Дождись меня в Неаполе

– Лидия, пожалуйста, не опоздай к Дженнаро, у него все расписано по минутам. Твои мерки я ему отправила, он все делает с точностью до миллиметра, но хотя бы пара примерок не помешает. Ты должна быть у него в пять.

А я и забыла, что в Неаполе все решается лично. Если мне нужны бананы, я иду к Пеппино, продавцу фруктов, к Микеле – за газетами, к Лелло – за мясом, а к Дженнаро, портному, – за платьем.

– Не беспокойся, как раз перехвачу чего-нибудь – и сразу к нему.

– Да, Чиче, не волнуйся, дома все готово. Надеюсь, что Феличе заехал к Маурицио в колбасную лавку, ведь уже три часа. Не хочешь зайти к нам и перекусить? – вмешивается мама.

– Спасибо, тетя, но мне надо еще закончить пару дел. И потом, ты же помнишь, на обед у меня обычно батончик.

Мама не отвечает, но я уже знаю, что она хочет спросить у нее марку этих самых протеиновых батончиков, чтобы потом накупить побольше и засунуть мне в чемодан. Мама мечтала бы иметь такую дочь, как Чиче. Мы прощаемся с Аличе и сворачиваем на виа Томмазо Каравита. Это я настояла, чтобы она высадила нас раньше, а не у самого дома, – мне хотелось хоть немного пройтись по улице, где я родилась и выросла. Она осталась точно такой, как я ее помнила, – Неаполь действительно не стареет. Несмотря на то что с двух сторон она переходит в крайне оживленные части исторического центра: с одной стороны в виа Толедо, с другой – в пьяцца Монтеоливето, – их хаос никогда ее не затрагивал. Те немногие, кто сюда заглядывает, похоже, не спешат, а машины вообще проезжают раз в сто лет. Окажись Неаполь под водой, исторический центр был бы бурной рекой, а виа Каравита – ее безмятежным притоком, где нет стремнины или опасных волн.

В детстве я гордилась тем, что живу здесь, и, если кто-то с высокомерным видом заявлял, что не слышал про эту улицу, у меня был готов ответ: «Как же так, она же такая известная! Де Сика снял там эпизод для “Золота Неаполя”![19] Знаете особняк, из которого сбегает Сильвана Мангано? Он находится на виа Каравита, номер четырнадцать. Примыкает к папиной антикварной лавочке, под номером двенадцать».

А прямо перед нашим домом под номером десять стоит мужчина с полными пакетами в руках.

– Папа! – Я бегу ему навстречу. Мы обнимаемся, чемодан и пакеты падают на землю. Прижимаюсь к его груди и вдыхаю запах сандала и кожи.

Наконец я чувствую себя дома.

– Я взял тебе проволу[20], а еще там была «пармиджана»[21] только что из печи, и я прихватил тебе порцию. Ох, вот сейчас твоя мама услышит – она-то приготовила тебе припущенные фриарьелли[22].

От переполняющей нежности мне хочется обнять его снова: ради меня он не стал подчиняться маминому кулинарному диктату.

– Паола, ты езжай на лифте, я тебе туда чемодан поставлю. А мы с Лидией поднимемся пешком.

Переступаю порог дома, снимаю босоножки – и ощущение прохладных каменных плит под ногами сразу приносит облегчение. Поднимаю вещи на второй этаж, в свою комнату. Она тоже совсем не изменилась: те же постеры фильмов с Леонардо Ди Каприо из моей юности и почтовые карточки над изголовьем кровати. С балкончика открывается вид на исторический центр города, а также на огромную зеленую крышу базилики Санта-Кьяра. Мою руки в своей крошечной ванной и смотрю в зеркало. И то, что я вижу, мне не нравится. Сейчас я – поблекшая копия себя прежней. Глаза у меня были светлые, но сейчас покраснели – из-за кондиционера в поезде и перепадов температур, видимо, полопались капилляры. Хорошие глазные капли, конечно, справятся, а вот волосам вряд ли что поможет: из-за влажности пряди с новым медно-каштановым отблеском вспушились, несмотря на тонны спрея, который я попросила нанести в парикмахерской.

Желудок снова сжимается, наверняка от голода. Провожу по лицу мокрыми руками и пытаюсь улыбнуться, но лучше от этого не становится.

Медленно спускаюсь по лестнице на кухню, где уже очень мило накрыт стол. Бежевая льняная скатерть, фарфоровые тарелки с кобальтово-синей каймой, оставшиеся от бабушки, – их мама достает по особым случаям, – серебряные столовые приборы, которые папа купил за несколько лир на блошином рынке во Флоренции, – все это сразу дарит ощущение уюта.

А еще на столе подставки под стаканы, отличительная черта моей семьи. Они есть всегда, даже если на них водружают пластмассовые стаканы, переработанные из баночек из-под «Нутеллы».

– Папа, ну как ты? – спрашиваю я, беря себе горбушку деревенского хлеба. Моя любимая часть: больше хрустящей корочки и мало мякиша.

– Прекрасно, солнышко. Как здорово, что ты приехала, – слегка утомленно отвечает он, налив себе привычный бокал «Альянико»[23]. Это вино он пьет, сколько я себя помню.

– Ты в свой магазинчик не идешь? – спрашиваю я, закинув в рот первый кусочек проволы. Невероятный вкус, который я успела забыть. Тошнота постепенно отступает.

– Сегодня вечером я не работаю, заходил утром – надо было наложить последний слой лака на картину. Но я бы хотел, чтобы мы вместе потом туда заглянули – я ее тебе покажу. Теоретически она готова, но я не уверен в цветах – кажется, с небом у меня вышла почти катастрофа, нужно твое мнение. Если что, еще успею поменять. Что скажешь?

– Если опоздаю на примерку платья, Аличе меня убьет! Зайду к тебе после портного, ладно?

– Ну конечно, тем более что к Дженнаро тебя везу как раз я – он должен расставить мне пиджак. Я его не надевал с твоей церемонии вручения дипломов. Не знаю, может, твоя мать тоже захочет поехать.

Она угрюмо молчит. Похоже, воодушевление папы ее раздражает. Ее-то я не спросила, как дела, – возможно, потому, что уже знаю ответ.

– Тот самый пиджак? – уточняю, развеселившись. – Неужели! Папа, я же получила диплом пятнадцать лет назад!

– Имей в виду, тот костюм все еще сидит на мне превосходно, брюки как влитые. Я же заказал его у портного, помнишь? Цвет «лондонский смог», в котором я буду выглядеть даже элегантнее брата!

– Не преувеличивай. Уже представляю дядю Джанни, одетого с иголочки. Он выглядит безупречно независимо от повода, – замечаю я, добавив к сыру кусочек запеченного баклажана.

– Ну конечно, дорогая Лидия, когда есть деньги, в том нет сложностей.

В этом вся моя мать. Завидует, как и всегда.

Мы с папой замолкаем, он тихо смотрит в опустевший бокал, от хорошего настроения не осталось и следа. Потом он поднимает голову, мы переглядываемся, и он мне подмигивает. Я искренне улыбаюсь, и на его губах тоже появляется улыбка.

– Я минут на десять прилягу, и выходим, хорошо, Паола? – говорит папа. Она в ответ бормочет что-то непонятное.

Поднявшись, через секунду он закрывает глаза и прислоняется к столу.

– Папа, все в порядке? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Да-да. Резко встал, и вино ударило в голову.

Он идет к выходу и кажется мне внезапно постаревшим. Сколько я уже не была дома? На меня накатывает грусть, и впервые я благодарю Аличе за то, что притащила меня сюда. Я скучала по папе. Так всегда случается: когда я рядом с ним, то ощущаю, как мне его не хватает, но вдали – нет. На расстоянии чувства притупляются, километры действуют как обезболивающее. Возможно, потому-то я так не хочу сюда возвращаться: этот город расцарапывает раны, мучает тебя. Заставляет посмотреть в лицо тому, что ты видеть не хочешь.

Чтоб тебя, Неаполь.

3

– Лидия, какая ты стала красавица!

– Ах, Дженнa’, вы говорите это всем, уж я-то знаю!

Дженнаро, портной, – уже практически член семьи: еще моя бабушка Лидия ходила за «красивыми нарядами» к его отцу. Она могла месяцами питаться хлебом с луком, экономить на всем, но одеваться у портного.

Унаследовав мастерскую, Дженнаро сумел сохранить неаполитанскую традицию, добавив, однако, в нее капельку современности. Но в какой-то момент этого ему показалось мало, и он понял, что надо расширять кругозор. Он вышел из своей зоны комфорта, как сегодня говорят гуру мотивации и коучи, и поступил подмастерьем к великому Аттолини[24], где и научился секретам неаполитанского портновского искусства.

Обстановка в его ателье не изменилась, но при этом не кажется старомодной. Во всем чувствуется завидное трудолюбие, которое идеально сочетается с ангельскими манерами хозяина.

– Начнем с вас, синьор Феличе, а потом перейдем к Лидии? Пиджак вышел просто превосходно. – На шее у него висит портновский сантиметр, а сам он улыбается, поглядывая сквозь очки на орлином носу.

– Ах, конечно. Самое лучшее, как десерт, оставляем на потом, да? – Отец надевает пиджак, застегивает пуговицы и смотрится в зеркало, а я думаю, как он красив. Несмотря на возраст, небольшой живот и залысины.

– Или как горькую настойку, – сквозь зубы цедит мама, думая, что никто ее не слышит.

– Ничего и менять не нужно! Сидит как влитой, – замечает Дженнаро.

– Вы просто волшебник! – восклицает папа, довольный.

– О, не преувеличивайте. Это еще что! А теперь очередь настоящего шедевра. Лидия, ты готова?

Дженнаро возится с ключами и, наконец найдя нужный, открывает занимающий всю стену шкаф.

Это Аличе захотела подарить мне платье. Когда она позвонила по видео сказать, что они с Грегорио женятся, и показала помолвочное кольцо с бриллиантом в три карата, то сразу же попросила стать главной подружкой невесты. Рядом с ней ждал ответа и ее будущий муж, так что отказаться не получилось.

– Главная подружка ближе всего к невесте, но обязанностей свидетельницы у нее нет! Ты довольна? – объясняла она моей не совсем убежденной физиономии, пока я размышляла, какую бы отговорку придумать и за сколько времени можно увильнуть от этой пошлости. Разве нет какого-то возраста, с которого законом запрещено быть главной подружкой невесты? Сорок лет – разве не достаточный повод для вежливого отказа?

– Платье я тебе закажу у Сарли, вместе со своим. Я сама все организую, пришли мне мерки и ни о чем не беспокойся. Тема свадьбы – «кино», и тебе выпал «Завтрак у Тиффани»… Но так как черное на свадьбы не надевают, платье-футляр Одри Хепберн выбрать нельзя. Так что мы используем главный цвет ювелирного дома! Скажи, гениально?

Возражать я не могла и поставила лишь одно условие: если мне и суждено получить платье цвета «Тиффани»[25], то пусть его сошьет Дженнаро. Тут я на уступки бы не пошла.

Аличе была только счастлива выполнить мое требование, а я, отправив ей мерки, судьбой платья больше не интересовалась. Еще и потому, что, по ее словам, оно задумывалось сюрпризом.

И вот настал момент узнать, что же я надену завтра. Мне немного любопытно, хотя в глубине души я не чувствую ничего – потому что надену его лишь раз, а затем оставлю в доме родителей, сяду на поезд до Триеста и забуду про эту свадьбу. В точности как и про предыдущие две.

– Ну вот, наконец! Смотрим? – Дженнаро с гордостью выносит чехол с платьем и из нас всех выглядит самым радостным. Медленно расстегивает молнию, и когда я вижу, что внутри, то не верю собственным глазам. Это платье из шелка и шифона в стиле ампир, с круглым вырезом в обрамлении крошечных кристаллов, из-за чего оно как будто светится. На бирюзовый цвет «Тиффани» нет и намека, платье жемчужно-серое, элегантное и сдержанное.

Notes