-что для тебя, что укрепит твои нервы».

Он держал пистолет так близко к голове младенца, что кровь забрызгала его пистолет. Заметив кровь, он бросил пистолет одному из своих эсэсовцев и сказал: «Почисти это» – и, указывая на кровь, которая покрыла пол, добавил: «И уберите этот беспорядок».

Затем он повернулся ко мне и сказал: «Мясом этого ребёнка будут кормить моих собак, а кости будут измельчены, чтобы сделать мыло и удобрения».

Мне удалось вырваться из-под стражи и броситься к Эйхману. Проворный, как кошка, он схватил ещё один пистолет, лежавший на его столе, и ударил меня по голове.

Меня вытащили из кресла, отвели к машине и отправили в Освенцим.

«Добро пожаловать в ваш новый дом, – насмешливо сказал один из мужчин, сидевших рядом со мной. – Тебе не будет одиноко – твоя жена и дети пробыли здесь почти час».

Позже я узнал, что он был прав. То, что мою жену, сына и дочь загрузят в печи концентрационного лагеря Освенцим, было лишь вопросом времени.

Я написал премьер-министру Давиду Бен-Гуриону, что готов добровольно дать показания на суде над Эйхманом; снова встретиться с этим палачом и сказать ему: «Этот важный еврей никогда тебя не забудет».

Эта жуткая история почему-то не появилась вместе с её источником на суде в Иерусалиме. В противном случае – если бы она заслужила доверие – она свела бы на нет все спекуляции на тему банальности зла. Как же к ней относиться? Поведение Эйхмана, с моей точки зрения, согласуется с аналитическими данными его психологического обследования в период проведения следствия в рамках подготовки судебного процесса. Действительно, здесь мы видим и садизм, «смертоносную ментальность» (по Л. Зонди) в действии; и самолюбование своей жестокостью, т. е. нечеловеческой силой, попирающей всевозможные моральные устои; и – пренебрежение к чужой жизни, отсутствие милосердия и снисхождения не только ко взрослым, но и к детям и даже младенцам. Так что с точки зрения логики вышеприведённая картина вполне укладывается в представление о личности злодея. Но было ли всё так, как описано, неизвестно. В то же время, чтобы нафантазировать подобное, надо обладать чудовищным воображением…

Эйхман вместе с Гёссом проработал все детали процесса[179]: от встречи прибывающих в Освенцим жертв оркестром узников в полосатых пижамах до отправления их на «санитарную обработку», умерщвления газом, отправки трупов в крематории и периодической замены команды уборщиков, которых отправляли по тому же маршруту. Эти уборщики не участвовали в умерщвлении своих собратьев, но после нескольких недель такой работы они отправлялись вослед им. Гёсс отмечал, что Эйхман не жаждал поменяться с ним местами, но был одержим идеей уничтожения евреев: «Без сожаления и хладнокровно мы должны завершить истребление как можно быстрее».

Эйхман отвечал за весь технологический процесс: не только за доставку до ворот лагерей смерти обречённых, но и за их последние в жизни шаги до газовых камер и крематориев. К сожалению, гитлеровская машина зачастую работала без письменных распоряжений. Другими словами, не оставляла улик, словно заранее предчувствуя, что призовут к ответу. Большую роль имели устные приказы и чутьё на невысказанные пожелания начальства. У Эйхмана эта функция была развита необычайно сильно, тем более что у него не существовало противоречий с намерениями высших лиц рейха.

Вначале тех, кто был приговорен к смерти в Освенциме-Биркенау, расстреливали в Брезинском лесу. Эйхман сказал Гёссу во время одного из своих официальных визитов в Освенцим: «Мы ожидаем большого количества людей, и технически будет очень сложно прикончить их, расстреляв. Крики женщин и детей мешают эсэсовцам в их действиях и доставляют неудобства».

Несмотря на всю свою занятость – Эйхман был очень ответственным и занятым службистом – он находил время, чтобы насладиться хорошим вином и уделить внимание женщинам, романы с которыми были практически обязательным атрибутом его разъездной жизни. Но также в его службе имелись дела, которыми он занимался не афишируя их. Так, он имел отношение к программе эвтаназии, которой подвергались и немецкие граждане, признанные неполноценными. В рамках этой секретной программы и были разработаны эффективные методы умерщвления людей, отсюда пошло использование автофургонов, в которых убивали людей угарным, выхлопным газом, а также более производительным средством – газом циклон Б. Есть основания полагать, что Эйхман знал о проведении чудовищных медицинских экспериментов над заключёнными. А в деятельности Страсбургского анатомического института, который занимался изучением человеческих черепов, он принимал участие, снабжая так называемых экспериментаторов жертвами, которые содержались в специальном лагере с газовой камерой, в соответствии с заказами – например, требовались скелеты и черепа «еврейско-большевистских комиссаров».

Прибытие Эйхмана в марте 1944 года в Будапешт знаменовало фактически последний этап его миссии в окончательном решении. Можно сказать, что деятельность в Венгрии в определённом смысле была вершиной его карьеры. Его поведение отличалось открыто проявляемой агрессией в адрес евреев, достигающей прямо-таки маниакальной силы. Он грозил покончить «со всей еврейской грязью Будапешта». Угрожал убить «друзей евреев», таких, как «еврейский пес Валленберг»[180]. Выход Эйхмана на сцену в последнем акте страшной войны был явлением, когда он сбросил все маски. Не было смысла играть в дипломата с еврейскими функционерами. Дело шло к развязке. Многие из его коллег и начальников начали подумывать о своей возможной судьбе после крушения нацистской Германии. Нацисты стали готовить варианты на случай поражения, в чём уже мало кто сомневался. В это время появился проект «Кровь за товары». Попытки выторговать себе лучшие условия на возможных переговорах с союзниками по антигитлеровской коалиции вызвали, по всей видимости, распоряжение Гиммлера о приостановке депортации евреев в лагеря смерти. Нацистский режим медленно, но давал задний ход. А Эйхман, словно не замечал разрушительных процессов в руководстве рейха, неумолимой тенденции к военному краху, продолжал упорно реализовывать свою задачу, которая, как стало очевидным, имела глубокий личностный смысл – истребить как можно больше евреев. В этой ситуации трудно в нём увидеть «канцелярскую крысу», «убийцу за письменным столом». Он вышел из-за стола, чтобы обречь на смерть тех, кому удалось дожить до этого момента, но не посчастливится пережить войну.

Примечания